Текст книги "Марвуд и Ловетт. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Эндрю Тэйлор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 145 страниц)

В затянутом тучами небе над крышами домов напротив вился дым из труб и от костров, разведенных среди развалин. Видимо, после того, как я вошел в дом, поднялся ветер: полосы дыма тянулись на восток.

Я заметил с другой стороны переулка какое-то движение. Я разглядел нищенку, как всегда сидевшую под аркой. Мелькнуло что-то светло-серое. Она жестом подзывала меня к себе.

Я медленно прошел по мостовой, перешагнул через сточную канаву и склонился над старухой.

– Что вам нужно? – спросил я. – Я уже дал вам пенни. Больше вы от меня сегодня ничего не получите.

В сумеречном свете я разглядел, что глаза нищенки открыты и она смотрит на меня. Старуха что-то тихонько пробормотала скрипучим голосом.

– Я вас не слышу, – с раздражением произнес я.

– Вас ищут какие-то люди.

Меня бросило в дрожь. Все-таки холодный сегодня ветер.

– Что за люди?

– Откуда мне знать, господин? Трое мужчин. Спрашивали, видела ли я, как вы заходили в дом Квинси.

– С чего вы взяли, будто они искали именно меня?

– Они описали вашу наружность, господин. Тощий, как спица, бледный, как привидение. И вашу одежду тоже. А еще им было известно, когда вы должны прийти.

– Где они сейчас?

– Не знаю. Ушли туда. – Старуха указала на север, в сторону Мургейта.

– Вы это точно помните?

– Я слышала, как они решили идти обратно вдоль стены.

Весьма разумно, особенно в столь поздний час. Дорога вдоль стены Сити расчищена и относительно хорошо освещена, и народу там всегда много. Я и сам хотел идти домой этим путем, а не пробираться через развалины.

– Как выглядели эти мужчины?

Вместо ответа она вытянула руку и сложила ладонь ковшом. Получив свои шесть пенсов, старуха ответила:

– Один из них – здоровенный детина. В темном плаще и черной шляпе.

От таких примет мне никакой пользы.

Шагая на запад по Колыбельному переулку со свертком под мышкой, сверху прикрытым моим новым зимним плащом, я попытался насвистывать. Этим я желал показать, что у меня ни забот ни хлопот. Один Бог ведает, кого я хотел обмануть. Возможно, себя.

Значит, мужчины пошли на север к стене Сити. Как только скроюсь из поля зрения старухи, поверну обратно на юг, а потом пойду на восток к не тронутым Пожаром воротам Бишопсгейт. Портшез или наемный экипаж там найти легко. Конечно, я буду вынужден пойти на разорительные траты, зато вернусь в Савой в полной безопасности, не боясь слежки.

Однако придется смириться с тем, что первая часть моего путешествия будет малоприятной. Эти улицы Лондона превратились в лабиринт из закопченных обломков. В сгущавшихся сумерках среди них можно было спрятать целый полк.

С каждой минутой становилось все темнее. Под ногами хрустели валявшиеся в грязи угли. Звуки моих шагов казались мне удивительно громкими. Я всегда воспринимал уличный шум как должное: грохот, повышенные голоса, стук копыт, крики – на все это я не обращал внимания. Однако здесь тишина была физически ощутима, далекий звон колоколов и стук колес между воротами Бишопсгейт и Мургейт ее только подчеркивали.

Я уже хотел выйти из Колыбельного переулка и углубиться в лабиринт из руин, но застыл на месте от внезапного звука: что-то маленькое и твердое подпрыгивало, ударяясь о булыжники мостовой, казалось, чья-то нога пнула камешек. Я вгляделся в темноту, но не увидел ничего, кроме разрушенных зданий и темнеющего пасмурного неба.

Я застыл, считая секунды. Вот прошла минута, и вся моя смелость испарилась. Скорее бы выйти на свет, к людям. Я повернул назад.

Меньше чем в трех ярдах от меня стоял высокий крупный мужчина в темном плаще и шляпе. В одной руке у него была дубина, вторая сжимала рукоятку кинжала.

У меня за спиной послышались шаги. Я обернулся, чтобы встретить новую угрозу лицом к лицу. Путь к отступлению преградили двое мужчин. Тот, что ближе, был маленького роста и держал закрытый фонарь. У второго, покрупнее, на поясе висела шпага – когда он шагнул вперед, ножны ударились о кусок кирпичной стены.

– Посветить на него, ваше высокородие?

– Нет, я вижу, что это он.

С этими словами из темноты возник Эдвард Олдерли. Из-за отсутствия одного глаза лицо этого человека казалось кривым, будто у чудища из ночного кошмара.

– Добрый вечер, Марвуд.

Похоже, нас кто-то выдал. Госпожа Олдерли вне подозрений. Ей невыгодно рассказывать кому-то о встрече, которую она сама же устроила. Но угрюмая горничная или лакей, сопровождавший карету, в которой я вчера говорил с их госпожой, могли нас подслушать.

Мысли стремительно неслись вперед. На Боу-лейн я не воспринял Эдварда Олдерли всерьез, посчитав его хвастливым забиякой, испорченным отцовским богатством. Но похоже, я недооценивал этого человека. Ему – или его отцу – ничто не мешало подкупить слуг госпожи Олдерли, чтобы те шпионили за хозяйкой.

Я остро осознавал собственную уязвимость. Если Олдерли – отец или сын – хотели побеседовать со мной наедине, в Уайтхолле меня найти нетрудно. Но вместо этого молодой Олдерли подстерег меня здесь. Ни одного прохожего. Он и его люди вооружены, а я беззащитен. Трое против одного, и все три противника выше и мускулистее меня. Мало того – при мне тот самый серый плащ, который Эдвард Олдерли вчера отыскал на Примроуз-хилле.

– От холода околеть можно, – произнес Олдерли. – Пройдемся до ворот Мургейт и найдем таверну с теплым очагом.

Таверна располагалась у стены Сити. Мы с Олдерли сидели наверху, в большом зале для чистой публики, за столом у окна с видом на улицу. Его люди ждали у подножия лестницы, охраняя единственный выход.

Я положил сверток на стол. Эдвард тут же впился в него взглядом.

Постепенно я начал успокаиваться. Здесь светло, шумно, вокруг много народу. Пахло табаком, специями и алкоголем. Этим троим трудно будет удерживать меня против воли в общественном заведении.

Олдерли сам отпил большой глоток и подлил мне еще, прежде чем я успел притронуться к своей чаше.

– До того как стать женой отца, мачеха была замужем за сэром Уильямом Квинси, – медленно начал Эдвард. – Слышали о нем? Когда король находился в ссылке, сэр Уильям оказал ему много услуг, а до того верно служил отцу нынешнего монарха. Вот почему его величество так добр к вдове Квинси.

Я кивнул. Не мое дело рассуждать о том, что у королевской доброты могут быть и другие причины. Я отпил чуть-чуть вина.

– Эта женщина многое вынесла, – продолжил Олдерли. – Сэр Уильям был весь в долгах. А потом ей пришлось сорваться с места и отправиться с ним за границу. Не говоря уже о том, что мачеха ухаживала за Квинси, когда тот болел, но в конце концов недуг убил его. – Тут Олдерли постучал пальцем по виску. – Бедняжка так и не оправилась, хотя со стороны кажется, будто с ней все благополучно. Она стала пугливой, Марвуд, ей приходят в голову дикие фантазии, однако все это лишь игра ее больного воображения.

– Прискорбно слышать, сэр. Но зачем…

– Я предупреждаю вас, чтобы вы были настороже. – Маленький темный глаз пристально глядел на меня. – В последнее время у госпожи Олдерли много огорчений. Сначала убийство нашего слуги Лейна, потом злодейское нападение, совершенное на меня в моей же спальне. К тому же мачеха скучает по моей кузине – та уехала в деревню. Ну а теперь убийство бедного сэра Дензила привело мачеху в такое смятение, что мы опасаемся за ее рассудок. Короче говоря, не верьте всему, что рассказывает вам эта бедная женщина. У нее бывают припадки, во время которых ее охватывает беспричинный страх: ей повсюду мерещатся заговоры и козни. – Олдерли вытер губы тыльной стороной кисти. – Так что она вам сказала?

Я пожал плечами:

– Не понимаю, о чем вы, сэр.

– Зачем она вас позвала? – В голосе Олдерли прозвучало раздражение. – Догадываюсь, что мачеха не в первый раз назначила вам встречу. – Он ткнул пальцем в узел. – Что тут у вас? Она вам что-то передала?

– Это мой старый плащ, я собирался отдать его в починку. Если хотите, можете взглянуть.

Я начал разворачивать сверток, показывая Эдварду складку грязной серой шерсти. В зале было темно, и прислужники зажгли свечи. Я рассчитывал на то, что цвет ткани будет казаться намного темнее, чем при дневном свете на Примроуз-хилле.

Но Олдерли уже нетерпеливо отмахивался:

– Так чего хотела мачеха?

– Спрашивала, удалось ли нам что-нибудь выяснить об убийстве вашего слуги, сэр. Я о Лейне. Господин Уильямсон велел мне оказать ей любезность. Встретиться в Колыбельном переулке предложила госпожа Олдерли – видимо, не хотела тревожить вашего отца.

Эдвард налил себе еще вина и откинулся на спинку скамьи, размышляя над моими словами.

– Ну и как, удалось вам что-нибудь выяснить?

– Нет, сэр, ничего.

Олдерли осушил чашу до дна. Достав кошелек, он вытряхнул оттуда золотую монету, бросил ее на стол между нами и пододвинул ко мне.

– Если мачеха снова пожелает вас видеть, сообщите мне, Марвуд. Договорились? Это для ее же блага.

Я глядел на монету:

– Да, сэр.

– Пришлете мне записку в Барнабас-плейс. – Олдерли поднялся из-за стола и замер, чуть покачиваясь и глядя на меня сверху вниз. – Я щедро отблагодарю вас за услугу. Но я не прощаю тех, кто берет мои деньги и не исполняет обещанного.

Эдвард Олдерли отвернулся и нетвердой походкой побрел к лестнице. Я накрыл соверен ладонью и придвинул монету к себе.

В Савое отец сидел со свечой и читал Библию. Когда я вошел в гостиную, он даже не поднял головы. Набросив серый плащ на спинку кресла, я ждал, прекрасно зная, что в такие моменты ему нельзя мешать.

Вскоре отец с улыбкой поглядел на меня.

– Хорошая новость, Джеймс, – объявил он. – «Тогда возвысил царь Даниила, и дал ему много больших подарков, и поставил его над всей областью вавилонской и главным начальником над всеми мудрецами вавилонскими»[13]. Чудесно, не правда ли?

– Да, сэр. Вы ужинали?

Батюшка лишь пожал плечами:

– Может быть. А помнишь слова о приговоренных? О том, как их, связанных, ввергли в геенну огненную? Это ведь, кажется, тоже из Книги пророка Даниила.

– Что-то запамятовал, сэр. Хотите, позову служанку? Пусть она принесет вам немного бульона.

Отец, казалось, не слышал.

– Никак не найду, – бормотал он. – Какая досада! Ну не мог же ты забыть этот стих!

Книгу пророка Даниила я знал почти наизусть, ведь в мои детские годы батюшка все время читал ее нам вслух.

– Не помню.

– А должен помнить, – недовольно нахмурился батюшка. – Приговоренные одеты в мешковину, их головы посыпаны пеплом, а большие пальцы рук связаны за спиной, и их, как волов, гонят по широкой дороге, ведущей в преисподнюю, а затем…

– У них связаны большие пальцы?

– А?.. Да, конечно. У ворот преисподней дьявол ждет их с…

– Большие пальцы рук связаны за спиной?

Батюшка взглянул на меня с улыбкой:

– Так и знал, что вспомнишь.

– Нет, сэр. Но в Книге пророка Даниила таких стихов нет. В этом я твердо уверен.

Отец пожевал нижнюю губу, отчего стал похож на расстроенного малыша. И вдруг его лицо просветлело.

– Да, ты прав! Я вспомнил! Это отрывок из трактата «Огненная печь Господня, или Кара для грешников». Весьма духоподъемный философский диалог, аргументы автора прекрасны и убедительно изложены. Я напечатал этот памфлет в тот год, когда король лишился головы. Трактат пользовался большой популярностью среди членов нашего братства. Он принадлежит перу очень набожного человека, однако его имя ускользнуло из моей памяти. Автор описывает день Страшного суда.

– Пойду на кухню, сэр, – произнес я. – Велю принести вам бульон.

Батюшка с энтузиазмом закивал:

– Будь добр. Неужели они опять запаздывают с ужином? Я ужасно проголодался.

Я оставил его с Книгой пророка Даниила. Пока я спускался по лестнице, все мои мысли были заняты связанными большими пальцами. Так вот откуда возникла эта идея.

Я взялся за щеколду кухонной двери, но вдруг меня посетила еще одна мысль, и я застыл. Сэру Денизу не связывали пальцы. Возможно, у того, кто с ним расправился, просто не хватило на это времени.

Но есть еще одно возможное объяснение: сэра Дензила убил другой человек.

Глава 40

Когда в субботу вечером в кофейне появился ее отец, Кэт была настолько потрясена, что у нее закружилась голова и она едва не лишилась чувств.

Отец взял наемный экипаж и увез ее. В закрытой карете он крепко обнял дочь, прижавшись щекой к ее щеке так, что его щетина исколола ей кожу. Девушка обняла его в ответ и сама не заметила, как расплакалась.

– Успокойся, – мягко произнес отец, размыкая объятия. – Тише, дитя мое.

Они ехали вдоль стены, у ворот Ньюгейт пересели в другой экипаж, а за воротами Бишопсгейт – в третий и вот наконец добрались до дома где-то к востоку от Мурфилдса. Кэт бывала в этой части города в прошлой жизни, когда госпожа Ноксон послала ее забрать вышитые перчатки, – казалось, с тех пор прошло много лет.

Отец привел ее в просторный коттедж, за которым раскинулся заброшенный пустырь. Хозяин господин Дэйви был одним из старых сподвижников отца. Этот человек принял их с распростертыми объятиями. Его жена оказалась не столь радушна, однако мужу перечить не стала. Трое детей глядели на вновь прибывших во все глаза, но не произносили ни слова.

Было очевидно, что Ловеттов – или, во всяком случае, господина Ловетта – здесь ждали. Госпожа Дэйви поставила на стол хлеб, ветчину и слабое пиво. После трапезы и хозяева и гости помолились, вознося горячую благодарность за благополучное возвращение Томаса Ловетта. А затем все стали укладываться спать.

Ловеттам отвели лучшую спальню над гостиной.

Когда они остались одни, отец спросил:

– Слышала новость? Сэр Дензил мертв.

Скромно опустив голову, Кэт кивнула. Сердце забилось быстрее, его удары напоминали барабанную дробь.

– В кофейне рассказывали, что его убили на Примроуз-хилле. Не далее как сегодня утром. С ним был твой кузен Эдвард, но его не тронули.

Кэт опять кивнула.

– Слышал, ты была обручена с Кроутоном. Ты испытывала к нему чувства?

Девушка подняла взгляд:

– Нет, сэр.

– Я рад. Говорят, он сорил деньгами направо и налево. С ним ты была бы несчастна.

Отец дал понять, что на этом разговор окончен, и уступил дочери кровать. Перед сном они встали на колени и прочли молитву. Потом отец взял лицо Кэт в ладони и некоторое время глядел на нее, затем наклонился и поцеловал ее в лоб. Кэт прижалась к нему и не отпускала, пока отец мягко не отстранил ее.

Сам он устроился на полу, на детском соломенном тюфяке. Его большие ступни свешивались с края, и отец обернул их вторым одеялом, чтобы не мерзли.

– Завтра поговорим, – сказал он и задул свечу. В темноте он вполголоса произнес: – Храни тебя Господь до утра.

Кэт спала в нижней сорочке, но мешочек с вещами снимать не стала. Внутри лежало все, что у нее осталось: нож, несколько монет и кукла, которую для нее вырезал Джем. Сжимая правой рукой Хефцибу, Кэт забылась беспокойным сном.

За годы изгнания ее отец стал еще больше похож на битого жизнью ястреба. На узком лице нос с горбинкой выглядел особенно большим. Темные брови казались вечно нахмуренными, на лбу пролегла глубокая вертикальная морщина. Оставшиеся волосы поседели, но отец сохранил прямую осанку и был полон жизненных сил. Его одежда была скромной, однако приличной, как у секретаря, устроившегося на хорошее место, или у лавочника средней руки.

В воскресенье утром до завтрака, но после молитвы отец пошел с Кэт в холодный чулан, смежный со спальней, и шепотом рассказал, как нашел ее.

Отец объяснил, что хотел увидеться с ней в начале сентября, заручившись помощью Джема. Но Пожар распространялся так быстро, что застал их врасплох, и о встрече пришлось забыть. Потом отец был уверен, что Кэт в Барнабас-плейс. Он уехал в деревню, чтобы скрыться от соглядатаев, после Пожара ловивших шпионов и поджигателей. Только на этой неделе, вернувшись в Лондон, он узнал от пьяного слуги Олдерли, что Кэт покинула Барнабас-плейс еще в сентябре и ни одна живая душа не знает, где она.

Джем писал, что в Лондон переехала его племянница госпожа Ноксон и у нее можно укрыться от преследования. Отец отправился во двор «Трех петухов», но, как оказалось, разминулся с дочерью на несколько дней. Госпожа Ноксон рассказала, что Кэт собирается пойти в услужение к чертежнику господину Хэксби, а до тех пор временно живет в кофейне. Еще отец узнал, что она пользуется вымышленным именем Джейн.

– Вы говорили с госпожой Ноксон? – удивилась Кэт. – Как же вам удалось вызвать ее на откровенность?

– Когда-то она была последовательницей той же веры, что и мы, и ее дядя. К тому же эта женщина понимает, что дочери лучше всего с отцом.

«Тогда где же вы были семь лет?» – мысленно задала вопрос девушка.

– Она знает, кто вы на самом деле, сэр? – вслух спросила Кэт.

Отец улыбнулся:

– Госпожа Ноксон старается знать как можно меньше, дитя мое. Таких, как она, много. Не думаю, что она нас выдаст. Будь у нее подобные намерения, она давно бы передала тебя властям.

Когда отец справился о Кэт в кофейне, владелец принял его за господина Хэксби, и Томас Ловетт решил воспользоваться этим недоразумением.

– Остальное ты знаешь, – подытожил отец. – Кроме одного. Дядя Олдерли говорил тебе, что продал Колдридж?

Кэт потрясенно уставилась на него:

– Не может быть. Поместье мое.

– Это правда.

Кэт закусила нижнюю губу так сильно, что почувствовала вкус крови. Глаза наполнились слезами.

– А деньги от продажи? Дядя хранит их для меня?

– Сомневаюсь. – Отец взял ее за руку. – Но не принимай близко к сердцу. Колдридж – всего лишь участок бренной земли. Алкать его – низменное устремление. В должный срок тебя ждет многократное воздаяние на небесах, и в нем не будет ничего бренного или низменного.

Однако Кэт не желала дожидаться небесной награды. Колдридж нужен ей сейчас.

– Но как он мог, сэр? Неужели мой дядя вор?

– Да. – Не выпуская ее руки, отец сел на подоконник. – Однажды я доверил ему жизнь и все, что у меня было, в том числе и тебя. Когда я подался в бега, Олдерли протянул мне руку помощи. Это он все устроил и обратил бо́льшую часть моего имущества в золото. Только потом я узнал, что львиную долю Олдерли оставил себе. Но это еще не самое худшее. Деньги – всего лишь металл, для владельца они не только благословение, но и проклятие.

Кэт с удивлением заметила, что на глаза отцу навернулись слезы.

– И что же самое худшее?

– Когда я скрывался, твой дядя выдал меня и отправил солдат короля в мое убежище. Генри Олдерли. Муж моей покойной сестры. Мой соратник. Мой друг. Я избежал ареста, но в качестве вознаграждения король отдал ему мой дом на Боу-лейн, к тому же Олдерли заручился благоволением его величества. Если бы меня схватили, королевская благодарность не знала бы границ. – В голосе отца прозвучала гордость, и он вдруг улыбнулся. – Он бы за меня полкоролевства отдал. Даже сейчас.

– Потому что вы в списке цареубийц, сэр?

Отец щелкнул пальцами:

– Среди изменников тоже есть своя иерархия. – Он улыбнулся еще шире. – Для короля я не просто цареубийца.

– А кто же? – прошептала Кэт.

Отец не ответил.

– Твой дядя выдал не только меня, но и других, однако им сбежать не удалось. – Притянув Кэт к себе, отец посмотрел ей в глаза. – Пока этот предатель жив, не будет мне покоя. Генри Олдерли получил свои тридцать сребреников. Теперь его черед платить.

После завтрака господин Ловетт произнес молитву, а потом зачитал вслух несколько длинных отрывков из Книги Иова и Откровения Иоанна Богослова – как всегда, смакуя каждое слово. Затем он произнес импровизированную проповедь, основанную на тексте: «И вот, большой ветер пришел от пустыни и охватил четыре угла дома, и дом упал на отроков, и они умерли; и спасся только я один, чтобы возвестить тебе»[14].

Присутствовали все домочадцы: семейство Дэйви, низкорослая служанка и даже маленький мальчик, слонявшийся по заднему двору, хотя кто он такой, Кэт так и не поняла.

Ей казалось, будто семь лет исчезли как не бывало и она вернулась в детство. Для отца воскресенье всегда было молитвенным днем. Сегодня Томас Ловетт славил Господа за то, что Всевышний снизошел до него и сделал его своим орудием в этом граде порока. После этого отец еще раз вознес хвалу за то, что Господь помог ему воссоединиться с дочерью. Томас Ловетт молился, прося приблизить скончание времен и воцарение на земле единственного истинного короля – короля Иисуса.

У отца все сводилось к его Господу. Кэт отчаянно желала, чтобы он хоть иногда слушал кого-нибудь еще. Например, ее. Но когда молитвы были закончены, отец со слезами на глазах обнял Кэт. Тут она тоже не сдержала слез.

После молитв пришло время обеда – готовить хозяйке помогали старшая дочь и Кэт. Когда все поели, отец снова отвел ее в сторонку:

– У меня в Лондоне осталось еще одно дело, милая. А потом уедем.

– Какое дело? – спросила Кэт.

– Лучше тебе не знать.

– А куда мы поедем?

– Сначала в Швейцарию. А там с Божьей помощью сядем на корабль до Америки.

– На что же мы будем там жить? Как добывать еду? – Кэт чуть не расплакалась.

– Бог не даст нам пропасть. У нас есть друзья. Видишь, как нам помогают Дэйви? Мир не без добрых людей. Братство единоверцев сильнее, чем власть любого земного тирана.

Кэт не хотела жить на чужбине, тем более на подачки людей вроде Дэйви. Целыми днями отскребать от кухонных горшков объедки и молить Господа о лучшей доле! Но Томас Ловетт – ее отец. Кэт не может его покинуть.

– Не тревожься, дитя мое, – продолжил отец, неверно истолковав ее долгое молчание. – Господь защитит нас и сокрушит наших врагов. Разве не Его рука сразила грешника Кроутона на Примроуз-хилле?

Кэт опустила взгляд. Ее щеки запылали. Но не беда. Отец примет ее виноватый вид за проявление девичьей скромности. Кэт не испытывала к сэру Дензилу симпатии, и оплакивать его она не станет. Но Кэт не желала ему смерти.

На свете есть всего один человек, которого она хочет убить. Кузен Эдвард.

Отец долго разговаривал с господином Дэйви – в основном тот зарабатывал на жизнь, расчищая завалы в соборе Святого Павла. Хотя Пожар угас больше двух месяцев назад, до сих пор остались горы неразобранных завалов, к тому же нужно было укрепить развалины, пока власти решают, как поступить с собором. И нужно было спешить – по всем приметам ожидалась суровая зима с частыми бурями.

Господин Дэйви руководил отрядом такелажников. Они только что взялись за очень опасное дело: им поручили соорудить леса внутри центральной башни, обломок которой до сих пор возвышался над тем, что осталось от города. Башня находилась в неустойчивом положении, и ее полное обрушение сильно затруднило бы как восстановление старого собора, так и строительство нового.

Воскресным вечером двое мужчин больше часа просидели у камина в гостиной, о чем-то тихо совещаясь. Дети и служанка уже легли. Как и положено по воскресеньям, госпожа Дэйви отложила шитье и при свете единственной свечи читала за столом Библию. Ее губы беззвучно шевелились. Кэт сидела напротив, и перед ней лежала вторая открытая Библия. Иногда девушка переворачивала страницу, однако все ее внимание было поглощено разговором между мужчинами.

Голосов они не повышали, а время от времени и вовсе умолкали. Из тихой речи отца Кэт улавливала лишь случайные слова и фразы. Но у господина Дэйви голос был резкий, как у сороки.

– Когда приходят джентльмены, работу сразу надо прекращать – шум может быть им неприятен. Если на месте доктор Рен, он показывает им церковь, а в его отсутствие посетителей сопровождает настоятель или секретарь капитула. Говорят, без этих джентльменов дело встанет: даже у короля и властей Сити, вместе взятых, нет средств на подобные расходы, а ведь нужно как-то собрать деньги.

Прежде чем они перешли к другим темам, господин Ловетт ясно произнес фамилию Олдерли, но других слов Кэт не разобрала. Тут госпожа Дэйви отвлекла Кэт распоряжениями относительно завтрака. А когда хозяйка замолчала, мужчины уже говорили о другом.

– Да, сэр, – произнес господин Дэйви. – Почти каждый день берем повозку. Затраты немалые, но что-нибудь все время нужно увезти или привезти.

Отец в ответ сказал что-то о лестницах. Затем прибавил:

– …парапет… в плачевном состоянии…

И снова забормотал себе под нос.

Через некоторое время господин Дэйви ответил на неразборчивый вопрос:

– Нелегко, сэр, размеры-то изрядные. В углах мы поддерживаем «пальцы» строительных лесов диагональными опорами, чтобы оба конца были надежными. Да и шестов вечно не хватает, а когда работаешь с таким высоким строением, их недостаток особенно ощущается. Из-за войны с голландцами торговля в Балтийском море вся разладилась, а после Пожара спрос на шесты огромный. Стойки днем с огнем не сыщешь. С балками и «пальцами» дела обстоят не намного лучше.

«Пальцы», балки, стойки – эти слова звучали для Кэт, будто имена старых друзей. Она сразу вспомнила двор за их старым домом на Боу-лейн и шесты разной длины – у каждого свое назначение.

Отец снова что-то пробубнил.

– Двое ночных сторожей и собака, – ответил господин Дэйви. – Пьяницы и бездельники: сидят у себя в сторожке возле жаровни и во двор носа не кажут. Обходы почти не совершают. Хотя красть особо нечего, все уже растащили.

– Отлично, – вдруг произнес отец таким громким голосом, что госпожа Дэйви вздрогнула и вскинула голову. – И все будет так, как должно быть. Я же говорил, что Бог нам поможет, господин Дэйви. Так оно и вышло.

Наступил понедельник – еще один день, наполненный однообразной работой и мучительной скукой.

Отец оделся как чернорабочий – даже повязал кожаный передник. Они с господином Дэйви покинули коттедж до рассвета, предоставив всем остальным заниматься хозяйством.

Во дворе «Трех петухов» Кэт привыкла к труду. Госпожа Ноксон – требовательная хозяйка. Но в доме у Дэйви все делали во славу Божью – даже выносили ночные горшки или кипятили грязное постельное белье. Дети работали наравне со взрослыми. Даже младшие почти не улыбались.

У старшей дочери хватило дерзости рассмеяться, когда во дворе кошка напрыгнула на воробья, но самым постыдным образом промахнулась. Мать отвесила девочке такую затрещину, что бедняжка врезалась в стену.

Часы в этом доме тянулись нескончаемо долго. К Дэйви никто не приходил, разбавить однообразие было нечем. Обедали в полдень, но мужчины к этому времени не вернулись. Госпожа Дэйви помолилась, выражая надежду, что сегодня они заслужили посланную им пищу – жесткий хлеб и еще более твердый сыр, который все ели в полном молчании.

Мужчины пришли только вечером. Судя по их поведению, оба были в приподнятом настроении.

Но после ужина никаких важных разговоров Кэт подслушать не удалось, только очередные молитвы и отрывки из Библии, на этот раз из Книги пророка Михея.

Кэт ушла в спальню первой. Она почти уснула, когда до нее донесся скрип ступеней: по лестнице поднимался отец.

Дверь отворилась. Не открывая глаз, Кэт слушала, как он медленно ходит по комнате. Вот он со стуком сбросил башмаки, затем положил на табурет камзол и бриджи. Со вздохом сел на тюфяк. Задул свечу.

– Кэтрин, – шепотом окликнул он дочь. – Не спишь?

– Нет, сэр.

– Послушай меня. Завтра мне нужно уехать.

– Когда вернетесь?

– Трудно сказать. – В темноте Кэт слышала его дыхание. – Зависит от обстоятельств. Теперь у меня другие планы. Когда покину Лондон, тебя с собой не возьму. Как только устроюсь – пока не знаю где, – пришлю за тобой человека или приеду сам. А до тех пор поживешь здесь.

– Здесь? То есть в этом доме?

– Да. Дэйви – люди набожные. Отныне они твои опекуны. Дэйви будут относиться к тебе как к родной дочери.

– Но, сэр…

– Ни слова больше. Пока не заберу тебя, будешь делать все, что они велят. А сейчас прочтем молитву и ляжем спать.

Господин Ловетт опустился на пол. Кэт выбралась из теплой постели и встала на колени рядом с отцом. В темноте он прошептал молитву, а Кэт в нужный момент произнесла «аминь».

Потом она слушала, как отец устраивается поудобнее на тюфяке. Наконец его дыхание стало медленным и размеренным. Вскоре он захрапел – сначала потихоньку, потом все громче и громче. Эти звуки смешивались с храпом, доносившимся из соседней комнаты – там спали супруги Дэйви вместе с детьми.

Кэт тихо плакала в темной комнате.

Глава 41

Утро понедельника я был вынужден провести в Уайтхолле, переписывая письма и правя гранки свежего номера «Газетт». Я так редко бывал на службе, что за прошедшие несколько дней у господина Уильямсона накопилось много поручений для меня.

Моя рука выводила буквы, но мыслями я витал далеко и работал небрежно. Меня занимали совсем другие вопросы. Я пытался объяснить три внезапных появления моего серого плаща таким образом, чтобы посторонний человек – к примеру, господин Чиффинч, госпожа Олдерли или даже сам король – не приняли меня за безумца.

При наличии убедительных аргументов я готов был рискнуть. Однако я их не нашел. Троекратное появление серого плаща – это факт, и в каждом случае это так же неоспоримо, как и то, что под моим окном в Скотленд-Ярде стоит приступка для всадников, а господин Уильямсон по натуре человек вспыльчивый.

Сначала мой серый летний плащ с дырой на подкладке украла девушка-мальчик, и произошло это возле Ладгейта больше двух месяцев назад, в ту ночь, когда загорелся собор Святого Павла.

Затем, полтора месяца спустя, я заметил этот же самый плащ на гвозде во дворе Дома конвокаций. А когда я попытался его забрать, вполне добропорядочный на вид чертежник не дал мне этого сделать, сказав, что плащ принадлежит кому-то другому, однако я был уверен, что не ошибся: я узнал разрез на подкладке – позапрошлым летом ее пропорол ножом вор.

И наконец, в субботу мой плащ вновь объявился – на этот раз он застрял в изгороди на Примроуз-хилле, в нескольких ярдах от того места, где человека ударили ножом и оставили истекать кровью. И не какого-нибудь простого человека, а жениха Кэтрин Ловетт, сэра Дензила Кроутона, которого я в первый раз увидел через окно Барнабас-плейс.

Около девяти часов слуга принес мне записку – несколько слов, выведенных карандашом. Почерк господина Чиффинча. Он приказывал мне явиться к нему в шесть часов вечера.

В полдень я отправился в Савой и пообедал с Ньюкомбами и батюшкой.

В этот день Маргарет работала на кухне, а потом я заметил, как она на заднем дворе развешивала на веревке простыни. После обеда, когда я уходил со свертком, внутри которого лежал серый плащ, калитка, ведущая во двор, открылась, и Маргарет поманила меня к себе.

– Про него спрашивали какие-то мужчины, сэр, – громким шепотом сообщила она.

Сегодня щеки Маргарет пылали ярче обычного.

– Про кого? Где?

– Про господина Колдриджа. Вчера вечером в таверну «Чаша крови» приходили двое мужчин.

– В Эльзас?

Маргарет кивнула.

– Это были не приставы и не стражники. Денег не жалели. Большие люди. Со шпагами.

– Они что же, называли фамилию Колдридж?