Текст книги "Марвуд и Ловетт. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Эндрю Тэйлор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 55 (всего у книги 145 страниц)

Глава 22

Оставив лорда Кларендона на террасе, я не стал искать Милкота. Я вышел на Пикадилли. У ворот стояли несколько человек, но все молчали. Мужчины в длинном коричневом камзоле среди них не оказалось, да и толстяка со старой кавалерийской шпагой я тоже не заметил.

Я сел в наемный экипаж и велел вознице отвезти меня к Холборну. У моста я расплатился с ним и остаток пути до Фэрроу-лейн проделал пешком.

Постепенно мой нос привык к исходившему от кожевни зловонию. В мастерской Беарвуд и его супруга разговаривали с потенциальными заказчицами, двумя пожилыми дамами. И хозяин, и хозяйка стояли спиной к улице. Подмастерье что-то усердно пилил в мастерской, располагавшейся в задней части здания. Мальчика нигде не было видно. Я проскользнул в коридор, ведущий к двери в квартиру Олдерли.

Я вставил ключ в замок и попытался повернуть его, но безуспешно.

Неужели кто-то поменял замок? Но тут мне в голову пришло объяснение попроще. Я повернул ключ в другую сторону, и на этот раз замок благополучно поддался.

Выходит, дверь уже была отперта. И сразу же вслед за первой догадкой меня посетила вторая: человек, который ее открыл, наверняка еще здесь.

Постаравшись как можно тише извлечь ключ из замочной скважины, я убрал его в карман. Жаль, что единственное мое оружие – это трость.

Я медленно поднял щеколду. Толкнул дверь. Петли были смазаны на совесть, и она бесшумно открылась внутрь.

Перешагнув через порог, я замер в выложенной плитами прихожей, откуда лестница вела наверх, в апартаменты Олдерли. Я прислушался. Сверху доносились медленные, тяжелые шаги: кто-то ходил по комнате туда-сюда. Создавалось впечатление, что неизвестный мужчина бродил из угла в угол, погруженный в глубокую задумчивость.

Как ни странно, этот человек не таился, не пытался скрыть свое присутствие. Никто, кроме разве что меня, не имел права здесь находиться.

С тростью в руке я медленно поднялся по ступенькам. Две из них скрипнули, но, слава богу, шум наверху заглушил мои шаги. Незваный гость, похоже, тащил по полу что-то тяжелое. Звуки доносились из самой большой комнаты, той, что в задней части дома. Именно там стоял письменный стол, над которым висел изуродованный портрет женщины, похожей на Кэт.

Поднявшись наверх, я застыл и обратился в слух. Все двери были приоткрыты. Одежда Олдерли валялась на полу. У меня пересохло в горле, и я начал жалеть о том, что опрометчиво пришел сюда один.

Я даже хотел бежать вниз, чтобы приказать Беарвуду и подмастерью сопровождать меня. Но тогда неизвестный узнает о моем присутствии. Кроме того, Беарвуд – изрядный тугодум, и к тому времени, как я вернусь сюда вместе с ним, незваного гостя и след простынет. Однако самым весомым аргументом для меня стал тот, которым мы, мужчины, оправдываем свои самые безрассудные и глупые поступки: я не хотел выглядеть в собственных глазах трусом.

Решив больше не осторожничать, я вскинул над головой палку, пробежал по коридору и распахнул дверь. Створка врезалась в упавший стул. Я влетел в комнату, размахивая тростью как безумный и издавая бешеные вопли. Но, пробежав всего пару шагов, я остановился так резко, что едва не потерял равновесие.

Меньше чем в трех футах от меня стоял сынишка Беарвуда. Мальчик съежился от страха. Обзор ему закрывала съехавшая на глаза шляпа с пером, а на ногах у него были огромные сапоги для верховой езды. В руке мальчик держал шпагу, которая была почти с него.

Мы уставились друг на друга. Я кашлянул.

– Положи-ка эту штуку, – стараясь говорить как можно мягче, обратился я к младшему Беарвуду. – Я про шпагу.

Клинок дрогнул в мальчишеской руке.

– Положи сейчас же, – рассердился я. – На пол.

Мальчик присел на корточки и опустил шпагу на голые доски. Когда он наклонился, у него с головы упала шляпа, и я увидел треугольное личико с острым подбородком и копну золотистых кудрей. Не укладывалось в голове, как его неказистые родители умудрились произвести на свет такого ангелочка. Может быть, он подменыш и его оставили феи, забравшие настоящего сына Беарвуда? В таком случае феи явно совершили обмен не в свою пользу.

Я попытался вспомнить, как к этому мальчику обращался отец.

– Хэл.

Ребенок попятился, будто ожидая удара. На нем по-прежнему были сапоги, голенища которых доходили до паха, мальчик споткнулся и упал навзничь на пол. Хэл тут же расплакался.

– Прекрати, – велел я. – Я тебя не трону.

Я обводил взглядом комнату. Когда я приходил сюда в прошлый раз, квартира выглядела неопрятно. Теперь же здесь царил настоящий хаос: вещи Олдерли были раскиданы по полу, валялись на столах, висели на стульях, а за распахнутыми настежь дверцами шкафов я заметил лишь пустые полки.

– Хэл, это ты все разбросал? Вывалил вещи из шкафов? В понедельник я здесь ничего подобного не видел.

– Нет, господин, честное слово, я ничего не разбрасывал, когда я пришел, все так и было, я только примерил шляпу и взял шпагу…

Мальчик умолк. Значит, Хэл натянул эти нелепые сапоги, нахлобучил на голову шляпу и принялся размахивать шпагой, наверняка сражаясь с воображаемыми врагами. Так вот кто топал у меня над головой.

– Тогда кто же учинил этот разгром?

– Наверное, друг господина Олдерли, сэр. Епископ.

– С чего ты взял?

Хэл как будто засмущался.

– А кто же еще?

Мальчик явно хотел сказать что-то другое, но раздумал, а значит, нужно проявить настойчивость. Я решил зайти с другой стороны.

– Как ты сюда попал?

– Дверь была открыта, сэр.

– И зачем же ты сюда пришел? – Я кивнул на шпагу и шляпу. – Дурака повалять?

Щеки мальчика покраснели, и я понял, что обидел его.

– Господин Олдерли должен мне шесть пенсов. Вот я и подумал – вдруг он деньги где-нибудь здесь оставил, чтобы я их забрал? Я ничего плохого не хотел, только посмотреть, и все…

– Хватит тараторить, – перебил я. – За что он должен тебе денег?

– Господин Олдерли велел мне отнести письмо Епископу и обещал, что заплатит шесть пенсов, когда в следующий раз меня увидит. Но с тех пор он тут не появлялся.

Я помедлил, размышляя над словами мальчика. Хэл воспользовался паузой, чтобы вылезти из сапог. Ноги у него были босые и очень грязные.

– Когда господин Олдерли отправил тебя с письмом к Епископу?

– Когда я его в последний раз видел, господин. В субботу днем.

– Какой адрес тебе дал господин Олдерли?

– «Золотой шар», сэр. На Лиденхолл-стрит.

Названия я раньше не слышал, но похоже, что это таверна.

– Каков он из себя, этот Епископ? – спросил я, позвякивая мелочью в кармане.

– Высокий. Выше вас, сэр. Видите притолоку над дверью? Епископ бы, наверное, ее головой задевал. А еще он тощий – кожа да кости. Одет в коричневый камзол.

– В длинный?

Хэл кивнул.

Чем дальше, тем хуже и хуже. Мужчина, руководящий толпой недовольных у Кларендон-хауса, как раз высокий и худой. Одет он был в коричневый камзол, а на поясе у него висела шпага.

Я попытался восстановить последовательность событий, происходивших в доме на Фэрроу-лейн до того, как Олдерли покинул его, чтобы больше не вернуться. В пятницу вечером Эдвард явился в стельку пьяный вместе с Епископом. Госпожа Беарвуд слышала, как Олдерли кричал что-то про Уотфорд и Иерусалим. В субботу около полудня он отправил Хэла в «Золотую чашу» с письмом к Епископу. Затем, по словам госпожи Беарвуд, он ушел часов в восемь вечера, и с тех пор она его больше не видела.

– Олдерли и Епископ говорили что-нибудь про Иерусалим или про Уотфорд?

– Только в пятницу вечером, когда господин Олдерли высунулся из окна. – Мальчик помедлил. – Правда, он не про Уотфорд кричал.

– Я повторяю слова твоей матери.

– Она не расслышала. – Тут голос Хэла зазвучал увереннее, чем раньше. – Мама туговата на ухо – бывает, не все разберет, а если разберет, то неправильно. Она ведь тогда на кухне была, а я-то во дворе. Я ближе стоял. Я даже видел, как господин Олдерли из окна высунулся.

– Правда? – спросил я, стараясь не выдавать любопытства.

– Так свесился, что я уж боялся, упадет. А Епископу он кричал, что с утра обязательно запишет все про Иерусалим. Говорил: черным по белому, с подписью и печатью.

– А Уотфорд?

– Я расслышал: Уоллингфорд.

Выводы напрашивались сами собой. Я уставился на мальчика во все глаза.

– Уоллингфорд? Ты уверен? Ничего не путаешь?

Хэл кивнул:

– Честное слово. Именно так он и сказал. Кричал, что все запишет и вышлет в Уоллингфорд, а Епископ ответил: нет, отправишь в «Шар» до обеда.

– А дальше? Господин Олдерли еще что-нибудь говорил?

– Нет, ничего.

Я без предупреждения накинулся на Хэла и схватил мальчишку за локти.

– Ты ведь и после этого видел Епископа, верно? – Я тряхнул паренька, точно собака крысу. – Ты видел этого человека, когда он пришел сюда и рылся в вещах Олдерли.

Мальчик побелел как полотно и открыл рот, чтобы закричать, но я зажал его рукой.

– Тихо. Скажи мне правду, и никто тебя не тронет.

Хэл захныкал, и я отпустил его. «До чего же я докатился? – пронеслось у меня в голове. – Добываю средства к существованию, запугивая малых детей!»

– Епископ приходил в понедельник вечером, сэр. Дома больше никого не было, все ушли в пивную.

– Он с тобой говорил?

Хэл покачал головой. Глаза у него стали как блюдца.

– Но он заметил меня в окне и сделал вот так.

Мальчик поднес к губам указательный палец, а затем, не сводя с меня глаз, провел пальцем по шее.

«Держи язык за зубами, а не то перережу горло».

Как ни странно, меня вдруг пробрал мороз – не от самого жеста, а от выражения ужаса на лице ребенка. Отыскав шесть пенсов, я опустил монету ему на ладонь.

– Узнаю, что ты соврал, – тебя выпорют так, как ни разу в жизни не пороли.

Хэл сжал монету в кулаке.

– Я не вру, господин. Все правда. Клянусь.

Я велел ему уходить.

Значит, не Уотфорд, а Уоллингфорд. И снова человек в коричневом камзоле. Если мальчишка и впрямь не соврал, это все меняет, причем в худшую сторону.

Хэл сбежал вниз по лестнице, распахнул дверь, ведущую в коридор, и шумно ее захлопнул.

Уоллингфорд-хаус. Парадная лондонская резиденция лорда Бекингема, расположенная возле Чаринг-Кросс и Королевской конюшни. Бекингем – враг Кларендона, по его приказу у ворот на Пикадилли целыми днями кричит толпа, к тому же он один из руководителей движения, цель которого – заставить лорда Кларендона держать ответ перед парламентом. Вдобавок я только что узнал, что человек Бекингема был знаком с Олдерли и, может статься, даже приложил руку к его гибели. И всех этих людей объединяет Епископ.

Оставшись один, я медленно переходил из одной комнаты в другую. В забитых вещами комнатах и раньше царил беспорядок, но теперь все здесь было перевернуто вверх дном – ящики выдвинуты, шкафы опустели, имущество Олдерли раскидано по полу.

Хозяин почти не оставил в квартире бумаг – а те, которые были, вероятно, забрал Епископ. Особенно меня интересовал брачный договор Олдерли. Видимо, новообретенное благосостояние подтолкнуло его к мыслям о женитьбе. Может, он покорил сердце богатой наследницы? Быть не может, чтобы невестой оказалась леди Квинси. Сама мысль об этом вызывала у меня отвращение. Однако Книга общих молитв запрещает мужчине жениться на супруге отца. Это меня обнадеживало. К тому же леди Квинси – женщина недюжинного ума, такая зря разбрасываться не станет, хотя, если сделка будет выгодной, она, пожалуй, согласится продать себя. Но только не Эдварду Олдерли, какую бы цену тот ни предложил.

Чем дольше я осматривал квартиру, тем сильнее меня тревожил царивший здесь хаос. Либо Епископ очень спешил, либо поленился убрать следы своего визита. Есть и другое объяснение: таким образом он хотел предупредить меня, а также любого другого посланника Кларендона или его величества, что он неуязвим и поэтому ему вовсе незачем скрывать, что он сюда приходил.

С крюка на двери, ведущей в кабинет, свисала большая кожаная сумка. Она была пуста. Тут мне пришло в голову, что Кэт, по всей вероятности, является наследницей своего кузена – во всяком случае, с точки зрения морали, а если Олдерли не оставил завещания, то и по закону.

Где бы ни была Кэт и какая бы опасность ей ни грозила, рано или поздно ей понадобятся деньги. Я побросал в сумку мелкие легкие предметы, которые можно продать: набор французских серебряных вилок с тремя зубцами, банку мускатного ореха, два ажурных кружевных воротника, настольные часы, новые карманные часы в золотом корпусе, стрелки которых остановились на пяти минутах пятого. Чиффинч не одобрил бы моих действий, однако ему о них знать необязательно.

Еще я положил в сумку миниатюрный портрет женщины, одетой по моде прежних лет, но как две капли воды похожей на Кэтрин Ловетт. Может быть, Кэт будет рада напоминанию и о месте, изображенном на картине, и об этой женщине. Да, глаза разрезаны, но умелый художник наверняка сумеет исправить этот изъян.

В спальне я встал на колени и заглянул под украшенную резьбой и завешенную богатым пологом кровать, но там я обнаружил лишь паутину да ночной горшок. Я хотел его отодвинуть, но оказалось, что горшок переполнен. Я торопливо отдернул руку, чтобы избежать хлынувшего потока мочи.

Вставая, я наступил каблуком на что-то, валявшееся на полу. Раздался треск дерева. Я опустил взгляд. У подножия кровати лежала скомканная шаль. Отдернув ее, я увидел маленькую серебряную шкатулку. Я поднял ее. Крышка свисала набок, держась на одной-единственной петле. И виной тому мой каблук. А впрочем, до меня кто-то уже взломал замок при помощи либо ножа, либо резца.

Всего час или два назад Кларендон описывал точно такую шкатулку: «В длину дюймов восемь, не больше, в высоту – два, в ширину – четыре. Из твердой древесины, но покрыта серебром».

Серебро сильно потускнело. Лизнув указательный палец, я потер металл. Проступил витиеватый узор со множеством завитушек и арабесок. Я уже видел подобный рисунок. Ключ на кольце Олдерли украшен точно таким же.

Достав этот ключ из кармана, я вставил его в замочную скважину и повернул. Несмотря на повреждения, механизм работал, но до конца ключ не проворачивался.

Подозрения Кларендона подтвердились: шкатулку украл Олдерли. И теперь я был почти уверен, что Епископ нашел ее. А это значит, что содержимое шкатулки, по всей вероятности, в руках герцога Бекингема.

Глава 23

Сегодня была среда. Я не докладывал Чиффинчу о результатах своей работы уже почти двое суток и понимал, что дольше откладывать встречу с начальником нельзя.

Выйдя с Фэрроу-лейн, я взял наемный экипаж до Уайтхолла. Но судьбе было угодно, чтобы Чиффинча на месте не оказалось: вчера днем он уехал в свою резиденцию неподалеку от Виндзора и до сих пор не вернулся, хотя мне сказали, что его ждут обратно через час-другой.

Уже несколько дней подряд сплошные хлопоты и тревоги – и вдруг неожиданный перерыв, вынужденное бездействие. Мне отчаянно хотелось чем-нибудь себя занять, но я понятия не имел, чем именно. Мне вдруг вспомнилась певчая птица, которую когда-то держала в клетке моя матушка. С приближением зимы, когда ночи становились все длиннее, птица переставала петь и отчаянно стремилась улететь от холодов. Вместо того чтобы щебетать, как обычно, она бестолково металась туда-сюда, врезаясь в прутья клетки.

Я случайно встретил одного сослуживца, секретаря господина Уильямсона, и тот пригласил меня в таверну на Кинг-стрит выпить по бокалу вина. Если верить его рассказам, во время моего отсутствия несчастья обрушивались на «Газетт» одно за другим. Причин тому было множество: небрежно отредактированный номер, дурное настроение господина Уильямсона и трудности с распространением, которые так и не разрешили.

Затем я снова отправился в покои Чиффинча, но он так и не вернулся. Тогда я решил проведать Хэксби в тюрьме Скотленд-Ярда.

Там опять дежурил круглолицый сержант.

– Доброго вам здоровья, сэр.

При моем появлении он встал со стула и расплылся в широкой улыбке, вызванной не столько радостью встречи, сколько воспоминаниями о моей вчерашней щедрости.

– Как поживает господин Хэксби? – осведомился я.

– Справедливости ради скажу, хлопот джентльмен не доставляет. Однако его аппетит оставляет желать лучшего. – Тюремщик поджал влажные губы. – Вот уж не пойму, что ему не так. Уж я позаботился о том, чтобы ему предложили самые восхитительные яства, и деньги, чтобы расплатиться, вы ему выдали. А он на еду даже не глядит.

– Но чем-то же он питается?

– Мышь и та больше съедает. К пище он почти не притрагивается, только воду изредка пьет.

– Вы у него спрашивали, в чем дело?

Круглолицый сержант посмотрел на меня так, будто вопрос оскорбил его до глубины души.

– Ну разумеется, сэр. Я бы об отце родном так не заботился, как о нем.

Меня его слова не слишком обнадежили.

– Господин Хэксби сказал, почему отказывается от еды?

Тюремщик покачал головой:

– Ни слова. Ни звука.

– Отведите меня к нему.

Сержант быстро шагал по коридору впереди меня, звеня ключами, будто прокаженный колокольчиком. По пути я видел других несчастных, вверенных попечению этого человека. Двое окликнули меня – один просил денег, другой хотел, чтобы я передал его друзьям письмо.

Тюремщик отпер дверь камеры Хэксби и отошел в сторону, пропуская меня вперед. Внутри было еще сумрачнее, чем в прошлый раз. Крошечное окошко располагалось под самым потолком. Оно хотя бы было застеклено, однако эти ромбики из старого зеленого стекла только искажали свет. Толстые металлические прутья делили окно на три вертикальные части. В холодном воздухе ощущалась сырость.

Хэксби лежал на койке, отвернувшись к стене и поджав ноги. Он был полностью одет. Старик никак не дал понять, что заметил наше появление.

Сержант кашлянул, отчего в груди у него что-то булькнуло.

– Ну, я пойду, сэр. – Вдруг в его голосе зазвучало сомнение. Тюремщик устремил взгляд на заключенного. – Нет, что-то с ним неладно.

Взглянув на сержанта, я кивнул. Поведение Хэксби явно ставило его в тупик. Ни с чем подобным он обычно не сталкивался. Тюремщик был растерян и даже встревожен.

Он вышел из камеры и захлопнул за собой дверь. Вот скрипнул засов, потом повернулся в замке ключ.

– Сэр, это я, Марвуд, – тихо произнес я.

Никакого ответа. Я едва сдержал раздражение: я сделал для этого человека все, что в моих силах, потратил на него деньги, а он вместо благодарности встречает меня будто каменный истукан.

Хотя нет, сравнение с истуканом не вполне точное: по телу Хэксби волной пробежала дрожь. Наклонившись, я заглянул ему в лицо. Щеки ввалились еще глубже, а на кончике носа я заметил каплю влаги. Глаза старика были открыты. Он лежал, уставившись на стену, на которой один предыдущий арестант нацарапал: «Дьявол забери Тайный совет», а другой: «Боже, помилуй мою душу».

Я дотронулся до плеча Хэксби и легонько потряс его. Старик даже не пошевельнулся. Казалось, передо мной неодушевленный предмет. Из признаков жизни я заметил только дыхание, вырывавшееся из его носа, и слабо вздымавшуюся и опускавшуюся грудь.

– Вам нужно поесть, сэр, – проговорил я. – Оттого, что вы морите себя голодом, лучше никому не будет.

Я выпрямился и обвел взглядом камеру. На табурете стоял кувшин со слабым пивом и накрытая тарелка. Подняв крышку, я обнаружил горбушку хлеба и кусок твердого сыра.

Библия Хэксби валялась на полу между табуретом и ведром, исполнявшим здесь роль отхожего места. Еще один тревожный знак: Хэксби человек серьезный, к тому же с пуританскими наклонностями. Библию он ценил превыше всего. Я поднял книгу и осторожно положил ее на стул.

Вернувшись к койке, я опять склонился над Хэксби.

– Не падайте духом, – прошептал я. – Чем больше подробностей я узнаю́, тем очевиднее становится, что это дело государственное и в нем замешаны силы, не имеющие ни малейшего отношения к Кэт. – Я помолчал, однако если Хэксби и услышал меня, то виду не подал. – Но я должен найти Кэт и убедиться, что ей ничего не грозит. Я выясню, отчего на самом деле погиб Олдерли, и вас выпустят на свободу, потому что я докажу вашу невиновность. – Я сжал плечо старика, стараясь таким образом показать силу своей убежденности, хотя сам понимал, что мои обещания пустые. Я выдержал паузу и сглотнул ком в горле. – А потом вы с ней поженитесь.

Я ждал, но единственными звуками были дыхание Хэксби и приглушенные крики несчастных из других камер.

– Если не скажете, где Кэт, я бессилен, – повторил я.

Старика опять начало трясти. И тут мне пришло в голову, что причина может быть не в дрожательном параличе – вернее, не только в нем. Что, если Хэксби просто мерзнет? Я осмотрелся в поисках одеяла.

В стену у двери был вбит колышек, на котором висел плащ Хэксби. Я снял его и уже собирался укрыть старика, как вдруг обратил внимание на асимметрию и заметил, что одна сторона плаща тяжелее другой. Похлопав по ней, я нащупал закрытый карман, вшитый в подкладку с левой стороны. Распустив завязки на кармане, я выудил из него записную книжку.

Положив ее пока на стул, я отвернулся и набросил на Хэксби плащ. Тот как будто ничего не почувствовал.

Снова взяв записную книжку, я пролистал ее. Внутри я обнаружил несколько сложенных бумаг. Почерк оказался почти нечитаемым, но я разобрал достаточно, чтобы понять – это рабочие записи Хэксби. Замеры, встречи, принятые решения, цены и количества. Были здесь и грубые наброски зданий, почти все с подписями и комментариями.

Одно из писем было написано Милкотом: тот подтверждал, что лорд Кларендон желает сохранить старый колодец, нужно только отгородить его от кухни, почистить и положить новый раствор. На отдельном листе плотник перечислял, какие именно доски ему понадобятся для перегородки, и указывал примерную стоимость работ.

На листе с потрепанными краями я обнаружил карандашный план прямоугольного здания. С одной стороны перпендикулярно ему тянулась галерея. Подпись была выполнена чернилами. Я силился разобрать, что написал Хэксби. Внезапно непонятные значки обрели смысл и превратились сначала в буквы, а потом и в слова.

«Доктор Рен. План новой часовни в Иерусалиме».

Я оглянулся и уставился на спину Хэксби.

– Сэр, у вас тут что-то написано про Иерусалим… – Ответа не последовало. Я еще раз осторожно потряс старика. – Что такое Иерусалим? Город? Или что-то другое?

Смешно всерьез предполагать, что какой-нибудь халиф, или султан, или патриарх нанял доктора Рена и господина Хэксби, чтобы те выстроили часовню на Святой земле. Тогда что же означает «Иерусалим»?

Ответа я не ждал, и правильно делал. Дрожащий старик так глубоко погрузился в молчание, что нечего было и надеяться узнать от него правду – во всяком случае, сейчас.

Иерусалим. В пятницу вечером Олдерли кричал из окна Епископу: «Расскажи им про Иерусалим». Нет, это не просто совпадение.

Мне не терпелось уйти. Я сунул записную книжку и письма в сумку, которую забрал из квартиры Олдерли, и забарабанил в дверь, чтобы сержант меня выпустил.