Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 91 (всего у книги 216 страниц)

Глава 3

Генералы вздрогнули.

Обращение «товарищи мои» было как бы под запретом самого Александра: он не позволил Ермолову так начать свой приказ о взятии Парижа.

Значит, случилось действительно нечто такое, после чего их жизнь уже никогда не будет прежней.

Не говоря больше ни слова, я подошел к рабочему столу и принялся перебирать портфели с документами.

Нашел нужный, из тисненой кожи.

О, это был знаменитый портфель. Он напоминал Александру о жертве, которую ему пришлось принести ради России накануне вторжения Наполеона.

Раньше портфель принадлежал Сперанскому, получившему отставку в марте 1812 года и отправленному в ссылку. Его ненавидело все общество за опасные, как оно считало, конституционные иллюзии. А еще больше – за финансовые реформы, мешающие воровать у казны. Падение реформатора позволило преодолеть раскол. В тот злополучный для государственного секретаря день он вернулся домой и был настолько раздавлен нежданной переменой в своей судьбе, что попытался запихнуть в портфель шляпу вместо бумаг.

Александру рассказали об этом комичном случае. Царь приказал найти сей предмет в арестованном архиве и оставил его себе. В последние годы он складывал туда доносы.

Доносы. Снова это странное слово. Изначально нейтральное, оно превратилось из сообщения о преступлении в нечто постыдное, противоречащее чести дворянина. В поступок, противоречащий моральному кодексу «порядочного человека».

В этой перемене, на мой взгляд, отразилось противостояние дворянства и самодержавия, скрытая борьба привилегированного сословия, защищавшего свои права. В том числе, право считать рабами миллионы крестьян. Или право ограничить абсолютную власть царя веревкой, офицерским шарфом или табакеркой.

Де Витт, командир кавалерийского корпуса во 2-й армии и начальник над всеми военными поселениями на юге, провел по собственной инициативе обширное расследование, выявил заговор среди офицеров и сообщил о нем в рапорте царю.

Да, методы расследования генерала-разведчика нельзя назвать «благородными». Он действовал, как привык, – через полицейских шпионов, подкупленных слуг и провокаторов. Выполнил грязную работу, не ища награды или повышения. Разве можно назвать доносом отчет, вдохновленный долгом и ответственностью старшего офицера?

– Полюбуйся, Иван Иванович, – я протянул Дибичу последний виттовский доклад, поступивший к императору за несколько дней до отъезда из Таганрога в Крым.

Невысокий Дибич, тяжело, по-кавалерийски ступая короткими ногами, приблизился и принял бумагу. Вчитался. Его некрасивое лицо исказила злоба.

– Можно ли верить сему доносу? А если извет? Генерал утверждает, что нити заговора буквально опутали 2-ю армию.

Чернышев издал негодующий возглас, тряхнув непокорным чубом и энергично хлопнув кулаком об ладонь:

– Как такое возможно? Уже три года, как действует рескрипт о запрете тайных обществ, под каким бы наименованием они не существовали. Всех масонов обязали подпиской, что они впредь тайных обществ составлять не будут.

Я тяжело вздохнул. Похлопал по портфелю.

– Здесь еще один доклад. О 1-й армии и в особенности о гвардейских полках в Петербурге. 33 имени. Список не полный. В политические конспирации вовлечены сотни офицеров, преступно нарушивших присягу.

Дибич передал доклад Чернышеву и почесал рыжие волосы, приведя их в еще больший беспорядок. За внешностью своей он не следил, давно решив, что не красавец.

– Предлагаю действовать самым энергичным образом по поиску бумаг и полного списка членов «Тайного общества».

– Довольно расследований! – рассерженно бросил я в ответ. – Сколько можно выявлять? Завтра ты с Александром Ивановичем отправишься со мной в Евпаторию. И оттуда, немедля ни минуты, на первом попавшемся корабле – в Николаев. Далее Белая Церковь, штаб 8-й дивизии. Поставишь командование перед фактом – Чернышев прибыл для ареста главных злодеев. И двинешься дальше, в Петербург.

Чернышев недовольно запыхтел. Среди офицеров 2-й армии у него было много приятелей. Кое-кого он нашел в списке.

– Трудно, понимаю, но иначе никак, – надавил я голосом, подавляя слабое сопротивление генерала, и он послушно склонил голову. – Твоя задача – тихо изъять полковника Пестеля из Вятского полка и обезвредить Черниговский полк, обер-офицерский состав которого практически поголовно замешан в тайном обществе. Действуй осторожно, но решительно. Собери офицеров в штабе под предлогом отправки полков на Кавказ для усиления корпуса Ермолова. У него с персами война на носу.

– Война? – удивился Дибич. – Вечно Ермолов паникует.

– В этот раз никакой паники. Все очень серьезно. Его нужно срочно подкреплять войсками.

Тут я немного лукавил. Толчком к выступлению персов послужили как раз события на Сенатской площади 14-го декабря. Не факт, что они решатся, если восстание не состоится.

Ну а вдруг?

– Так зачем мне тогда ехать в Петербург? Я бы параллельно занялся переброской войск, – удивился Иван Иванович. – Может, просто оповестить Милорадовича? Он военный губернатор, в войсках его обожают…

– Милорадович окружен людьми, участвующими в заговоре или приверженными ему. Сам он не справится. Будешь действовать совместно с моим братом Николаем.

– У его высочества Николая Павловича домашняя прислуга равняется, марширует и блюда к столу подает учебным шагом, – усмехнулся Дибич, намекнув, что особого толку от брата ждать не придется.

– Известишь его, что в планах заговорщиков уничтожение всей нашей семьи, включая детей, – генералы вытаращились на меня, не веря своим ушам. – Да, то, что слышали. Мерзавцы готовы на все!

– Безумие! – вырвалось у Дибича.

– Невозможно! – скорчил страшную рожу Александр Чернышев.

– Еще как возможно. Следствие потом все докажет. Вот тебе список имен.

Я отдал Дибичу старую записку Грибовского, библиотекаря Гвардейского генерального штаба, и свежие дополнения к ней.

– Особое внимание Московскому и Гренадерскому лейб-гвардии полкам, а также Гвардейскому морскому экипажу. Хоть карантин в них объяви на время арестов. На списке Грибовского дело не закончится, всплывут новые имена. И имей в виду – у заговорщиков везде глаза и уши. И в деньгах нет нужды.

– Да что же они хотят⁈ – не выдержал Чернышев.

– Республики, гражданских свобод, отмены крепостного права, – спокойно пояснил я. – Одного не понимают. Если у них выйдет захватить власть в Петербурге, Россия утонет в крови, в гражданской войне. Никто им без сопротивления не отдаст своих имений, своих крестьян. Я в самом начале царствования издал указ о вольных хлебопашцах, предложив помещикам самим освобождать крепостных. На любых условиях. За выкуп, с землей, без нее. Итог? За четверть века меньше полпроцента. Капля в море.

Дибич осторожно фыркнул. Выходец из небогатого прусского рода, он неплохо обогатился на русской службе и деревеньки имел, и мужиков.

Все они, даже декабристы, даже те, кто считал себя просвещенными, почему-то крестьян освобождать не спешили. Эта глубококорыстная составляющая русской истории – и ее трагедия, и грязное пятно на «людях чести», как они себя называли.

– Начитались умных книжек, посмотрели, как Европа живет, вот и заболели французской революцией, – сердито заметил Дибич. – Помню, Денис Давыдов в разговоре со мной сравнивал Тильзит с земным раем. Нешто возмечтали о нем на матушке-Руси?

– Тильзит ты удачно вспомнил. Я тебе, Иван Иванович, так скажу: будь готов к последующим рассказам, что заговорщики руководствовались благими побуждениями, благом Отечества. А на самом деле не могут забыть Наполеона. Как он, маленький человек в треуголке и сером сюртуке, бывший простой лейтенант, а теперь делатель и разделыватель королей, обнимался со мной в Тильзите. Наши офицеры, переодевшись в партикулярное платье, бежали на него смотреть. Глазенками жадными пожирали его и думали: «а мы чем хуже? у нас тоже может получиться – пробиться в Олимпийцы».

Чернышев пренебрежительно засмеялся. Уж он-то на Наполеона налюбовался в Париже, пока служил там русским военным агентом и выпытывал тайны. Да так успешно, что французский император не поверил, когда его разведка предоставила неопровержимые доказательства Сашиного шпионства.

Лихой был, отчаянный. Почему же при Николае так скурвился?

– Аракчееву написать в Грузино, чтобы срочно возвращался в Петербург? – Дибич, как истинный начальник штаба, уже набрасывал в уме диспозицию, расставляя людей по нужным местам.

Он знал, что у моего фаворита случилась какая-то беда, и он срочно отбыл из столицы в Новгородскую губернию. И не ведал, что Александр поручил ему следить за заговором, а он своими личными делами начал заниматься

– Поступай, как считаешь нужным, – не стал с ним спорить, хотя сталкиваться с Аракчеевым не имел никакого желания. – Ступайте, господа, готовьтесь, – напутствовал генералов, чувствуя, как валит с ног усталость. День выдался слишком насыщенным.

Погруженный в раздумья Иван Иванович вышел, а Чернышев задержался.

Нас связывали намного более тесные личные отношениях, чем с Дибичем, генерал всегда был рядом со времен Венского конгресса. И поэтому я не удивился, когда услышал его вопрос:

– Государь, смею ли я надеяться, что вы избавились от хандры, и мы снова в седле?

– Откуда ты взял хандру?

Генерал взвился, сверкнул глазами.

– Я же не слепой. Будто не видел, что вы с императрицей жили в Таганроге, как простые помещики, забыв о светском этикете. А кто постоянно мне говорил: «я, как рекрут, свой 25-летний срок отслужил»?

– И ты решил, что я собрался на покой?

– Ходили такие разговоры, – уклончиво ответил Чернышев.

Тут он прав. Были не только разговоры, но и прямые намеки, исходящие от самого царя. В частности, он сказал красавице Александре Федоровне, жене брата, что видел сон, как стоит в толпе и приветствует императора Николая.

Было и другое.

Конечно, не придуманные ему мысли об отшельничестве. «Я скоро переселюсь в Крым», – часто повторял он последние годы своим соратникам.

Интересно, как он себе это представлял?

Ответа в его «файлах» я не нашел – только планы строительства роскошного дома в самом красивом месте ЮБК и покупки участка в Ореанде у графа Кушелева-Безбородко. Его он планировал еще раз посмотреть во время этой поездки.

Она, кстати, не должна была исчерпываться путешествием в Крым. В планах съездить в Грузию, Астрахань, в Сибирь, даже до Иркутска.

Получается, император решил надолго исчезнуть из Петербурга в надежде загнать заговорщиков в тупик? Мятеж в отсутствии царя выглядит как абсурд, обреченным на поражение. Да и не рискнуть офицеры ввязываться в безнадежное дело, когда верховная власть по-прежнему в руках царя.

Хитро (если оставить за скобками вопрос, как страна должна жить, если самодержец подался в бега). Александр, хороший актер, многим мозги запрудил. Нет, от власти отказываться он не собирался. Решил выждать.

Ну а я предпочитаю бить!

– Нет, Саша, отрекаться я не буду, не мечтайте – покой нам только снится.

Чернышев нахально хмыкнул и пожелал мне хорошего отдыха.

– Пообещай мне, что никогда не займешь пост военного министра.

Генерал-адъютант состроил обиженно-удивленное лицо, но спорить не посмел. Пообещал.

– Тарасова позови, – попросил на прощание.

Вместе с хирургом в комнату зашли камердинер Анисимов, а также слуги Завитаев и Архиереев – приготовить постель и справиться насчет завтрашней поездки.

– Я настоятельно рекомендую походную коляску, – заявил лейб-медик Тарасов, меняя повязку на моей ноге. – Все выглядит прилично, однако ж напрягать бедро нежелательно.

– Пусть будет коляска, – покорился я.

Анисимов тут же предложил выбрать назавтра лейб-гусарский сюртук и гусарские сапоги от миланца Ронкетти.

Согласился и с этим.

А вот от предложенного на ночь чернослива без кожицы отказался.

– Тарасов пусть ест, – решил пошутить.

– Благодарю, государь, – склонился в поклоне лейб-медик. – Приятного сна!

– Я предупрежу Байкова насчет коляски, – ласково сказал Завитаев, укрывая меня верблюжьим одеялом.

Илья Байков – бывший крепостной, бессменный лейб-кучер Александра и самый известный и уважаемый слуга в Российской империи. Его знал в лицо весь Петербург. Через него даже генералы подавали прошения.

Как-то раз вице-президент Академии Художеств в ответ на предложение сделать министра Кочубея академиком пошутил: «А давайте и Байкова, он не только ближе всех, но ещё и впереди государя сидит».

У него всегда был полный порядок – и с экипажами, и с лошадьми, и со сбруей. А хозяйство-то царских конюшен было немалым. «Личный гараж» одной только вдовствующей императрицы Марии Федоровны насчитывал 19 экипажей – кареты, ландо, фаэтоны, дрожки, линейки, садовая колясочка, сани. Следить нужно было за состоянием не только «ходовой» части, но и за богатой декоративной отделкой – позолотой, бархатными и суконными «обоями».

Много путешествуя по стране, император предпочитал экипажи попроще и понадежнее. Непременно открытые (так повелось с Павла I, запретившего офицерам ездить в каретах), на крепких рессорах, с высоко посаженным кузовом. И обязательно слуга на запятках.

Ездили быстро, на тройках, четверках. Лошадей на почтовых перегонах обязывали готовить заранее, да выбирать самых лучших. Из Царского Села до Азовского моря домчались за 13 дней, избегая военных смотров, парадов и обязательных представлений в больших городах.

«Всю жизнь свою провел в дороге, простыл и умер в Таганроге», – Пушкин неслучайно написал эти простые слова. Александр I исколесил и Россию, и Европу. Нон-стопом – риск опрокинуться в коляске, тряска, пыль, дождь, чужие дома и постели, мимолетные романы. Незавидная царская судьба, врагу такой не пожелаешь.

Доставалось и спутникам. Несчастные происшествия в таких поездках были не редкостью. Чернышев сломал ключицу в Германии. Баронет Виллие – левую ногу под Новомиргородом.

Вспомнил Александра Сергеевича, и мысли перескочили на его судьбу.

Как помочь? И можно ли человека спасти от самого себя? Он же все время нарывался.

Запретить ему драться на дуэли? Очень он меня послушает.

Издать указ, объявляющий государственным преступником любого, кто решиться выйти против него к барьеру?

Взбесится, как пить дать полезет на рожон с его-то темпераментом.

Да и снова не сработает. Будет драться тайно. Как случилось дважды с Лермонтовым.

Да и как обуздать дворянскую вольницу, особенно после того, как врежу по тайным обществам? Вся бешеная энергия молодежи тут же найдет выход в дурацких выяснениях отношений. А где еще, если нет возможности проявить себя на политическом поприще? Делом заняться, белые ручки испачкать? Нет, это моветон!..

Я не заметил, как заснул.

Разбудил меня шум в комнате. В ней копошились слуги.

Сквозь ставни пробивалось рассветное солнце.

– Завитаев! – сердито буркнул, протирая глаза. – Вы что тут устроили?

– Господи! Вас же обычно из пушки не разбудишь, – нисколько не испугавшись, оправдался слуга. – Вот, сапоги вам принес.

Он потряс сверкающими сапогами с фигурными вырезами вверху голенища.

А Анисимов – темно-зеленым двубортным сюртуком. Не красным. Красной была только выпушка на воротнике-стойке и рукавах.

Почему тогда гусарский? Где доломан, ментик, золотые шнуры – вся эта красота, на которую только глянешь, и сразу представляешь себе или Давыдова, или Лермонтова?

Память Александра мне в помощь – передо мной походный сюртук для повседневной носки, чтобы поберечь дорогущую парадную одежду.

К слову сказать, я всегда находил военную форму времен Александра одной из самых великолепных. Фрачный силуэт приталенного короткого мундира отлично смотрелся на людях стройных и с хорошей фигурой. Он, вероятно, побуждал многих избегать греха чревоугодия и следить за размером брюшка.

Слуги разложили одежду и засуетились, готовя царское умывание.

– Лед тает, – немного сердито подсказал Завитаев, занося в комнату таз на вытянутых руках.

Вот же напасть!

Новое испытание! Александр по утрам обтирался льдом.

Пришлось пройти эту пытку, но закаленное тело не подвело. Мне даже понравилось. Бодрило!

Потом самостоятельно побрился, а заодно изучил доставшееся мне круглое, как у кота, лицо.

Александра считали очень красивым мужчиной. Женщины его боготворили. Николай I называл его Ангелом.

Конечно, возраст брал свое. В белокурых волосах появилась проседь, залысины выросли, кожа не идеально гладкая, мелкие вертикальные морщины поселились у губ и в уголках глаз. Но небесно-голубые зрачки никуда не делись, а мягкий овал лица не обрюзг. Знаменитый круглый подбородок сохранил четкие контуры.

Было что-то фатовское, манерное в его чертах. И одновременно грустное, как осенний лист. Красота увядала, несмотря на все ухищрения.

Я облачился в одну сорочку. Время завтракать.

Мне подали зеленый чай, поджаренные гренки и густые сливки. Я бы и от черной икры не отказался, но чего нет, того нет. А жаль.

Память Александра подарила недавнее яркое воспоминание. Как он, отъехав от Таганрога в земли войска донского, под Ростовом, побывал на хуторе у одного рыбопромышленника.

Тот захотел угостить царя свежей икрой. Приказал работникам тут же завести невод. Когда его притянули к берегу, в сетях бились до 150 осетров и севрюг. И это за один заброс!

Рыбаки зацепили багром и вытащили на берег матерого икряного красавца. Тут же выпотрошили. За десять минут особой машиной очистили икру, посолили и подали к столу. Александр нашел ее отменного качества.

Он вообще черную икру уважал. Ему ее фельдъегерями доставляли даже в Вену и позже, на конгрессы Священного союза.

Решено! Вернусь в Таганрог и попрошу, чтобы икру регулярно подавали к столу.

Ждать недолго. В мои планы не входило надолго задерживаться в Крыму. Встречусь с Грейгом и, если сложится, с Шайтаном. И поскорее отсюда, чтобы не подхватить лихорадку, о которой говорил Каррель.

Я бы и с Дибичем и Чернышевым сегодня не поехал. Но вся штука в том, что упомянутый Айбике Гезлев – это и есть Евпатория или Козлов, как его переиначили на русский лад наши солдаты, когда захватили. Луноликая меня уверила, что Шайтана там не найти, если он того не захочет. Что ж, посмотрим. Караимов там много, вполне может так получится, что кто-нибудь сдаст мне Исаака. Или он сам придет, поняв, что скрываться нет смысла.

– Что слышно о сезонной крымской лихорадке, Дмитрий Климентьевич? – спросил Тарасова, когда он пришел менять повязку.

– Свирепствует, – признался доктор. – В имении княжны Голицыной объявлен карантин.

– А в Евпатории? В Севастополе? Нет ли там вспышки какой-нибудь страшной болезни? – спросил я, опасаясь услышать положительный ответ.

Глава 4

Тарасов равнодушно пожал плечами:

– Насчет опасности в Евпатории или Севастополе не слышал. Но вы не волнуйтесь, государь, у меня есть хинная соль.

Хинин против инфекции лихорадки вроде гриппа? Это же примерно то же самое, как антибиотик против ковида. О времена, о нравы!

Немного успокоило лишь сообщение, что противоэпидемические меры приняты пока лишь на ЮБК.

Приступил к одеванию. Сперва серые рейтузы с красными лампасами, потом сюртук с белым подбоем. Сапоги сели как влитые. Я даже с удовольствием притопнул по полу каблучком.

– Хороши, да? – догадался Завитаев. – Молодец этот Ронкетти, хоть и итальянец. Сказывали мне, был такой случай. Прохудились у маршала Мюрата сапоги, и стал он кричать везде, что придется ждать, пока из Парижа новые привезут. А дело было в родном городе Ронкетти. Рассердился мастер и отослал королю один левый сапог. Тот примерил, пришел в восторг и потребовал правый. А Ронкетти отказался отдавать: «я вам один сапог прислал, чтоб доказать, что наши мастера не хуже парижских. А шить вам сапоги не буду».

– Хороший анекдотец, – усмехнулся я. – Ты еще скажи, что сапожник обозвал Мюрата трусом и подлецом.

– Чего не слышал, того не слышал. Говорю все как есть взаправду, – надулся слуга.

Я поймал себя на мысли, что мне пока трудно исполнять роль Александра. Никак не мог поймать нужной тональности в общении со слугами.

И вообще, слишком много противоречивого сплелось в этом русском царе – и перманентное желание нравиться, и лукавое византийство, и потребность в близком друге, которому хотелось излить душу. Таковыми в разные периоды стали его первый учитель, республиканец Лагарп, позже ректор дерптского университета физик-философ Паррот и, наконец, Юлиана Крюденер. Довольно странный набор, к которому следует прибавить тоскливое одиночество последних лет жизни, состояние, близкое к глубокой депрессии.

– Байков коляску уже запряг, – доложил Завитаев. – И запасная готова. Также ожидает фельдъегерь Масков. Его превосходительство генерал-лейтенант Дибич, как всегда, с вами?

– Хорошо, – согласился я.

Он подал мне походную фуражку, пояснив, что переоденусь в парадное на хуторе перед Евпаторией.

– Гоф-фурьер Бабкин с метрдотелем уже выехали вперед спозаранку, чтобы все подготовить.

Данила Григорьевич? Снова свидимся?

Я вышел из опочивальни-кабинета в обеденный зал, где вчера пировали.

Меня ждали.

У зевающего Дибича уже были готовы все бумаги, включая письмо Аракчееву. Видимо, все ночь работал.

Я присел подписать.

Пришлось изрядно помучиться. Царская роспись была изрядно витиеватой. Впрочем, я уже привык решать такие проблемы, и гусиные перья не были помехой.

Офицер из канцелярии Дибича запечатал конверты и один, для Аракчеева, вручил фельдъегерю. Он тут же убрал его в нагрудную сумку.

Мы вышли. Попрощались с Воронцовым, уезжавшим к себе на ЮБК.

У коляски, запряженной четверкой лошадей, стоял высокий и статный Байков. Из-под густой бороды сверкнула ласковая улыбка, а в глазах – лукавая хитринка. Этот богатырской силы русский мужик был себе на уме, но преданным государю до гроба. В прямом смысле слова, увы. Это он привез его тело в Петербург.

Он помог мне взобраться в немалой высоты коляску на хитро изогнутых рессорах, а потом Дибичу.

Мы расселись. Завитаев устроился на запятках. Ему предстояло ехать стоя.

Чернышев с Тарасовым заняли второй экипаж, а Маскову досталась телега, запряженная тройкой.

– Царь-батюшка, можно трогать? – обернулся ко мне Байков с высоченного кучерского насеста.

– Дорогу знаешь?

Илья сдвинул на лоб кучерской цилиндр, из-под которого по бокам выбивались загнутые кончики густых волос.

– Сами говорили, мне положено лошадей знать, а все остальное не моего ума дело. Скажу «знаю», а вы меня снова под арест.

Дибич поморщился и одернул моего персонального водилу:

– Илья, нам сейчас не до шуток.

– Понял, – кивнул Байков и, лихо засвистев, погнал четверку лошадей на север.

Наш ждала Евпатория, а меня, как надеялся, – свидание с Исааком Шайтаном.

Степной ветер в лицо, пыль из-под копыт.

За нашей коляской стелился густой столб желто-красной пыли, не спеша оседать.

Бедные Чернышев с Тарасовым, все им досталось. Представляю, какие у них будут лица по приезду.

Мы с Дибичем тихо обсуждали будущую операцию по обезвреживанию тайных обществ.

– Если в Петербурге дело дойдет до открытого вооруженного противостояния, опирайся на Бенкендорфа и Алексея Орлова, они не подведут, – посоветовал я, припомнив, как события 14-го декабря на Сенатской площади способствовали взлету этих двух главных соратников Николая Первого.

Где-то через минут сорок гнавший на полных рысях Бабкин начал притормаживать, уверенно натягивая вожжи сильными руками. Перед нами была река с большим мостом, к которому дорога поворачивала под крутым углом, спускаясь с высокого берега.

Илья мастерски справился. Коляска взлетела на противоположный берег и остановилась. Кучер ждал, пока нас нагонят запасная коляска и курьерская тройка.

Чернышев и Тарасов натерпелись страху, но и их благополучно перевезли. Запасной экипаж шагом поднимался к нам.

А вот Маскову не повезло.

Мне было видно все в подробностях. Как его телега наскочила на твердую глиняную кочку. Как ее подбросило. Как высоко взмыл в воздух фельдъегерь. И как он полетел вниз и ударился головой об дорогу.

У нас вырвался крик.

Чернышев с Тарасовым обернулись. Выскочили из коляски и побежали обратно.

– Едем? – равнодушно спросил Байков. Он к подобным несчастьям выработал иммунитет. Насмотрелся за долгие годы, проведенные «за рулем».

– Давайте дождемся известий о несчастном курьере, – приказал я.

Вскоре наши спутники вернулись.

– Я ничего не мог поделать, – развел руками доктор. – Мертв. Трещина в основании черепа. Нашел его на месте уже без дыхания, и всякое врачебное пособие оказалось тщетным.

Боже, кто-нибудь считал, сколько погибло фельдъегерей за все время существования их корпуса?

Чернышев молча протянул письмо из курьерской сумки. Дибич забрал и пообещал, что отправит его из Николаева вместе с адмиральской почтой.

Это происшествие выбило всех из колеи. В нем увидели дурное предзнаменование.

Знали бы мы, что ждет нас дальше. Беда, как известно, не приходит одна.

За пятнадцать верст до Евпатории заехали на хутор к местному помещику. Наш ждали гигиенические процедуры и фриштык, приготовленный моим метрдотелем Миллером.

Ботвинья, пирожки с ноготок, желированный террин с кусочками дичи и трюфелей, пирамида фруктов. Все легкое, все в точном соответствии с меню, установленным Тарасовым. Эх, не зря известный обжора-баснописец, отобедав как-то у Александра, утверждал: «Плохо царей наших кормят – надувательство кругом».

Распоряжался старый знакомец Данила Григорьевич.

Бабкин прослужил у Александра даже больше Байкова, попав в штат слуг еще при «бабушке». Не такой старый, каким его запомнил, но и не вьюнош горячий. Суровые складки вокруг рта, взгляд суровый, одет с иголочки – истинный сын ушедшей эпохи, когда слуг школили так, что мало не покажется. Костюм с иголочки, хоть мы в походе, шею стягивал белоснежный платок. Слуга «бабьего века» – этим многое сказано.

У него все было под контролем, все отлажено. Меня ждал парадный мундир, двууголка, ботфорты и шпага с златоустовским клеймом.

Он же принес новую печальную весть.

– Фельдъегерь нас нагнал. От Аракчеева.

Наш символ реакции, человек, пробудивший, можно сказать, запрос на общественные перемены, временно выпал из игры. В его имении в Грузиново случилось несчастье. Любовницу всесильного фаворита, Анастасию Минкину, зарезал кухонный работник. Аракчеев пребывал в глубочайшем горе и сообщал, что временно отошел от дел.

Я вспомнил эту премерзкую историю. Плакать там следовало не по Аракчееву с возлюбленной, а по несчастным крепостным, которых довела до ручки жестокосердная Настя при полном попустительстве любовника.

Минкина, девица красивая и поворотливая, выбившаяся в люди простая крестьянка, не только сумела увести мужа-генерала у законной жены, но и оказалась настоящей садисткой. Она мучала крестьян и дворню, вызвав настоящую злобу у привыкших к нелегкой жизни крепостных.

Кровавую точку в ее судьбе поставил очередной зверский поступок. Ревнуя к красоте дворовой девки, она жутко обезобразила ей лицо горячими щипцами для завивки. Несчастная бросилась на кухню, ища спасения у работавшего там брата. Тот кинулся на Минкину и отправил ее на тот свете несколькими ударами поварского ножа.

На имение обрушились массовые репрессии. Часть дворни насмерть запороли, часть сослали на каторгу. Усердствовали новгородский губернатор Жеребцов и неофициально помогавший ему Петр Клейнмихель (да-да, тот самый, «усердный»).

Позже, уже при Николае, разобрались более объективно и часть приговоров отменили. Но людей с того света не вернешь.

– Бедный граф Алексей Андреевич! – пожалели Аракчеева мои спутники.

Бедный? Ты же солдат! Как ты мог бросить государственный корабль в столь ответственный момент, если тебя оставили им рулить? Николай ему не простил самоустранения во время декабрьских событий.

По моему мнению, эта история – как портрет эпохи, как приговор крепостной системе. Одной ее достаточно, чтобы понять, как все прогнило в «датском королевстве». И крах Аракчеева из-за жестокости, которой он поклонялся, – это очень символично.

– Считаю его поступок бегством во время сражения. Иван Иванович! Подготовь рескрипт, увольняющий Аракчеева от заведования императорской канцелярией и делами Комитета министров.

Дибич удивленно покрутил головой, но припомнив обстоятельства, сообразил, что я не намерен никого жалеть. Слишком многое поставлено на карту, чтобы удивляться исчезновению у царя традиционной личины дипломата и шарманта.

– Кто же вместо него?

– Позже разберемся!

– А заведование военными поселениями?

– Гнать отовсюду!

С помощью Чернышева Дибич кое-как накидал проект рескрипта.

Я подписал.

– Время, Иван Иванович! Опаздываем!

Мы быстренько переоделись и тронулись дальше в путь.

Верст за двенадцать до Евпатории, начал ощущаться невыносимый серный запах – чем ближе к городу, тем сильнее. Мы проезжали Саки.

– Воронцов хочет построить здесь грязелечебницу, – сообщил я морщившему нос Дибичу.

– Михаил Семенович не удержим как в атаке, так и на гражданском поприще, – отдал должное наместнику генерал и хохотнул: – Даже вонючие грязи готовы ему покориться.

О нашем скоропалительном визите заранее никого не предупредили. Не было ни пышной встречи, ни праздничных толп на улицах.

Город жил обычной жизнью – с восточным колоритом. То бишь с грязью, нечистотами, смрадом и неутихающим гомоном. Узкие кривые улицы заполняли фески, чалмы и бараньи шапки, из-под которых раскаленными угольями сверкали глаза караимов, армян и греков. Полунагие, загоревшие до черна татарские мальчишки, развалившись в пыли у пирамид из арбузов и дынь, криком призывали покупателей. Их отцы дремали в тени у стены. Рядом прямо на мостовой жарили шашлык или пекли на песке кофе.

– Нам нужен городской глава, – подсказал Дибич.

Сложные переговоры Байкова с местными «таксистами» выдали неожиданный результат. Нам требовалось попасть в имение «Ган-Яфа», принадлежащее… Хаджи-Аге Бобовичу! Именно Сима Соломонович, с кем виделся буквально вчера, оказался городским главой.

– Вряд ли мы его застанем, – огорчился я.

– Вы жидовинов не знаете, царь-батюшка, – успокоил меня Байков. – Это ж такой ушлый народец!

– Караимы не евреи, они талмуд отвергают, – с некоторым сомнением запротестовал я.

– Ну-ну, – не согласился со мной кучер.

И оказался прав в том смысле, что Бобович нас ждал. Прямо на пороге.

Как он сумел добраться раньше нас, он не признался. По моим прикидкам, его могли уведомить бахчисарайские татары. Они незримой тенью кружили вокруг моего флигеля в ханском дворце и наверняка шпионили. Их ласковые улыбки и подобострастие могли ввести в заблуждение настоящего Александра, но не меня.

– Мой дом в вашем полном распоряжении, государь, – низко кланялся Сима Соломонович. – Отдохните с дороги, а завтра покажу вам все, что захотите.