Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 216 страниц)

44.

Мы с Груней прошмыгнули к черному ходу и чудом ни на кого не наткнулись. Но на этом наше везение закончилось.

На улице было темно, хоть глаз выколи. Ни луны, ни звезд, ни фонарей. Эта часть двора, переходившая в сад, не освещалась. Да и сам сад стоял, укутанный в белые защитные саваны. По дорожкам гулял стылый ветер. Он хватал меня за полы подбитого мехом плаща, рвал подол и капор с волос.

Казалось, сама погода хочет меня удержать, вернуть обратно, в опочивальню к храпящему князю. Мороз усиливался, влажные дорожки покрылись корочкой льда, ноги скользили, а каждая тень вызывала панический страх.

Я спешила быстрее убратьcя из флигеля. Бежала, не оглядываясь. За мной, волоча саквояж, семенила Груня. Она едва дышала от страха.

– Туда! – выдохнула я, увидев спасительный огонек.

Обледенелая дорожка привела нас к кованой калитке, за которой возвышалось основное строение. Но не успели мы выйти из сада, как перед нами возникла высокая, худая фигура в ливрее.

Мужчина держал в руке масляный фонарь. Я вздрогнула, однако сразу расслабилась: это был тот самый старик, который прислуживал нам с графиней в Каподимонте. Он сдержанно поклонился:

– Ваша светлость, позвольте вас проводить. Анна Гавриловна ждет.

– Да, конечно...

Голос сорвался, захлебнувшись холодным ветром. Заскрипели деревья, рядом начала неистово креститься Груня.

– Непогода разгулялась, – констатировал старик, подняв глаза к небу. – Шторм надвигается.

Я плотнее укуталась в мех и поспешила за ним.

Мы вошли в дом через задние двери. Проскользнули призраками по вымершим коридорам и наконец оказались у знакомой двери. Она отворилась, приглашая в гостиную. Теплый свет канделябров ударил в глаза, и на мгновение я ослепла. Но все же, не медля, шагнула через порог.

– Наконец вы с нами, голубушка, – раздался спокойный, властный голос Анны Гавриловны.

После свежего морозного воздуха улицы здесь насыщенно пахло воском, старым деревом и духами Шиловской. Сама графиня сидела в кресле у камина, как древняя царица на троне. Но она была не одна.

Мой взгляд скользнул к окну, кровь ударила в голову.

Там, в глубокой тени, отброшенной тяжелой портьерой, я заметила гостя.

Он стоял спиной к свету. Лица не было видно, лишь темный, напряженный силуэт, резко очерченный против дрожащего огня в камине.

Но что-то в наклоне его головы, в той особой, собранной позе человека, привыкшего ждать и быть готовым ко всему, заставило мое сердце совершить немыслимый кульбит. Оно сначала замерло, а потом рванулось в бешеной пляске, отдаваясь оглушительным стуком в висках.

Не нужно было ни света, ни слов. Интуиция, а может, сам животный инстинкт, заставили осознать: это он.

Станислав.

Он сделал шаг из тени, неслышный, порывистый...

В миг, когда его лицо, бледное и застывшее от тревоги, оказалось в полосе света, все мое мужество, вся храбрость и злость, державшие меня на ногах этой ночью, вдруг испарились.

Мир медленно повернулся вокруг оси. Комната поплыла перед глазами, звуки превратились в глухой, бессмысленный гул.

Я попыталась сделать еще один шаг. Ухватиться за что-то. Что-то сказать...

Но ноги, внезапно став ватными, подкосились.

Перед глазами мелькнуло лицо Мещерского. И последнее, что я ощутила – это как он подхватил меня на руки.

...Очнулась я от слезных причитаний Груни и недовольного ворчания графини. А еще от резкого запаха, который не оставил надежды на забытье.

Открыв глаза, осмотрелась.

Похоже, меня уложили в кресло все в той же гостиной. Рядом в ногах валялась Груня, заливая слезами подол моего, теперь уже единственного, платья.

В соседнем кресле сидела Шиловская и помешивала ложечкой чай с таким видом, будто у нее каждый день на ковер падают разного рода девицы.

А Станислав... Его нигде не было видно...

Ушел?!

Эта мысль породила панику и заставила меня резко сесть.

Но тут же я встретилась с ним взглядом. Он стоял совсем близко, у подлокотника моего кресла, и смотрел на меня со странной виной.

– Прости, – услышала я беззвучный шепот. – Прости, что тебе пришлось это пережить. Груня все рассказала.

Я глянула на служанку.

– Ой, княгинюшка, – завыла та пуще прежнего, – что ж вы нас так всех напугал-и-и! Глазоньки-то как закатили-и-и, побледнели-и-и, ручки-ножки холодные, как у покойницы, лежите – не дышите...

– Цыц, дурная! – прикрикнула Анна Гавриловна. – Хорош языком молоть! А ты, Мария, садись чай пить, коль в себя пришла. Нечего тут немочь изображать. Ночь коротка, а успеть надо много!

Повинуясь ее кивку, Станислав занял пустующее кресло. Взял чайную пару и передал мне.

Наши пальцы всего на мгновение соприкоснулись. Нет, на долю мгновения. Но я вновь ощутила тот легкий разряд тока. И снова во мне что-то встрепенулось, будто птица, пойманная в силки.

– Итак, для начала познакомься, Машенька, – голос Шиловской смягчился, когда ее взгляд скользнул по Мещерскому. – Пан Всеволод Крушинский. По совместительству мой племянник, сын моей покойной сестры и твой единственный шанс добраться до России.

Я слушала ее, бессильно опустив руки на колени, и не могла оторвать взгляда от него. От Станислава.

– Я думала... вы мертвы, – сама не заметила, как эти слова сорвались с губ тихим эхом.

Серые глаза, те самые, что я помнила из обрывков чужих воспоминаний, сейчас были так близко, что в зрачках отражалось мое лицо.

– Да, – ответил он после паузы. – Я тоже так думал.

– Значит... Дуэль... смерть... все это было инсценировкой?

Он кивнул. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки, лишенной всякой веселости.

– Пуля князя прошла навылет, заставив меня потерять много крови, но не задела ничего жизненно важного.

– Почему же вы... – я осеклась, едва не выдав себя, но тут же поправилась, – почему вы мне ничего не сказали?

– Не имел права. Меня ждало заточение в крепости, но вместо нее я попал в Третье отделение. Наш государь посчитал, что мертвый поручик Мещерский полезнее для Отечества, чем живой. И он не ошибся. Под именем пана Крушинского я вхожу в такие места, куда русскому офицеру вход заказан.

Я сглотнула ком в горле. Голос прозвучал хрипло и неуверенно:

– Вы... Вы служите Бенкендорфу?

– Я служу России. А шеф Третьего отделения – лишь инструмент воли государя.

– Но как вы оказались на приеме у Фикельмонов? Это ведь не была... случайность? Анна Гавриловна...

Он покачал головой:

– Тетушка знала, что я там буду по долгу службы. Если бы не ее просьба присмотреть за вами, вы бы меня не увидели. Я наблюдал бы издалека, как делал все эти годы. И просто тешил бы себя мыслью, что вы счастливы в браке...

– Счастлива? – я ощутила легкое удивление. – Вы думали, что... я счастлива?

Такое мне даже в голову не приходило. Что Мещерский скрыл свое существование от Марии лишь потому, что не хотел воскресать из мертвых и мешать ее счастью!

45.

Захотелось схватиться за голову, закатить глаза и заорать, да так, чтобы лопнули барабанные перепонки.

Но я, конечно же, промолчала и даже не двинулась с места.

А поддельный пан Крушинский продолжил:

– Я надеялся, учитывая, как поспешно вы вышли замуж после... той памятной дуэли. Но теперь вижу, что ошибался. Простите ли вы меня когда-нибудь?

Я не сопротивлялась, когда он взял мою руку. Только вздрогнула, ощутив на пальцах горячее дыхание. А он замер, прижав костяшки моих пальцев к губам, и опустил ресницы. Будто хотел удержать это мгновение.

Но вот звякнула ложка.

Хватка ослабла, по губам Станислава скользнула виноватая улыбка, и я, как ребенок, застигнутый у вазы с конфетами, спрятала руки под стол.

Шиповская еще раз звякнула ложкой о чашку, привлекая наше внимание, и сухо, без тени прежней ласковости, произнесла:

– Станислав здесь, моя дорогая, потому что ваш супруг и его любовница по своему легкомыслию и алчности вляпались в историю, которая пахнет не просто адюльтером, а государственной изменой. Они лишь мелкие пешки, но те, кто стоит за ними, не успокоятся, пока не заставят вас замолчать. Покушение у Фикельмонов – красноречивое доказательство их намерений. Теперь, Мария Ивановна, вы видите всю картину. Или ее часть, достаточную для того, чтобы не совершать глупостей.

Я содрогнулась, вспомнив о недавних событиях.

– Князь тоже в этом замешан?

– В том числе, – подтвердил Станислав. – Его используют вслепую, но это не снимает с него ответственности. Ведь он, тот, кто должен вас защищать, сам привел в дом убийц. А баронесса фон Штаппер на крючке у датской разведки, она их агент, и это она натравила на вас местный сброд.

– Но она... Она же родственница Бенкендорфа, – я совсем растерялась. – Вы поэтому до сих пор не арестовали ее?

Вместо него ответила графиня:

– Нет, ее арест ничего не изменит. Наши враги просто найдут другого агента. Но в России они вас не достанут.

В груди все сжалось от холодного ужаса.

– Но у меня же нет документов. Как я покину Неаполь? Как...

– Я обо всем позаботилась. Пей чай, а то стынет. И ватрушку попробуй, они у Ивана Ильича получаются лучше всего. Такие мягкие, сдобные...

Сбитая с толку резкой сменой темы разговора, я поднесла чашку к губам. И снова мой взгляд против воли встретился с глазами Мещерского.

– Нам надлежит изображать супружескую чету, – сказал он просто. – Отныне и вплоть до перехода российской границы вы – моя законная супруга, пани Марцелина. Будьте покойны, я не позволю себе ни малейшего отступления от правил приличия. Клянусь честью офицера. Помочь вам – это мой долг.

«Долг». Какое противное слово.

Вся эта история началась с долга, которым покойная Мария пыталась искупить вину за его смерть. Надуманную вину! Но вот он, жив, и тоже говорит о долге.

Что ж, мне этих людей не понять. Между нами слишком большая пропасть...

Я допила чай и отставила чашку. Руки не дрожали. Напротив, я ощущала странную, ясную твердость. Шок прошел, уступив место трезвому, почти отстраненному принятию.

Да, надо бежать. Спасаться. Начинать новую жизнь. Это понятная цель. Конкретная и четкая.

– Хорошо, – сказала я, удивляясь, как ровно звучит мой голос. – Когда мы отправляемся?

Шиловская и Мещерский переглянулись. В их взглядах читалось уважение, смешанное с удивлением. Они ждали истерики, слез, вопросов. Но не этой холодной решимости.

– Если вы готовы, то прямо сейчас, – сказала графиня, окинув меня придирчивым взглядом. – Надеюсь, вы собрали все необходимое?

Дождавшись моего кивка, она подытожила:

– Что ж, тогда давайте прощаться, Машенька. Станислав о вас позаботится.

Я поднялась.

– Мария, – окликнул, вставая, Мещерский.

– Да? – скользнула по нему вопросительным взглядом.

– Я... я рад, что с вами все в порядке.

Что он имел в виду? Что спас меня на приеме? Или что князь не довел желаемое до конца?

Выяснить я не стала. Просто сухо кивнула:

– Я тоже.

И отвернулась.

Продолжать разговор настроения не было.

С тем же внутренним оцепенением я последовала за графиней в отдельную комнату.

Мне следовало переодеться. Я как-то не учла тот момент, что одежда в этом веке производилась индивидуально. Княгиню будут искать, обращая внимание на ее наряд. Да и все предметы, прихваченные с собой, несли на себе гербы – либо Барятинских, либо Березовских.

До таких мелочей, увы, у меня не дошли мысли, тогда как Анна Гавриловна позаботилась обо всем. Шубу и шляпу с вуалью мне оставили. Вещи были довольно новые и дорогие. Правда, на шляпе закрепили ленту в цветах польского флага, а Груню усадили перешивать на шубе пуговицы.

Дорожное платье, привезенное из России, забраковали:

– Вы едете из Европы, моя дорогая, все должно быть сшито здесь, новое и модное. Ваше счастье, что я предвидела подобный исход и... впрочем, не важно!

Дорожный наряд из тонкого жемчужно-серого сукна с отделкой из темно-голубого бархата пленил меня в первую же секунду. Я восхитилась еще больше, когда поняла, что это платье – трансформер. В рукава были продеты шнурки, с помощью которых легко менялась их форма. Воротничков к платью прилагался целый набор – от строгой “стоечки” до легкого обрамления декольте. Даже юбка имела дополнительные пуговицы, с помощью которых ее можно было сделать длиннее или короче.

Очень, очень продуманный наряд, который камеристка графини в пять минут подогнала по моей фигуре с помощью крючков и лент.

Ботинки мои одобрили, как и перчатки, и теплую индийскую шаль. Саквояж пришлось заменить на похожий, но без опознавательных знаков. Весь багаж переложили в сундук, и графиня лично меня просветила:

– Тут белье, немного одежды, сладости, безделушки и книги. Никто не поверит, что молодая семья едет из Неаполя без сувениров и гостинцев.

Я ахнула:

– Анна Гавриловна, это же невероятно хлопотно и дорого! А я не знаю, когда смогу вас отблагодарить!

Графиня отмахнулась:

– Главное, чтобы ты доехала в целости, Машенька. Остальное – все мелочи. Потом сочтемся. Но чует сердце, просто так вас не выпустят, слишком много ты знаешь. Так что будь очень внимательна! На постоялых дворах от Станислава не отходи, он тебя защитит.

Она вручила мне бархатный кошелек, в котором звякнули монеты, и добавила:

– Все бумаги уже у него. Если вас остановят, стреляй глазками, улыбайся. Полячки обычно не только красавицы, но и весьма раскованные дамы. Еще постарайся говорить только по-французски или по-немецки. Сама знаешь почему.

Я молча кивнула.

46.

Причины ее беспокойства лежали на поверхности. После присоединения Царства Польского к России государь усиленно пытался объединить русское и польское дворянство, но не преуспел. Поляки продолжали добиваться автономии, причем нередко самыми кровавыми методами. Зато для шпионов всех мастей польский кунтуш стал отличной маскировкой.

Но мне сейчас было не до исторических справок. Предупреждение Шиловской осело в груди холодком. А если она права, и местная мафия станет преследовать нас со Станиславом? Отныне любой встречный – будь то случайный прохожий, конюх или пограничный офицер – мог оказаться наемным убийцей.

– Ну, с Богом! – Анна Гавриловна перекрестила меня на дорожку.

Потом резко выдохнула и прижала к себе.

Я замерла, ощутив твердые объятия этой немолодой, но такой волевой дамы. В мое время она наверняка бы добилась больших высот в бизнесе или в политике, а может, и там, и там.

– Ох, Машенька, – она сухо клюнула меня в лоб. – Даст Господь, еще свидимся. А нет, значит...

Не договорив, Шиловская оттолкнула меня и отвернулась. Но недостаточно быстро, чтобы скрыть повлажневшие глаза.

– Анна Гавриловна... – я растерялась.

– Все, – глухо сказала она и махнула рукой. – Уходи!

Я замерла лишь на секунду. Шагнула к дверям, но тут же сделала решительный шаг назад, к Анне Гавриловне. На этот раз сама ее обняла, мою единственную подругу, защитницу и наперсницу в этом мире. И, не стесняясь выражения чувств, поцеловала в обе щеки. Морщинистые и мокрые от набежавших слез.

– Свидимся! – выдохнула, отпуская ее и отступая к дверям. – Обязательно свидимся!

А потом позорно сбежала, потому что у самой горло сжалось от подступающих рыданий.

Я уже и не помнила, когда меня так одолевала тоска. Наверное, в первые дни в этом времени, когда поняла, что все, к чему привыкла и что любила – утеряно. А сейчас в груди щемело от мысли, что приходится покидать эту женщину.

Я была с ней знакома недолго, но срок не имел значения. Она люби Марию как дочь. Настоящую Марию.

А мне повезло почувствовать эту любовь. Пусть так, обманом, урвать от нее кусочек и на короткий миг ощутить себя под материнской защитой...

Виллу Дорато я покидала, крепко сжимая зубы и давя слезы. Два дюжих лакея вынесли мой дорожный сундук. Следом шла переодетая Груня. Ее нарядили в форму камеристки Анны Гавриловны и поношенный полушубок.

Девка таращила глаза, но молчала. Ее попытка устроить истерику с причитаниями провалилась – графиня надавала моей служанке оплеух и велела замолчать, иначе дуру просто зарежут, а мне приставят более толковую камеристку. После этого Груня стиснула зубы, но смотрела только в пол, опасаясь поднять глаза на хозяйку дома.

Станислав, одетый с той же роскошной небрежностью польского пана, проводил меня к большой дорожной карете и усадил на устланный ковром диванчик.

Мы не говорили, он все делал сам.

Сам поставил в ноги тяжелую грелку, полную угля. Закутал меня до пояса медвежьей полойостью. Показал, где в двери прячется фляга с горячим чаем и фляжка поменьше – с померанцевой настойкой. Сам подпихнул в карету Груню с корзиной дорожного припаса и, поцеловав воздух над моей перчаткой, закрыл дверь.

Я вдруг ощутила себя не то ценным грузом, не то преступницей, конвоируемой в столицу. Впрочем, слезы, вызванные прощанием с Анной Гавриловной, уже высохли. А оплакивать свою судьбу я не собиралась. Да и что там оплакивать? Молодая, красивая, почти здоровая – жить и жить. Надо лишь решить небольшую проблемку: избавиться от врагов и от мужа.

С этими мыслями я посмотрела в окно.

Там царила глубокая ночь, но двор освещали газовые фонари. В их слабом рассеянном свете я увидела Станислава. Он отошел от кареты, вскочил на коня и махнул рукой. Это, видимо, был сигнал, потому что экипаж тут же тронулся.

Я бросила последний взгляд на дом, в котором по сути родилась для этого мира. И не отрывалась, пока карета не выехала за ворота. А там...

Там ждала дюжина всадников с зажженными факелами.

Похоже, это наше сопровождение, точнее, конвой. Будто я и вправду государственная преступница!

Мороз пробежал по коже, заставляя плотнее закутаться в медвежью полойость. Но выбора у меня уже не было. Я решила отдаться в руки судьбы – будь что будет. Откинулась на обитую бархатом стенку и прикрыла глаза.

Вскоре мерное покачивание кареты и монотонный перезвон подужных колокольчиков сделали свое дело. Сознание поплыло, тяжелые мысли о будущем отступили, а мир сузился до темноты за закрытыми глазами, ритмичного скрипа рессор и тепла от медвежьей полости. Я не заметила, как уснула.

Пробуждение было внезапным.

Карета дернулась и замерла с таким креном и скрежетом, что меня чуть не сбросило с диванчика.

Воздух за окном взорвался хаосом звуков – оглушительный ружейный залп, взбешенные крики мужчин, дикое, пронзительное ржание лошадей и тут же, рядом, леденящий душу визг Груни.

Сердце провалилось в пятки, а потом рванулось в горло, бешено колотясь. Я инстинктивно вжалась в сиденье, пытаясь сообразить, что происходит. За окном все так же стояла глубокая ночь, а вдоль дороги виднелись черные силуэты деревьев.

Город остался позади. Значит, это не проверка на заставе. А... нападение?!

Мысль пронеслась обжигающей молнией, но мозг, затуманенный сном, отказывался работать. В ушах стоял оглушительный гул, тело одеревенело. Я не понимала, что делать. Защищаться? Но как?!

Взгляд заметался по карете, наткнулся на флягу с чаем. Тяжелую, медную. Без единой мысли, движимая инстинктом, я рванула ее из гнезда и сжала в обеих руках, как дубинку.

И сделала это вовремя.

Дверца кареты с моей стороны с грохотом распахнулась. Внутри ворвались клубы холодного ночного воздуха, крики и запах пороха.

В проеме, на фоне беззвездного неба, возникла мужская фигура. Лицо было скрыто черным платком, а сверху низко на лоб надвинута шляпа.

Я не видела глаз, но всем нутром ощутила угрозу. Не раздумывая, с силой, на какую только была способна, рванулась вперед и со всего размаху ударила тяжелой флягой прямо в то место, где должна быть переносица.

В ответ раздался глухой хруст. Фляга отдалась в ладонях тошнотворной вибрацией, будто я разбила тыкву. А незнакомец коротко булькнул и вдруг осел, исчезнув из поля зрения.

И только тогда, когда мое дыхание вырвалось прерывистым, истеричным всхлипом, я увидела того, кто стоял за его спиной.

Станислав. Его рука сжимала клинок.

47.

Мещерский скользнул по мне быстрым взглядом, проверяя, цела ли я. Затем глянул на то, что лежало у его ног. Там было тело, еще дергавшееся в предсмертных судорогах. Сабля вошла в него почти по самую рукоять.

На моих глазах Станислав хладнокровно упер ногу в спину бандита и рванул клинок на себя.

Раздался короткий, влажный, чавкающий звук. В нос ударил запах свежей крови, смешанный с вонью конского пота и пороха.

Я машинально прижала флягу к груди, будто щит. На лезвии сабли виднелись недвусмысленные потеки. С трудом оторвав от них взгляд, посмотрела в лицо Станиславу.

В серых глазах, таких знакомых и таких чужих, плескалось деловое спокойствие.

В тот миг я внезапно и бесповоротно осознала, что это не тот романтичный юноша, полный благородных порывов, в которого когда-то влюбилась Мария Березина. Он тоже изменился. Сейчас на меня смотрел человек, для которого убийство было работой. Грязной, но необходимой.

Наши взгляды встретились, и я застыла, будто в густом сиропе. Но секунду спустя тишину разорвал странный булькающий стон, а затем – глухой стук. Это Груня, бедняга, потеряла сознание и свалилась на пол.

Чары тут же рассеялись.

– Не выходить! – бросил Станислав резким тоном.

Он с силой захлопнул дверцу. Я вздрогнула, услышав щелчок задвижки, а следом раздались сухие приказы.

Минуту спустя карета продолжила ход.

Похоже, с нападавшими было покончено. Но я еще некоторое время сидела, сжимая в окоченевших пальцах тяжелую флягу и прислушиваясь к каждому звуку извне. Убедившись, что там все спокойно, нет ни криков, ни выстрелов, слезла с сиденья и нащупала в полумраке неподвижное тело Груни.

Моя служанка лежала, раскинувшись, как тряпичная кукла, и вид у нее был такой, будто душа уже наполовину отлетела. Испугавшись, что она и вправду испустит дух, я похлопала ее по щекам. Сначала осторожно, потом отчаяннее.

В ответ – никакой реакции, только голова безвольно болталась.

– Груня! Очнись! – прошипела я, тряся ее за плечи, хотя сама дрожала как осиновый лист то ли от холода, то ли от страха.

Воспоминания из курса первой помощи всплыли обрывками. Нашатырь… где тут нашатырь? Даже если есть – не найду…

Я с силой ущипнула ее за мочку уха, потом за мягкое место под локтем – то самое, где кожа особенно нежная. Снова и снова, пока на пальцы не брызнули горячие слезы. Мои собственные.

– Грунюшка, просыпайся, родная… – голос сорвался на надрывный шепот. – Очнись, ради Бога…

И тут ее веки дрогнули. Она не открыла глаза, а просто издала тихий, жалобный стон:

– Ой… барыня… помираю…

– Никто не помирает! – облегченно отрезала я, хватая с дверцы кареты ту самую фляжку с померанцевой настойкой. Открутила крышку и сунула ей прямо в рот. – Пей! Живее!

Резкий, терпкий запах горького цитруса и алкоголя наполнил карету. Груня глотнула, закашлялась, затрясла головой и, наконец, открыла глаза. В них был животный ужас.

– Княгинюшка... стреляют... – простонала она, хватая меня за рукав. – Убили нас...

– Никто никого не убил! – я тряхла ее снова, заставляя встрепенуться. – Видишь, жива я. И ты жива. Все уже закончилось, поднимайся!

Она кивнула, забралась на сиденье и замерла. Ее колотила крупная дрожь, но она хотя бы больше не визжала и не падала в обморок. Только сдавленно всхлипывала иногда.

Я же, хлебнув для храбрости померанца, вновь протянула ей флягу:

– На вот, согрейся.

Так мы и сидели всю ночь, боясь сомкнуть веки. Прихлебывали настойку и вздрагивали от каждого звука, долетавшего с улицы. И я не знаю, чего испугалась больше – нападения или нечеловеческого спокойствия в глазах Станислава, когда он убил бандита.

Только когда за окном посветлело, страх окончательно отступил. А там и лес по обочинам сменился полями. Мы подъезжали к селению, и я с нетерпением приникла к оконцу кареты.

Нас встретило городское предместье – аккуратные домики, в которых кое-где светились окна, затянутые пузырем или промасленной тканью.

Дома постепенно становились плотнее и выше, появились каменные здания.

Карета свернула за угол и остановилась. Минуту спустя дверца распахнулась, и передо мной возник Станислав, все с тем же непроницаемо-деловым выражением на бесстрастном лице.

– Марцелина, – сказал он по-немецки, и я напряглась, вспомнив о нашем маскараде, – прошу вас, выйдите. Нужно размять ноги, и я должен сказать вам несколько слов.

Предложение было как нельзя кстати.

Оперевшись на руку «пана Крушинского», я с радостью вышла из кареты и на миг замерла от восторга – под ногами лежала настоящая римская дорога! Чем еще это могло быть? Плотно уложенные крупные камни в центре, удобные колеи, мелкие камни по краям...

Значит, мы находимся в большом селении, а может, даже в городе! Интересно, где именно?

Пока я топталась, рассматривая камни под ногами и фасады домов, Станислав отдал приказы нашим сопровождающим, и карета неторопливо поехала вперед. Мы двинулись за ней по центральной части дороги – самой высокой и сухой.

– Марцелина, – Мещерский вел меня под руку, и со стороны мы наверняка казались милой парой. – Планируя наше путешествие, я собирался сесть на корабль у мола Сан-Винченцо в Неаполе. Как вы знаете, это крупный порт, и нанять там корабль до Керченского пролива не сложно. Но...

Я встрепенулась. Действительно, зачем нужно было ехать куда-то далеко, если в Неаполе есть порт?

– В последний момент мне доложили, что там ждет засада. Кто-то из вашего окружения узнал о бегстве и сдал вас. Вы знаете, кто? Может, предполагаете?

Я даже задумываться не стала:

– Да кто угодно. Тот же Прохор, камердинер князя. Только как он успел?

– Ну, здесь секрета особого нет. Скорее всего, заметил, как вы уходили, но не стал останавливать, а вместо этого передал информацию своим нанимателям. На рассвете из Неаполя должен был уйти только один корабль, следующий в Россию – наш корабль. Но из-за засады нам пришлось изменить планы и ехать в Салерно.

– Но ведь мы все равно попали в засаду? – я содрогнулась, вспомнив о нападении.

– Скорее, это была погоня. Но она может быть не связана с вами, – по его губам скользнула кривая улыбка, – у пана Крушинского тоже много врагов.

– Спасибо за предупреждение, пан, – скептически хмыкнула я, пытаясь выбросить из головы картины минувшей ночи. – Правда, оно несколько запоздало.

Он бросил на меня удивленный взгляд, нахмурился и потер переносицу.

– Да, это было мое упущение. Но вы потрясающе смело себя вели... Марцелина, я восхищен вашей храбростью. Не всякая женщина...

Я передернула плечами и прервала:

– Не надо, не хочу вспоминать. Скажите лучше, вы же не за этим пригласили меня прогуляться?

На этот раз он несколько секунд разглядывал мое лицо, причем с таким выражением, будто видел впервые. Затем тихо сказал:

– А вы изменились.

– Вы тоже, – парировала я тем же тоном.

И снова он усмехнулся:

– Что ж, мне нравится ваш деловой подход, Марцелина. Но должен предупредить: не знаю, кто и как нас встретит в порту Салерно. У Третьего отделения везде свои люди, но найдется ли на корабле место для дамы и в каких условиях вам придется путешествовать...

Он сделал многозначительную паузу, давая мне время додумать. Но я уже сама все поняла.