Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 199 (всего у книги 216 страниц)

Глава 21

Приказ пришёл четвёртого сентября в девятнадцать сорок.

Полку надлежало к шести часам утра пятого сентября сосредоточиться в районе Красной Слободы и быть в готовности к отражению танковых контратак противника на левом фланге дивизии.

Тридцать два километра.

Десять часов двадцать минут.

Ковалёв прочёл приказ, посмотрел на карту, потом в окно палатки, где третьи сутки шёл дождь, и сказал Бурмистрову:

– Посчитайте маршрут.

Бурмистров считал минут двадцать, с циркулем и с линейкой, и посчитал честно.

– По дорогам – тридцать восемь. Напрямую, через пойму и через Гниловку, – тридцать два. Товарищ майор, по карте через пойму идёт грунтовая, она обозначена как улучшенная.

– Она обозначена по состоянию на тридцать девятый год.

– Так точно.

– Кто-нибудь её видел?

Её видел Пантелеев. Он возил туда фураж третьего числа и вернулся к вечеру, и ему поверили, потому что ездовые врут про дорогу реже, чем кто бы то ни было.

Пантелеева привели.

– Дорога есть, товарищ майор, – сказал он. – Дорога хорошая была. Только по ней с утра прошёл корпус.

– Какой корпус?

– Танковый, – сказал Пантелеев. – И за им ещё стрелковая дивизия. И ещё артиллерия какая-то шла, не знаю чья, на тракторах.

Он помолчал и добавил то, ради чего его, собственно, и стоило спрашивать:

– Она теперь не дорога, товарищ майор. Она теперь борозда.

Вышли в двадцать два ноль ноль.

Полк на этот момент имел: тринадцать орудий, сто девяносто выстрелов при них, четыре «студебеккера», два ЗиС-пять, один мотоцикл, двадцать две повозки, шестьдесят две лошади и двести шестьдесят пять человек, из которых сто двадцать два не имели никакого опыта, кроме двух недель занятий на макетах.

Дождь шёл с первого сентября, не сильный, но непрерывный.

Первые четыре километра прошли за час десять, и это было хорошо, потому что шли по бывшему большаку с твёрдым основанием.

На пятом километре кончился большак.

Ковалёв потом, вспоминая эту ночь, всегда начинал с этого места: как колонна упёрлась в спуск к пойме, и как он вышел вперёд с фонарём, и как в свете фонаря стало видно, что там внизу.

Там внизу не было дороги.

Там была полоса шириной метров в шестьдесят, взбитая гусеницами до состояния теста, с водой в колеях, и колеи были глубиной по колено, а местами по пояс, и в них стояла вода, и по краям торчали вывороченные пласты дёрна.

По этой полосе за сутки прошли танковый корпус, стрелковая дивизия и чья-то артиллерия на тракторах, и каждый из них прошёл, потому что имел гусеницы или потому что успел раньше.

А поперёк полосы, метрах в трёхстах, чернел «студебеккер» – чужой, брошенный, сидящий на раме, с задранным носом.

– Товарищ майор, – сказал Бурмистров, стоявший рядом. – Обход?

– Куда?

– Кругом, через Ольшанку, – плюс четырнадцать километров, но там гравий.

Ковалёв посчитал.

Четырнадцать километров плюс – это по мокрому гравию часа четыре с половиной для конной тяги. Плюс мост в Ольшанке, который может быть занят чужой колонной, и тогда там стоять до утра.

– Идём напрямую, – сказал он.

Он ошибся.

Он понял это к трём часам ночи и признал вслух в тетради на следующие сутки, и именно так и записал: «Решение принял неправильное. Обход через Ольшанку дал бы к утру двадцать километров вместо одиннадцати».

Но ночью четвёртого сентября он этого ещё не знал, и знать не мог, и всякий на его месте решил бы так же: короче – значит короче.

Первым застрял второй «студебеккер».

Он сел на мосты через сто двадцать метров, и сел мягко, без рывка, просто опустился и перестал ехать.

Его тащили первым «студебеккером» на тросе – и посадили первый.

Тогда Ковалёв прекратил это.

Он собрал у спуска Тюрина, Шестакова, обоих новых комбатов, Полторанина и Бурмистрова, встал под дождём и сказал:

– Машины дальше не идут. Это первое.

– Товарищ майор… – начал кто-то.

– Не идут. Мы будем всю ночь вытаскивать четыре машины и не вытащим. Машины остаются здесь, с водителями, с боеприпасом и с охраной. Их вытащат утром или завтра, когда подсохнет, или не вытащат совсем.

– Орудия? – спросил Тюрин.

– Орудия пойдут на руках.

Он сказал это спокойно, и никто не удивился, потому что все уже поняли это сами, стоя под дождём и глядя вниз.

Тринадцать орудий. Шестьдесят метров поймы, потом ещё километра полтора раскисшего подъёма, потом – как пойдёт.

– Второе, – сказал Ковалёв. – Мы не будем катить все тринадцать сразу.

Он присел на корточки и прямо в грязи, черенком лопаты, нарисовал схему.

– Если я дам по двенадцать человек на орудие, будет так: двенадцать человек в этой каше протащат орудие метров двадцать, потом встанут. Через полчаса они кончатся совсем. Через час у меня будет тринадцать орудий, застрявших в разных местах, и двести человек, которые лежат.

Он провёл черту.

– Поэтому делаем иначе. Собираем всех. Сто восемьдесят человек в одну команду. Ставим на первое орудие сорок человек – по двадцать на колесо и на станины – и протаскиваем его через всю полосу насквозь, до твёрдого. Не до половины. Насквозь. Потом эта сорока возвращается за вторым.

Бурмистров быстро посчитал.

– Товарищ майор, это тринадцать ходок туда и тринадцать обратно. Люди пройдут по грязи двадцать шесть раз по шестьдесят метров, а вернее – по полтора километра, потому что тащить придётся до подъёма.

– Да.

– Это тридцать девять километров по грязи на человека.

– Нет, – сказал Ковалёв. – Мы разобьём на три смены по шестьдесят. Смена тянет четыре орудия и отдыхает, пока тянут две другие. На человека выйдет двенадцать-тринадцать километров.

Он поднялся.

– И третье. Никто ничего не тащит бегом и никто не надрывается. Команда «взяли» – по счёту, все одновременно. Кто тянет в одиночку, тот рвёт себе живот, и я его потом везу в медсанбат вместо снаряда. Комбатам следить лично.

Это было единственное умное, что он в ту ночь сделал, и оно сработало.

Первое орудие протащили за сорок восемь минут.

Второе – за сорок одну: приноровились.

Третье – за тридцать девять.

Дальше пошло ровнее, потому что орудия шли по одному следу, и след после третьего орудия стал плотнее, – колея, выбитая гусеницами, начала работать как колея.

Ковалёв стоял на бровке с фонарём и считал.

Он считал минуты на орудие, орудия, ходки и людей, и записывал огрызком карандаша на куске картона, потому что бумага в кармане промокла в первый же час.

К четырём утра через пойму прошли одиннадцать орудий.

В четыре двадцать оборвался трос на двенадцатом, и орудие откатилось назад по склону на два с половиной метра.

Номер расчёта по фамилии Кириллов, из августовского пополнения, двадцати лет, шёл сзади, у станины, и не успел.

Его придавило станиной к земле, поперёк груди, и вытащили его через полторы минуты, и он умер на руках у Мангасаровой минут через двадцать, не приходя в сознание.

Он был в полку двадцать один день и не сделал ни одного выстрела по противнику.

Его похоронили в семь утра на бугре у Гниловки, и Ерёменко написал матери письмо, в котором было сказано, что её сын погиб при выполнении боевого задания.

Это было правдой. Но Ковалёв, подписывая, подумал, что человек, который получит это письмо, представит себе что угодно, только не то, что было.

Кинопередвижку он приказал бросить в половине пятого.

Она сидела на оси в сорока метрах от начала спуска, вместе с движком, и вытащить её можно было – часа за полтора, силами человек сорока.

Полутора часов не было.

– Афанасий Ильич. Оставляем.

Ерёменко стоял по колено в воде, в плащ-палатке, с которой текло, и смотрел на свою повозку.

Ковалёв ждал возражений и приготовил ответ.

– Есть оставить, – сказал Ерёменко.

И всё.

Он повернулся и пошёл к людям, и до утра работал в третьей смене, и тянул наравне, и Ковалёв дважды видел его в темноте – узнавал по голосу, потому что замполит считал вслух: «и-и – взяли! и-и – взяли!»

Кинопередвижка появилась в полку через двое суток, на новом месте, целая, вместе с движком и с двумя коробками плёнки.

Никто не спросил, каким образом, и Ерёменко не рассказал.

Рассвело в шестом часу, и с рассветом стало видно всё, чего ночью было не видно.

Пойма позади. Впереди – подъём, длинный, пологий, километра на два, и по нему – та же борозда.

На подъёме, растянувшись, стояла чужая колонна: артиллерия на конной тяге, гаубицы, человек триста, кони по брюхо.

Они стояли там с вечера.

Ковалёв прошёл вперёд, нашёл их командира – капитана, серого от грязи и от бессонницы, – и они сорок минут решали, кто кого пропускает.

Решили просто: помогать друг другу.

Сто восемьдесят человек Ковалёва протаскивали гаубицу, потом триста человек капитана протаскивали две ЗиС-три, и так по очереди, и на этом подъёме два полка, до того друг о друге не знавшие, за пять часов сделали то, чего поодиночке не сделали бы за сутки.

Регулировщиков не было. Начальства не было. Никто этого не приказывал и никто потом об этом не доложил, потому что доносить было не о чем: ни подвига, ни потерь, ни трофеев.

Просто два полка помогли друг другу подняться на бугор.

Гать строили с десяти до четырнадцати.

За бугром оказалось место, где борозда упиралась в мочажину метров на восемьдесят, и на этой мочажине стояли, кроме уже упомянутых, три застрявшие повозки, один трактор и «виллис».

Ковалёв послал людей в ольшаник.

Они рубили лозу и ольху четыре часа и настелили восемьдесят метров гати в два слоя, и Ковалёв, глядя на эту работу, вспомнил сто шестьдесят четыре жерди, которые Сычёв вёз двадцать шесть километров с рубежа под Понырями и которые пошли на накат над блиндажами.

Сычёва не было. Жердей не было. Ольшаник, слава богу, был.

Полторанин на гати работал со всеми, и работал хорошо, и Ковалёв это отметил.

У старшины оказались правильные руки: он умел вязать, умел ровно класть слегу и знал, что второй слой стелется поперёк. Он вырос в деревне и только потом попал в торговлю.

– Полторанин.

– Я, товарищ майор.

– Где научились?

– Дома, – сказал старшина, не разгибаясь. – У нас за огородами болото было. Каждую весну стелили.

Он положил ещё одну слегу и добавил:

– Товарищ майор, я тут прикинул. Нам бы сюда штук двести жердей заготовленных возить. С собой. На повозке.

Ковалёв посмотрел на него.

– Пишите заявку, – сказал он.

– Не примут, – сказал Полторанин. – Жерди по табелю не положены. Я думал. Их можно провести как лесоматериал для оборудования огневых позиций, только тогда надо расход показывать, а расход я показать не смогу, потому что мы их тут бросим и не вернём.

Он выпрямился и посмотрел на Ковалёва.

– Я, товарищ майор, если разрешите, просто нарублю и повезу. А в ведомость не буду.

Ковалёв помолчал секунды три.

– Рубите, – сказал он.

Это был первый раз, когда Полторанин сам предложил сделать что-то помимо ведомости, и Ковалёв, шагая дальше, подумал, что человек, может быть, всё-таки выучится, – и тут же подумал, что учиться ему придётся на том же самом, на чём учился Сычёв, а Сычёв учился с сорок первого года.

Ещё он подумал, что сам только что разрешил подчинённому вести хозяйство мимо документов, и что четыре месяца назад ему бы это в голову не пришло.

К шестнадцати часам стало ясно, что в Красную Слободу к шести утра полк не пришёл и что уже неважно, к какому часу он придёт.

Ковалёв связался со штабом дивизии через попутную радиостанцию.

– Где полк? – спросил оперативный дежурный.

– Квадрат двадцать два – сорок один. Пойма пройдена, находимся на восточном скате высоты сто девяносто один.

Пауза.

– Товарищ майор, вы понимаете, что это одиннадцать километров?

– Понимаю.

– Вам поставлена задача к шести ноль-ноль.

– Задача понятна. Докладываю: за сутки полк прошёл одиннадцать километров из тридцати двух. Машины оставлены в пойме, орудия перемещаются вручную. Темп движения – около километра в час при полном напряжении личного состава. Расчётное время выхода в район – исход шестого сентября.

Снова пауза, и в паузе было слышно, как на том конце кто-то что-то говорит в стороне.

– Товарищ майор, – сказал дежурный уже другим тоном, – а вы не можете быстрее?

Ковалёв стоял под дождём, держа трубку, и смотрел на своих людей, которые лежали вдоль дороги в грязи там, где их застала команда «отдых», – лежали прямо в воде, потому что сухого места не было, – и на тринадцать орудий, стоящих по колею в глине, и на лошадей, у которых от хомутов на шеях были стёрты плеши.

– Не можем, – сказал он.

Контратаки не было.

Ни пятого, ни шестого, ни седьмого. Немец на этом участке танки не применял вовсе: он отходил, прикрываясь арьергардами, и через двое суток дивизия ушла вперёд ещё на двадцать километров, и Красная Слобода осталась в тылу.

Полк вышел в назначенный район седьмого сентября в одиннадцать утра, через двадцать девять часов после срока.

Никто ему ничего не сказал.

Никого не наказали, никому не объявили, и в журнале боевых действий дивизии против этих суток стояло: «Полк на марше».

Ковалёв понимал, что это худший из возможных исходов.

Если бы немец пятого утром выпустил на левый фланг хотя бы десяток машин, дивизия узнала бы, что противотанковых средств у неё нет, и узнала бы это ценой, которую потом кто-нибудь посчитал бы. Из этого сделали бы выводы: о сроках, о маршрутах, о том, что противотанковый полк на конной тяге в распутицу не есть резерв, потому что резерв – это то, что можно подать к нужному часу.

Немец не выпустил.

Поэтому вывод не сделал никто, и в следующий раз задача будет поставлена точно так же, и точно так же будет назначено «к шести ноль-ноль», и точно так же кто-то на карте проведёт циркулем тридцать два километра по грунтовой, обозначенной как улучшенная по состоянию на тридцать девятый год.

Потери за марш Бурмистров записал восьмого.

Убит один: номер расчёта Кириллов, придавлен орудием при обрыве троса. Заболело и отправлено в медсанбат – девятнадцать человек. Из них: надорвавшихся – семеро. С воспалением лёгких – четверо. С обмороженными и сбитыми ногами – восемь. Лошадей пало пять, выбыло по негодности девять: потёртости холки и шеи третьей степени. Оставлено в пойме и вытащено позднее: четыре автомобиля, из них один списан.

Орудий потеряно – ноль. Выстрелов израсходовано – ноль. Противника не видели.

Ковалёв сел писать девятого, когда впервые за неделю оказался под крышей и высох.

Он писал долго и подробно, потому что то, что он записывал, было, по его мнению, поважнее многого из того, что он записал за июль.

Записал расчёт по перемещению орудий вручную: сорок человек на орудие, эстафетой, одно за другим по единому следу; первое орудие идёт вдвое дольше последнего, потому что пробивает колею; при трёх сменах по шестьдесят человек полк из тринадцати орудий преодолевает километр тяжёлого грунта за час – час двадцать.

Записал: команда «взяли» подаётся только по счёту, одновременно; одиночное усилие даёт разрыв мышц живота; за одни сутки – семь человек, то есть больше, чем полк потерял ранеными за последние две недели июля.

Записал: при обрыве троса на уклоне орудие откатывается; людям запрещается находиться сзади и сбоку от станин на всём протяжении подъёма; назначать наблюдающего с фонарём персонально, и это не формальность.

Записал про хомуты: при работе в грязи потёртость холки возникает за одни сутки; менять войлок каждые четыре часа, а если войлока нет – подкладывать сено, и это лучше, чем ничего.

Записал про гать, про два слоя и про двести жердей на повозке.

И в конце – то, ради чего сидел:

'Главное за эти сутки.

Противотанковый полк на смешанной тяге в распутицу способен к перемещению со скоростью 1 км/час и не более 12—15 км в сутки. Это не недостаток дисциплины и не вопрос напряжения сил: люди работали на пределе, и предел достигнут.

Отсюда: полк, стоящий в 30 км от участка, на котором ожидаются танки, в распутицу резервом не является. Он является имуществом, находящимся в тридцати километрах.

Тот, кто планирует его применение, обязан считать не расстояние по карте, а время выхода при том грунте, который есть сегодня. Иначе он планирует не полк, а надежду.

5 сентября противник танков не применил. Поэтому ошибка планирования осталась неоплаченной и, следовательно, неисправленной'.

Он перечитал, подумал и приписал последнюю строчку помельче:

«Неоплаченная ошибка не исправляется никогда. За всё, чему мы научились, кто-то заплатил. За это не заплатил никто – значит, это повторится».

Он закрыл тетрадь.

За окном – впервые за девять суток – не шёл дождь, и было слышно, как в темноте у сарая мотор кинопередвижки заводится с третьего раза, и как кто-то смеётся.

Он подвёл итог – коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Прошли одиннадцать километров.

Глава 22

Танки появились шестнадцатого сентября, и это были первые танки, которые полк увидел с восьмого июля.

Между восьмым июля и шестнадцатым сентября прошло семьдесят суток.

За эти семьдесят суток истребительно-противотанковый артиллерийский полк потерял семь орудий, триста с лишним человек, прошёл около двухсот километров и не сделал по танкам ни одного выстрела.

Немец контратаковал на бахмачском направлении, в стык двух дивизий, и контратаковал грамотно: подождал, пока наступающие полки оторвутся от артиллерии – а они оторвались, потому что после распутицы все от всего оторвались, – и ударил во фланг по дороге, вдоль которой шло снабжение.

Четвёртая батарея старшего лейтенанта Тюрина стояла на этой дороге.

Она стояла там не по счастливой случайности. Её поставил туда Ковалёв двумя сутками раньше, потому что дорога была единственной твёрдой ниткой в этом мокром краю и потому, что по ней пошли бы и свои, и чужие.

Он поставил её так, как учил три года: уступом, во фланг, за плетнями и за глиняным карьером, с секторами, промеренными шагами, с двумя гнёздами на орудие и с запретом стрелять до трёхсот пятидесяти метров по средним.

Четыре орудия. Сорок четыре человека.

Утром шестнадцатого по дороге пошли одиннадцать машин с пехотой на броне.

Тюрин отчитался вечером, при свече, в сарае, сидя на ящике, – и Ковалёв слушал его сорок минут и не перебил ни разу.

Тюрин докладывал хорошо. Он всегда докладывал хорошо: коротко, по порядку, с дистанциями.

Он подпустил головные машины до трёхсот двадцати и открыл огонь с фланга. Первым же залпом батарея зажгла две, третью остановила. Колонна встала, начала разворачиваться на батарею – и подставила борта, как подставляла всегда, и как было написано в пункте четвёртом, и как было верно сегодня, потому что шли не тяжёлые.

За шесть минут батарея сожгла ещё две и остановила одну.

Потом их накрыли.

Не танки. Танки к этому времени уже пятились. Их накрыли миномётами – шестиствольными, с закрытых, по площади, и накрыли точно, потому что за шесть минут стрельбы четыре орудия обозначили себя полностью.

– Я приказал всем в щели, – сказал Тюрин. – Расчёты в щели, наблюдение – одно орудие.

– Почему одно?

– Потому что они могли пойти ещё раз, товарищ майор. Они пятились, но не ушли. Если бы они пошли, а у меня все в земле, – они бы прошли по нам и дальше, а сзади ничего не было, там только тылы дивизии на этой дороге.

– Правильно, – сказал Ковалёв.

– Правильно, – согласился Тюрин.

Он помолчал.

– Я оставил у орудия расчёт сержанта Гудкова.

Ковалёв ждал.

– Я его оставил, потому что он у меня лучший, – сказал Тюрин. – У него наводчик Марченко с мая, они за лето восемь машин взяли. Я думал так: если они пойдут второй раз, у меня будет одно орудие, и надо, чтобы это одно орудие попадало.

Он поднял глаза.

– Это же правильно, товарищ майор?

– Это правильно, – сказал Ковалёв.

– Ну вот, – сказал Тюрин.

Второго захода не было.

Миномётный налёт шёл девять минут. Из тех, кто сидел в щелях, погибло четверо и было ранено одиннадцать.

Из расчёта сержанта Гудкова, стоявшего у орудия, не уцелел никто.

Восемь человек.

– Товарищ майор, – сказал Тюрин, и голос у него не изменился ни на полтона, – если бы я оставил у орудия любой другой расчёт, погибли бы те. Я это понимаю.

– Понимаете.

– Если бы я никого не оставил, могло бы выйти хуже для всех. Я это тоже понимаю.

– Понимаете.

– Я всё понимаю, товарищ майор. – Он положил ладони на колени. – Я просто выбирал, кому умереть, и выбрал по тому, кто лучше стреляет. И выбрал правильно.

Он посмотрел в угол сарая.

– Меня этому вы научили, – сказал он. – В Татищеве. Помните, вы про снаряды говорили: лучшему наводчику один, потому что ему второй не понадобится.

Батарея потеряла три орудия из четырёх и тридцать одного человека из сорока четырёх.

Она сожгла пять танков и остановила два, и вечером Ерёменко с четырьмя бойцами прошёл по дороге с фонарями и потрогал руками всё, что там стояло, и насчитал пять сожжённых и два подбитых, и по одному поставил знак вопроса, потому что его могла взять и пятая батарея, работавшая по той же дороге с семисот метров.

Пятая батарея – четыре ЗиС-два Шестакова – израсходовала за день девятнадцать выстрелов и заявила две машины.

Ковалёв записал за полком пять и две спорных отдал соседям, как записывал всегда.

Тюрин пришёл к нему восемнадцатого сентября вечером.

Он пришёл не в сарай, где помещался штаб, а к тому месту у ольшаника, где Ковалёв обычно стоял перед сном, и это уже само по себе значило, что разговор будет не служебный.

– Товарищ майор. Разрешите обратиться по личному вопросу.

– Обращайтесь.

Тюрин стоял перед ним – широкий, кряжистый, тридцати шести лет, с обгорелой бровью, которая у него не отрастала с сорок первого года.

Он был последним.

Из тех, кто в августе сорок первого, под Ельней, стоял с Ковалёвым у трёх орудий на речке, в живых и в строю остался один Тюрин.

– Прошу снять меня с батареи, – сказал он.

Ковалёв молчал.

– Я не в тыл прошусь, – сказал Тюрин быстро. – И не в санчасть. Товарищ майор, я прошу дать мне орудие. Командиром орудия. Хоть в пятую, хоть куда. Я буду хороший командир орудия, вы знаете.

– Знаю.

– Я не боюсь, – сказал Тюрин. – Вы не подумайте. Я не за тем.

– Я не думаю.

– Я просто… – Он поискал слово и не нашёл того, которое искал, и взял ближайшее. – Я больше не хочу выбирать, товарищ майор. Вот и всё. У орудия я не выбираю. У орудия я навожу, командую, отвечаю за семь человек и за железо, и там всё понятно: куда стрелять и когда. А на батарее я каждый день решаю, кому куда. И сегодня решил хорошо, и восемь человек нет.

Он сказал это ровно.

– Я не сломался, – добавил он. – Я завтра пойду и буду делать всё то же самое. Я просто прошу, пока можно попросить.

Ковалёв стоял и смотрел мимо него, на ольшаник, и в эту минуту очень отчётливо вспомнил одну землянку.

Это был конец ноября сорок первого года.

Он был тогда лейтенантом, ему было – по документам – двадцать с небольшим, и он только что потерял взвод целиком, во второй раз за три месяца, и во второй раз потерял его, приняв правильное решение.

Он пришёл к командиру дивизиона, капитану Долгушину, в землянку, где пахло сырой глиной и махоркой, и попросил снять его со взвода и дать ему орудие.

Долгушин был немолодой, сорока пяти лет, из сверхсрочных, с тремя классами и с восемнадцатью годами службы. Он выслушал, не перебивая, и потом долго молчал, ковыряя проволочкой в трубке.

Ковалёв помнил каждое слово.

– Нет, – сказал Долгушин.

И, поскольку Ковалёв стоял, добавил:

– Ты, Ковалёв, не устал. Ты себя виноватым считаешь. Это разные вещи, и лечатся они по-разному, и ни одно из этих лечений не называется «дайте орудие».

Он продул трубку.

– У орудия ты решать не перестанешь. Ты будешь решать то же самое, только за семерых и без права. И тебе будет хуже, потому что виноват будешь так же, а поправить будет нечем.

Потом он посмотрел на Ковалёва снизу и сказал главное:

– Иди работай. Через неделю спроси себя опять. Если через неделю будет то же самое – придёшь, я тебя сниму. Слово даю.

Ковалёв вышел из землянки и пошёл работать.

Через неделю он не пришёл.

Он не пришёл не потому, что прошло, – оно не прошло ни через неделю, ни через год, ни к сегодняшнему вечеру, – а потому, что через неделю было некогда, и через две некогда, и потом Долгушина убили в феврале сорок второго, и спросить стало не с кого.

И только много позже, уже командуя полком, Ковалёв понял, что старый сверхсрочник его обманул – и обманул сознательно, зная, что делает, и что обман этот был единственным способом.

А ещё позже понял, что это был не обман.

Что Долгушин просто дал ему неделю.

– Тюрин.

– Я.

– Нет, – сказал Ковалёв.

Тюрин кивнул. Он ждал этого и держался ровно.

– Есть, – сказал он.

– Вы не дослушали. – Ковалёв повернулся к нему. – Вы не устали. Вы считаете себя виноватым. Это разные вещи, и лечатся они по-разному, и ни одно из этих лечений не называется «дайте орудие».

Тюрин поднял голову.

– У орудия вы решать не перестанете, – сказал Ковалёв. – Вы будете решать то же самое, только за семерых и без права. И вам будет хуже, потому что виноваты будете так же, а поправить будет нечем.

Он помолчал.

– Идите работайте. Через неделю спросите себя опять. Если через неделю будет то же самое – придёте, я вас сниму. Слово даю.

Тюрин смотрел на него.

– Товарищ майор, – сказал он медленно. – А вы сами через неделю пришли?

Ковалёв мог соврать. Это заняло бы полсекунды и было бы во всех отношениях полезно.

– Нет, – сказал он. – Не пришёл.

– А почему?

– Потому что было некогда, – сказал Ковалёв. – И потому, что человек, который мне это сказал, к тому времени уже был убит.

Тюрин переступил с ноги на ногу.

– То есть вы мне сейчас то же самое делаете, что вам тогда сделали.

– То же самое.

– И вы знаете, что я через неделю не приду.

– Думаю, что не придёте.

– А если приду?

– Сниму, – сказал Ковалёв. – Слово я дал.

Тюрин постоял ещё немного.

– Разрешите идти?

– Идите.

Он уже повернулся, когда Ковалёв его окликнул.

– Тюрин. Ещё одно. Это уже служебное.

– Слушаю.

– Завтра выйдет приказ по полку. Я его пишу сегодня ночью. С завтрашнего дня расчёт, оставляемый у орудия при обстреле для наблюдения и для ведения огня, назначается не командиром батареи.

Тюрин не понял.

– А кем?

– Очередью, – сказал Ковалёв. – Заранее. Список очерёдности расчётов в каждой батарее ведёт командир батареи, утверждаю я, очередь идёт по кругу и не меняется ни при каких обстоятельствах, кроме выбытия расчёта. Кто по очереди – тот и остаётся. Независимо от того, кто лучше стреляет.

Тюрин молчал долго.

– Товарищ майор, – сказал он наконец. – Так ведь это хуже.

– Хуже.

– Если пойдут второй раз, а у орудия окажется плохой расчёт…

– Тогда он промажет, – сказал Ковалёв. – Я знаю.

– Так зачем?

– Затем, что вы восемнадцатого сентября пришли ко мне и попросились на орудие, – сказал Ковалёв. – А я не могу каждую неделю отдавать по комбату.

Приказ он написал в ту же ночь.

Он написал его сухо, в пять строчек, без всякой мотивировки, потому что мотивировку в приказ по полку не вписывают, а ту, которая была, не вписал бы и подавно.

'…4. Назначение расчёта, остающегося при орудии для наблюдения и ведения огня в период артиллерийского и миномётного воздействия противника, производить по очереди согласно списку, утверждаемому командиром полка. Очерёдность не изменять. Отступление от очерёдности допускается только по моему личному разрешению в каждом случае с последующим докладом.

Командир полка майор Ковалёв'.

Потом он открыл тетрадь и написал то, чего в приказе не было.

'Сегодня я ввёл правило, которое заведомо ухудшает боевую работу полка.

Оставлять у орудия лучший расчёт – правильно. Он попадёт с первого, и если противник пойдёт второй раз, одно орудие с хорошим расчётом стоит трёх с плохими. Очередь этого не даёт. Очередь даёт средний результат.

Я знаю, чем это будет оплачено. Рано или поздно по очереди у орудия окажется слабый расчёт, он промажет, и через него пройдут.

Я делаю это сознательно и вот почему.

Командир батареи, который сам назначает, кому остаться, каждый раз выбирает, кто умрёт, и выбирает по признаку умения, то есть приговаривает лучших. Это выдерживают один раз, два, три. Потом человек приходит и просит снять его с батареи – не от страха, а потому, что у него кончилась способность выбирать. И он прав, что приходит: значит, ещё цел.

Я могу заменить комбата. Заменить его некем.

Поэтому я перекладываю выбор на список. Список – это не решение, это порядок. За порядок никто не отвечает лично, и в этом весь смысл.

Цена вопроса: некоторое снижение вероятности поражения при повторной атаке. Что покупается: сохранение командиров батарей как людей, способных командовать.

Я считаю, что это выгодный обмен, и я готов за него отвечать. Но я записываю здесь честно, что это именно обмен, а не улучшение, и что тот, кто будет читать эту тетрадь после меня, должен знать обе стороны'.

Он перечитал и не стал ничего менять.

Потом посидел и приписал внизу, мелко, отдельно от всего:

«Долгушин Иван Матвеевич, капитан. Убит в феврале 1942 г. Ничего. Просто помнить».

Он написал это и посмотрел на строчку и понял, откуда взял форму.

Через неделю, двадцать пятого сентября, Тюрин к нему не пришёл.

К этому времени полк был уже на Днепре, и было не до того, и у Тюрина в батарее было два орудия и двадцать шесть человек, и он их сколачивал по восемнадцать часов в сутки.

Ковалёв ждал его весь день двадцать пятого, и двадцать шестого, и до конца месяца.

Он бы снял его. Он дал слово и снял бы.

Тюрин не пришёл, и они об этом больше никогда не говорили – ни в сорок третьем, ни в сорок четвёртом, ни потом.

Ковалёв закрыл тетрадь и вышел.

Ночь была холодная, первая по-настоящему осенняя, и в темноте у батарей стучали лопаты: копали на новом месте.

Он подвёл итог – коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Не отпустил.