Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 216 страниц)

13.

Я повела его к дивану, усадила рядом с собой, не отпуская его руки. Мы должны были выглядеть как идеальная, любящая пара, только что пережившая страшное испытание. Баронесса, оставшись стоять посреди гостиной, нервно огляделась. Она явно чувствовала себя третьей лишней. Теперь, утратив роль «близкой подруги», моя соперница не понимала, что делать. И это было очень заметно.

– Я уже и забыла, каков вкус у шоколада, – продолжала я, томно обмахиваясь веером. – Мишель, вели, пожалуйста, подать нам шоколаду. И великолепного печенья, которое так любишь ты. Мы должны отпраздновать мое возвращение к жизни!

Князь, все еще находясь под впечатлением от моего преображения и внезапной любвеобильности, кивнул лакею, стоявшему у двери. Елена, наконец, нашла в себе силы подойти и занять место в кресле напротив. Ее лицо было бледной маской, но по напряженной шее и бегающему взгляду я понимала – она с трудом сохраняет спокойствие.

Завязался невыносимо вежливый, полный скрытых уколов разговор о погоде, о последних новостях из Петербурга. Баронесса пыталась вернуть инициативу, снова заговорив о моей «ужасной болезни», но я каждый раз мягко переводила тему на «заботу моего обожаемого супруга».

И тогда, в момент короткой паузы, когда лакей как раз расставлял фарфоровые чашки, я произнесла это. Спокойно, словно речь шла о смене белья, глядя прямо в лицо супруга сапфировыми глазами княгини Марии, широко раскрытыми от мнимой наивности.

– Ах, да, Мишель, я совсем забыла тебя предупредить. Мне пришлось уволить сегодня синьору Чичолу.

В гостиной воцарилась мертвая тишина. Слышно было, как потрескивают угли в камине. Лакей замер с подносом в руках.

Лицо князя вытянулось от изумления.

– Ув... уволить? Чичолу? Но... по какой причине? – выдавил он.

Елена резко кашлянула, поднося к губам платок. Ее алебастровые щеки покрылись яркими пятнами.

– О, это такая глупая история, – я легкомысленно махнула веером. – Она вломилась ко мне без стука, когда я отдыхала, устроила в спальне ужасный беспорядок, разбила мою любимую вазу с теми розами, что ты, кажется, прислала мне, душечка?

Я выразительно посмотрела на баронессу, и та едва не подавилась своим платком. Я же продолжила ничего не значащим тоном, будто речь шла о пустяке:

– И вела себя так нагло! Я просто не могла больше терпеть такое хамство. В конце концов, я все-таки хозяйка в этом доме, не так ли, мой дорогой?

Я снова повернулась к мужу, глядя на него с безграничным доверием.

Князь Михаил явно был ошарашен. Он перевел взгляд с моей невинной маски на Елену, лицо которой исказила судорога гнева. В его глазах светилась растерянность, медленно перерастающая в тревогу. Как у человека, который чувствует, что под ногами колеблется почва, но не может понять, почему это происходит.

– Конечно, ты... ты хозяйка, Мари, – медленно проговорил он, пытаясь сообразить, что делать. – Но Чичола была... очень опытной горничной.

– О, не сомневаюсь, что она всем об этом рассказывала! – воскликнула я. – Только я сомневаюсь, что она на самом деле была такой уж прилежной служанкой… Ты бы знал, дорогой, как ужасно она топала! А как ужасно обращалась с моими вещами! Уронила туалетную шкатулку и едва не рассыпала содержимое! Теперь, когда я выздоравливаю, мне нужны совсем другие слуги. Более аккуратные и почтительные.

Я сделала глоток шоколада, наслаждаясь вкусом и наступившим молчанием. Первый выстрел был сделан. И попал точно в цель.

Тишина была густой, как шоколад в моей чашке. Я смаковала её, наслаждаясь смятением на лицах своих «близких». Потом снова обратилась к мужу, демонстративно игнорируя “подругу”.

– Мой дорогой, ты даже не представляешь, как я соскучилась по нашим тихим семейным вечерам, – мурлыкнула, томно опуская ресницы. – Помнишь, как мы гуляли по парку в Марьино?

Князь Михаил, все еще опьяненный внезапным вниманием, машинально кивнул. Его взгляд скользил по моему лицу, абрису груди, прикрытому платьем, по тонкой талии, и изящным рукам. В его глазах загорался тот самый огонь, которого, я уверена, он давно не испытывал к своей болезненной супруге. Он был польщен, сбит с толку и явно заинтригован. Баронесса, сидевшая напротив, была бледнее своей пудры. Ее пальцы так сжали веер, что казалось, кость треснет.

– Ах, Мари, я так старалась помочь, – вдруг прозвучал ее голос, сладкий, как патока, но с явной горчинкой обиды. Она сделала вид, что поправляет перчатку, чтобы скрыть дрожь в руках. – Синьора Чиччола была лучшей из тех, кого я могла найти. Я хотела, чтобы тебе было комфортнее, а ты… ты не оценила моих стараний.

Она подняла на меня изумрудные глаза, полные искреннего, как ей хотелось бы, огорчения. Я позволила себе снисходительно улыбнуться.

– Милая Елена, ты так добра. Не стоит принимать это на свой счет, – я сделала рукой легкомысленный жест, словно стряхивала что-то несущественное. – Речь шла о простой дисциплине среди прислуги. Не более того.

Видимо, поняв, что ее жалобный вид на меня не действует, гостья резко поднялась.

– Ну, раз уж я вижу, что моя подруга полностью поправилась и не нуждается более в моем обществе, я, пожалуй, отправлюсь. Не смею вас больше задерживать.

Она произнесла это с надеждой в голосе, бросая на князя умоляющий взгляд. Мол, остановите меня, упросите остаться!

И он клюнул.

– Елена, что за спешка? – сказал Барятинский, тоже поднимаясь. – Оставайтесь, пожалуйста, отобедайте с нами.

А теперь был мой выход.

– О, нет, мой дорогой! – воскликнула я, снова цепляясь за его руку с видом капризного ребенка. – Сегодня я хочу побыть с тобой наедине! Мы столько всего должны наверстать. А с Еленой мы увидимся позже, не правда ли?

Я повернулась к баронессе с самой невинной улыбкой и добавила с придыханием:

– Ты же понимаешь, душечка, мы с мужем так давно не были вместе...

Взгляд Михаила метнулся от моей сияющей маски к побелевшему от ярости лицу баронессы. Они обменялись быстрыми, говорящими взглядами – полными досады, недоумения и почти неприкрытого сговора. Но открыто противоречить мне, только что «воскресшей» жене, требующей супружеского внимания, он не мог. Этикет был на моей стороне.

14.

Реакции пришлось ждать недолго.

– Конечно, – скрипя зубами, пробормотал Михаил. – Как пожелаешь, душа моя.

Елена не сказала ни слова. Молча вскинула голову и вышла из гостиной с таким видом, будто несла на плечах все унижения мира. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком.

Мы остались одни.

Супруг повернулся ко мне. Его лицо, минуту назад бывшее хмурым и недовольным, озарила медленная, уверенная улыбка. Он взял мою руку и поднес к губам. Продолжая смотреть мне в лицо почти раздевающим взглядом, одарил поцелуем. Не формальным, а чувственным.

Его губы оказались горячими. Дыхание тоже.

– Знаешь, Мари, – голос князя стал низким, интимным. – Ты давно не была ко мне так внимательна. Определенно, болезнь пошла тебе на пользу. Ты просто расцвела.

Барятинский не отпускал мою руку, а его глаза – только что безразличные – сейчас горели явным мужским интересом. В них читалось ожидание. Он был уверен, что эта внезапная игра в любящую жену – лишь прелюдия к тому, чтобы последовать за ним в спальню. Что супруга, как прежде, от него без ума.

Что в прошлом, что в будущем, мужчины – такие мужчины. Думают, что они правят миром, а на деле глупы и наивны как дети. Именно потому я в свое время не вышла замуж, хотя звали довольно настойчиво. Мужчину умнее себя так и не встретила, а становиться супругой абы кого, лишь бы закрыть гештальт – не посчитала нужным...

Вот и сейчас с трудом сдержалась, чтобы не вырвать руку из пальцев "благоверного" и не вытереть об его же манишку. Мне хватило силы воли доиграть роль до конца, чтобы полюбоваться на реакцию "мужа". А она была поистине бесценной!

Для начала я позволила маске нежной влюбленности сползти с моего лица. Затем аккуратно, с холодной, почти презрительной медлительностью высвободила руку из его пальцев.

– А вот вы, князь, – произнесла с прохладцей, четко выделяя каждое слово, – не скучали, пока я болела. Судя по тому, что я сегодня увидела.

Мой голос щелкнул, как бич об пол.

Улыбка на губах князя замерла, затем растворилась, оставив после себя пустоту изумления. Его брови поползли вверх, в глазах вспыхнуло сначала недоумение, а затем – зарождающаяся злость. Он понял. Понял, что его использовали. Что он мне не интересен.

Отвернувшись, я сделала несколько шагов к окну. Барятинский остался стоять посреди гостиной с глупой, внезапно ставшей ненужной, уверенностью в собственной неотразимости.

Но я рано думала, что этот раунд за мной.

– Это из-за него, да? – раздался за спиной угрожающий голос.

Князь в два шага оказался рядом со мной. Схватил за плечо и, наплевав на манеры, рывком развернул лицом к себе.

– Из-за того офицеришки? Все не можешь простить мне дуэли?

Я замерла, понимая, что коснулась чего-то личного, интимного в жизни Марии. А муж сверлил меня злым и ревнивым взглядом, все крепче сжимая плечо. Мне стало больно, но я продолжала держать лицо.

– Я ведь предупреждал, чтобы он не крутился рядом с тобой? Предупреждал! Обещал открутить ему голову? Обещал!

– И как его открученная голова сочетается вашей с супружеской неверностью? – спросила я, добавляя в голос металлических ноток. – Или знакомство жены и любовницы нынче принято при русском Дворе? Обязательно сообщу эту новость ее величеству!

Наверняка несчастная княгиня Мария даже не помышляла об изменах. Не тот у нее характер. И князь об этом прекрасно знал. Да и намекнуть на эфемерную защиту от императрицы тоже стоило.

Я не ошиблась. Михаил побледнел. Оттолкнув меня и чертыхнувшись, он быстрым шагом покинул комнату. Где-то в доме хлопнула дверь.

Гонимая предчувствием, я повернулась к окну.

Внизу все еще стояла карета баронессы. И не успела я перевести дыхание после внезапной вспышки гнева у князя, как он сам появился на крыльце.

Елена его ждала. После всего, что случилось в гостиной, она не спешила уезжать. Она надеялась, что он к ней придет.

И пришел.

Взявшись за ручку на дверце, Барятинский обернулся и посмотрел на окна гостиной. Я не стала прятаться. Наоборот, выпрямилась и ответила ему холодным, чуть насмешливым взглядом.

Только когда карета выехала за двор, ощутила, что силы покидают меня. На дрожащих ногах добралась до кресла и буквально упала. Приказала лакею подать воды, а сама поманила Груню, притаившуюся в уголке, и спросила:

– О какой дуэли князь говорил? Что тебе об этом известно?

Служанка растерянно скомкала передник, расправила – и снова скомкала. Потом бросила испуганный взгляд на дверь и перешла на шепот:

– Так это всем известно, княгинюшка! Только его светлость болтать запретил...

– Рассказывай! – строго потребовала я. – После лихорадки совсем ничего не помню. Что еще за “офицеришка”?

– Так тот самый, который нарисовал ваш портрет...

– Какой портрет?

Меня охватило странное чувство. Что-то сродни возбуждению и нервозности. Будто я вот-вот раскрою загадку века.

– А тот, где вы, княгинюшка, с мальвами в волосах.

Тот, который я видела в Третьяковке во время экскурсии. Тот, который сейчас висит в спальне Марии.

Эксперты сбились с ног, пытаясь установить его авторство. Так неужели сейчас я выясню правду, за которую сам директор Музейного фонда, не колеблясь, отдал бы душу?

15.

С пятого на десятое, испуганно тараща глаза, Груня поведала мне прелюбопытную историю.

Оказывается, в то время среди дворян бытовала мода обмениваться портретами между женихом и невестой. Вот и князь Барятинский с княжной Березиной решили от моды не отставать. Только каких бы художников Марии ни представляли – все ей не нравились.

– Слишком официально, – говорила она, бракуя работы одну за другой, – а здесь у меня шея короткая, а тут я толстая, тут – сама на себя не похожа.

Капризничала княжна. То ли искала идеального портретиста, то ли не особо хотела радовать жениха. Князь Михаил уже готов был презентовать ей свой портрет, а она все перебирала художников, прося их сделать набросок, и ни один ей не нравился, хотя каждый художник счастлив был писать такую модель.

Пока однажды на семейном ужине вновь не всплыла эта тема.

В тот вечер в доме Березиных собралась вся семья: братья с детьми и супругами, сестры с мужьями. Были даже несколько близких друзей. И один из них – поручик Мещерский из Кабардинского егерского полка – резко смутившись, признался, что может написать портрет маслом, если княжна согласится позировать. Но это займет приличное время!

Предложение было воспринято в шутку. Кто же в здравом уме доверит писать портрет гусару, а не художнику? Но охваченные азартом сестры Марии тут же вручили Мещерскому бумагу и перо и приказали немедля сделать набросок.

– Проверим, на что вы способны, поручик! – лукаво заявила Ольга.

– Да-да, а то многие нашу Мари пытались нарисовать, да только никто не смог передать ее ангельской красоты! – добавила Леонилла.

Сама же Мария в разговор не вступала. Сидела за столом чуть побледневшая, тихая, опустив глаза в пол. Но все же сопротивляться не стала. Молча поднялась и вслед за всеми переместилась в гостиную, где заняла кресло, указанное Мещерским. Подперла подбородок рукой. Подбежавшая к ней Леонилла тут же поправила локоны, живописно разбросав их по обнаженным плечам.

– Рисуйте, поручик!

Вскоре набросок был готов и пошел по рукам. Родственники Марии и друзья по очереди всматривались в него, ища сходство и различия с оригиналом, и у всех на лицах появлялось удивленно-восхищенное выражение. Офицер, казалось, сумел передать в наброске саму душу нежной красавицы.

– Какая невероятно тонкая работа! – озвучил общий вердикт Александр Иванович – старший брат Марии и по совместительству лучший друг поручика Мещерского. И добавил, игнорируя недовольный взгляд матери: – Станислав, вы явно выбрали не ту профессию! Вам нужно было идти не в военные, а в художники.

Тот слегка улыбнулся:

– Признаюсь, у матушки была такая мысль. Покойный батюшка завещал, чтобы из меня не делали ни военного, ни придворного, ни дипломата. Однако сердцу не прикажешь...

Последние слова он сопровождал долгим взглядом в сторону Марии. Та порозовела, что было заметно даже сквозь пудру. В гостиной на пару мгновений воцарилась неловкая тишина. Ни для кого не было секретом, что Станислав Мещерский неравнодушен к младшей Березиной. И что она с радостью бы ответила на его чувства, да только есть одно «но».

Мещерский был беден как церковная мышь. Его отец разорился, родовая усадьба ушла с молотка, а единственный сын и наследник жил на гусарское жалование и из имущества имел лишь коня.

Между тем набросок передали Марии. Она не стала брать его в руки, лишь взглянула быстро, взмахнув ресницами, и прошептала:

– О, я бы хотела иметь такой портрет!

Тем же вечером слуги судачили, что княгиня Березина вызвала младшую дочь в свою комнату и что-то долго ей втолковывала. Видимо, отговаривала.

Вышла Мария оттуда тише и бледнее обычного, с горящими на щеках алыми пятнами. Но уже на следующий день поручик явился в дом Березиных с холстом, красками и всем необходимым для написания портрета. Потому что Мари сумела настоять на своем.

Хоть княгиня и была недовольна решением дочери, но приняла гостя ласково. Все же он вырос с ее старшим сыном и был ей почти как родной. Она напоила Станислава чаем, а после долго выбирала для Маши платье, прическу и красивый фон.

Первые наброски были сделаны в тот же день, а после началась уже настоящая работа. Поручик приезжал к Березиным практически каждый день, пил чай с княгиней Березиной, после час или два работал над портретом в гостиной, а после, конечно, оставался на ужин, общаясь с большой и дружелюбной семьей.

Все в доме Березиных понимали, что Мария и Станислав – прекрасная пара. Да только быть им вместе не суждено. Первую уже сговорили за Барятинского, а второй должен был думать не о себе, а о трех своих младших сестрах-бесприданницах.

Потому эти двое избегали оставаться наедине и ни разу не обратились друг к другу напрямую, не коснулись руки. Но напряжение между ними росло, и это чувствовали даже слуги.

В последний день, когда портрет был уже готов, Мещерский подошел к Марии, чтобы попрощаться:

– Завтра я отбываю на Кавказ, – сказал он так тихо, чтобы слышала только она.

– Возможно, мы с вами более не встретимся...

И, видимо, в этот раз княжна не сумела себя сдержать. Подхватилась, сжимая обеими ладонями большую руку Мещерского и, запинаясь от волнения, прошептала:

– Не говорите так! Не смейте!

И именно в этот момент, как в анекдоте, в гостиную вошел князь Михаил, внезапно вернувшийся из командировки! Устроил скандал и тут же вызвал поручика на дуэль, хотя император Николай I повсеместно дуэли запретил.

– Чем же дуэль закончилась? – я напряглась, ощущая на коже мурашки.

Оказалось, Мещерский на дуэль явился, но выстрелил в воздух.

– А князь наш нарочно в него стрелял! И попал! Сказывали – убил!

Груня тяжело вздохнула и промокнула глаза передником. Я же потерла место в груди, потому что там внезапно заныло.

– А дальше что было?

– Плакали вы долго. Но портрет велели в раму вставить и в своем будуаре повесить.

– И мой жених согласился? – не поверила я.

– Гневался долго, но поделать ничего не мог. Вы ему сказали, что либо портрет будет висеть, либо свадьбы не будет, а вы пострижетесь в монахини и до конца жизни станете молиться за душу невинно убиенного поручика. Против такого ни ваша матушка, ни сама императрица ничего возразить не могли. Вот и князю пришлось смириться.

– Спасибо, что рассказала, Груня, – я отпустила служанку, а сама подошла к портрету.

Вот, оказывается, как.

Портрет написан не художником, а нищим офицером, безнадежно влюбленным в свою модель. У этой любви не было будущего, потому и подпись он не поставил.

Мещерский... Красивая фамилия.

Мне стало жаль и его, и Марию. Может, разреши княгиня Березина этот брак – ее дочь была бы жива до сих пор?

Ноющая боль в груди усилилась. Словно душа Марии все еще была где-то там, внутри меня. И это она сейчас плакала, вспоминая потери.

Но я плакать не буду. Не того поля ягода.

Отвернувшись от портрета, села за стол, придвинула к себе чистый лист и чернильницу. Обмакнула в чернила перо и задумалась. Жить эту жизнь княжной Барятинской совсем не хотелось. Князь Михаил недостоин такой жены. Пусть развлекается со своей Еленой-Вильгельминой. А я... я подам на развод!

И ничего, что для этого придется ехать к самому императору в далекий и снежный Санкт-Петербург. Но для начала познакомимся с графиней Шиловской.

16.

До самого вечера я перебирала письма из почтовой шкатулки. Пыталась узнать, чем и как жила Мария Березина до того, как стала Барятинской: ее связи с родными, кто входил в ближний круг, а кто был всего лишь «коллегой» по службе при Дворе.

Из головы не выходила история, рассказанная Груней. Но, странное дело, в шкатулке не нашлось ни единого письма, ни записочки, ни какой-либо завявшей высохшей розы, которая бы намекнула, что у княжны Березиной был романтический интерес.

Я могу ошибаться, но, видимо, между Марией и Станиславом Мещерским не было ничего, кроме глубоко спрятанных и несбывшихся надежд.

Впрочем, это как раз и не удивляло. Красавица на выданье и обнищавший дворянин. У них не было будущего.

Внезапно в голове будто щелкнуло. И я то ли «вспомнила», то ли услышала мысленный голос. Женский, хорошо поставленный, грудной. Он говорил холодным тоном жестокие вещи:

«Если ты выйдешь замуж за Мещерского, у тебя не будет ничего. Ни-че-го!»

И тут же мой собственный, точнее, голос Марии, дрожащий и полный отчаяния, возразил:

«Зато я выйду замуж по любви, как ты, мама!»

«У твоего отца были деньги, когда я за него выходила! Думаешь, без денег мы были бы счастливы в браке? Думаешь, ты бы росла счастливой в обносках? Посмотри на сестер Станислава. Хочешь такое же будущее своим дочерям?»

У меня по рукам побежали мурашки. Стало вдруг холодно, будто по комнате подул зимний ветер, и я инстинктивно закуталась в шаль.

А сцена из чужого прошлого продолжала разворачиваться в памяти так ярко, словно я была ее участницей.

Хотя, почему «словно»? Я и была ее участницей! Видела все глазами Марии и чувствовала ее боль.

«Прости», – внезапно смягчилась княгиня Березина.

Она была такой же, как на портрете, виденном мной в музее. Моложавая, приятной полноты, с темно-русыми волосами, уложенными аккуратной короной.

Протянув руки, Мария Федоровна обняла свою дочь, точнее меня. Я как наяву ощутила запах ее духов, уткнулась в мягкую грудь и расплакалась.

Разумеется, рыдала не я. Но теперь это были мои воспоминания.

«Конечно, любовь в браке желательна, – услышала я над своей головой тяжкий вздох. Березина провела ладонью по моим волосам. – Но куда надежнее, когда у мужа есть деньги. Ты сама это скоро поймешь».

Я вынырнула из воспоминаний как из проруби, хватая ртом воздух и пытаясь унять бешеный стук сердца.

Последние слова матери продолжали звучать в моей голове.

Похоже, ее прогнозы не сбылись. Деньги Барятинского оказались бессильны сделать его супругу счастливой. Зато на них нашлась другая охотница – баронесса фон Шталлер.

Князь к ужину не вернулся. Впрочем, я не особо горевала. Приказала приготовить себе что-нибудь мясное да поснятнее, с гречневой кашей или, коли найдут, с запеченным картофелем, а то на полупрозрачные тонкие руки, доставшиеся мне от предшественницы, было страшно смотреть.

Повар расстарался – жаркое в горшочке одним запахом вызывало слюноотделение. Правда, на мой вкус соли и пряностей было маловато, зато мяса вдоволь. Я хорошенько подкрепилась, радуясь тому, что не приходится отдыхать после каждой ложки, и уделила время воздушному фруктовому десерту, стараясь не перебирать со сладостями. Этому истощенному телу необходимо восстановить мышечный каркас, а не заплывать жирком!

Затем я долго грелась в фаянсовой ванне, наслаждаясь душистой водой и чаем с медом и травами. Груня разбирала мои волосы, умащивала кожу оливковым маслом с травами и все шептала благодарственную молитву Богородице за то, что «княгинюшка» поправилась.

После всех процедур я улеглась в чистую, пахнущую свежестью кровать на хрустящие простыни и быстро уснула.

Утром вскочила, что называется, с первыми петухами. Сделала разминку, посчитала пульс, убедилась, что он у меня как у космонавта, и продолжила заниматься гимнастикой.

Как и в прошлый раз, помешала служанка. Но к ее приходу я уже почти закончила, так что застала она меня стоящей на одной ноге с руками над головой. Не желая провоцировать сплетни (не будем давать муженьку повода объявить меня сумасшедшей!), я превратила движение в танцевальное па и пробормотала:

– Как же эти нехристи так танцуют? Нет, не получается!

Испуганно покосившись в мою сторону, женщина бочком протиснулась к потухшему камину и на всякий случай перекрестилась. Я промолчала. Ей и так хватит, о чем судачить на кухне.

Кстати, о кухне...

Кухня – это по сути центр дома, место, где собирается вся прислуга и, что важнее, где готовится еда. Кто знает, вдруг Чиччола была не единственной змеей в этом гнезде? Но если так, то ее сообщник (или сообщники) наверняка прячется среди поваров, посудомоек или лакеев.

А потому, отправив Груню к графине Шиловской с самым любезным, но твердым приглашением на ужин, я отправилась проводить разведку на собственной территории.

Спускаясь по узкой задней лестнице, пахнущей воском и старым камнем, я поймала себя на мысли, насколько естественно мое новое тело движется в этих неудобных, по меркам XXI века, одеждах. Одна рука сама собой элегантно подхватывает многослойную юбку, вторая легко скользит по натертым воском перилам. Туфелька выглядывает только самым кончиком, а спина прямая и без давления корсета – это пыточное приспособление все равно болтается на исхудавшей талии как широкий пояс. Память тела – странная штука.

Дверь на кухню была приоткрыта, и оттуда неся шум голосов, запах лука, кипящего бульона и свежего хлеба. Я распахнула ее и замерла на пороге, давая обитателям кухни возможность меня узреть.