Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 216 страниц)

60.

Определившись с планом на будущее, я почувствовала себя немного бодрее. Неторопливо попила чаю с лепёшками и сыром, полежала на койке, перебрала бумаги, которые взяла с собой, и когда уже почти решилась выйти на палубу, в каюту вернулся Мещерский. Но не один, а с приглашением на ужин от капитана.

– Сегодня на корабле праздник, Марцелина. Прошу вас подчеркнуть это своим нарядом! – сказал он и ушёл, предупредив, что явится за мной через час.

Я вздохнула.

Мужчины порой такие странные! Знает ведь, что я убегала из Неаполя с одним сундуком. Знает, что на корабле сложно с водой, и мне приходится делать выбор – умываться или пить. А волосы? Да я не мыла голову с самого Неаполя!

Праведное возмущение придало мне сил, а ворчащая Груня полезла в сундук и отыскала в нём польский наряд. Я с изумлением рассматривала обновку и абсолютно искренне восхищалась графиней – надо же, она подумала даже таких мелочах!

У «пана Крушинского» в его дорожном сундуке есть польский кунтуш, широкие мягкие штаны и шляпа с пером. А у меня – вышитая блузка с широкими рукавами, пышная вишнёвого цвета юбка, жилет-корсаж и сапожки ей в тон, покрытый узорами фартучек и укороченный «дамский» кунтуш, подбитый серебристой белкой.

– Вот, княгинюшка, – Груня встряхнула кунтуш так, что по меховой подкладке пошла красивая переливчатая волна, – в этом и на палубе не замёрзнете, и краше всех будете!

Я даже спорить не стала, сразу приказала подать воду с вином, чтобы освежить тело, и надела костюм.

Только вот что с волосами делать?

Подумав, я отправила Груню на камбуз за мукой или крахмалом. Добрый кок отнесся с пониманием к моей просьбе, так что я смогла освежить волосы с помощью вот такого sos-метода.

Но все же результат показался мне недостаточным. Пока я скептически осматривала себя в зеркало, Груня вынула из того же сундука флакончик с ароматическим маслом и нанесла пару капель на гребень.

– Мне матушка сказывала, как парни узнают, что девица давно в бане не была – волосы нюхают! Вот мы сейчас с этими духами волосы расчешем, в косы соберём и короной их уложим! А вот тут, надо лбом прикроем витком из косынок, не хуже самой императрицы будете!

Я своей камеристке не мешала – сидела, чуть прикрыв глаза, и наслаждалась ощущениями и тонким ароматом жасмина.

Когда с причёской было покончено, я в очередной раз отметила, что Груня – редкая мастерица: корона из кос получилась высокой и пышной, а две косынки – вишнёвая и жемчужно-серая, сплетаясь в жгут, прикрывали корни надо лбом, не давая никому увидеть, что волосы давно не мыты.

В целом выглядела я – хоть сейчас на бал. Приятным бонусом стало восхищение в глазах Мещерского, когда он меня увидел на выходе из каюты.

– Пани Марцелина, вы не перестаёте меня удивлять, – сказал он, бережно целуя мне пальцы.

– Как и вы меня, пан Крушинский, – сдержанно ответила я.

День рождения капитана праздновали в кают-компании, поскольку в море снова поднялся ветер. Но на этот раз он дул не в борт, а наполнял паруса, отчего наш корабль веселее бежал по волнам.

К качке я уже почти привыкла, но на всякий случай припасла в кармашке кусочек имбиря – станет дурно, положу в рот.

Как только мы вошли, все мужчины сразу встали и приветствовали меня поклонами. Я в ответ улыбнулась и слегка присела в книксене:

– Благодарю, господа! Капитан, позвольте поздравить вас и вручить маленький сюрприз!

Я вручила капитану одну из книг, найденных в сундуке. Это был приключенческий роман «Иван Выжигин», напечатанный в этом времени многотысячным тиражом, а в моем – бесславно забытый. Я успела его полистать, пока скучала в каюте, и потому расставалась сейчас без сожалений. Однако книга была в отличном состоянии, без пометок и следов грязных рук – идеальный подарок.

Капитан принял книгу как настоящую ценность. Растрогался, чем немного смутил меня, поцеловал мне руку и повёл к столу, рассказывая, как благодарен моему «мужу» за приварок матросам.

– Содержание как всегда урезали, интендант-собака солонину поставил дурную, так что матросики наши заскучали, а тут им пир такой – и лепёшки, и сыр, и окорока! Воспряли духом! Так что до Мальты птичкой долетим! Если Господь не оставит, да ветер не сменится, за неделю управимся!

Я всячески высказывала своё восхищение, хотя абсолютно не знала, сколько времени займёт наш путь и насколько это быстро. Но, судя по словам окружающих меня мужчин, это действительно очень-очень быстро.

Между тем все уселись за стол, разлили вино, разложили по тарелкам жаркое из мяса и кислой капусты, слегка разбавленной свежими овощами, и принялись праздновать.

Говорились речи, поднимались тосты, и когда уже все насытились, а дежурный матрос внёс большой поднос с нарезками сыров, апельсинами, виноградом, инжиром и прочими вкусностями, капитан сам снял со стены гитару, вручил её пану Крушинскому и попросил исполнить что-нибудь, так как весь репертуар прочих офицеров они уже не раз слышали.

Станислав взял инструмент, перебрал струны, слегка подстроил и, глядя на меня, запел:

– На заре ты ее не буди,

На заре она сладко так спит...

Сердечко дрогнуло, но, вспомнив своё решение – не поощрять Мещерского, – я решительно подняла подбородок и принялась выбирать виноградинку покрупнее, делая вид, что музыка для меня лишь фон.

Завершив романс, Мещерский с лёгкой обидой в голосе сказал:

– Капитан, попросите мою жену спеть, её хрустальный голос звучит куда лучше моего!

Капитан немедля повернулся ко мне и заявил:

– Пани, вы же не откажете старику?

– Ну какой же вы старик, капитан? – рассмеялась я. – Хорошо, я спою для вас!

Еще идя сюда, я обдумала репертуар. В прошлой жизни очень любила петь и несколько лет даже участвовала в хоре от нашего музея. Так что в памяти хранилось много песен, но все более поздней эпохи, еще не созданные здесь. Однако парочка из них были знакомы и прежней Мари! Вот с них-то я и решила начать.

– Соловей мой, соловей,

Голосистый соловей!

Я пела, избегая взгляда Мещерского. Кажется, он понял мой посыл и сделал выводы.

К этому времени качка усилилась. Я вновь начала чувствовать тошноту, но помимо этого еще и голова разболелась. Однако одной песней отделаться мне не удалось. Едва я закончила – кают-компания взорвалась овациями. Сам именинник упрашивал меня повторить, так что пришлось петь, пока не осипла, тщательно выбирая романсы. Меньше всего я хотела спеть то, что еще не написано.

Когда голос мне изменил, а к горлу подкатил комок, я попросила пощады, ушла в каюту и, едва накинув капот, свалилась в глубокий сон, из которого выныривала только на короткие моменты – выпить воды или бульона под причитания Груни.

Во сне мне то и дело являлся Мещерский – то нынешний, суровый и сдержанный, то прежний – нежный и румяный юноша. Его отгонял князь Барятинский с перекошенным лицом, у которого за плечом маячила Елена фон Шталлер. Когда они доставали меня окончательно, я взывала к графине. Тогда появлялась Анна Гавриловна, разгоняла весь этот балаган и гладила мои мокрые от пота волосы, шепча молитвы почему-то Груниным голосом...

61.

Очнулась я от резкого запаха нюхательных солей – вдохнула, подавилась слюной и чуть не отдала Богу душу, пытаясь откашляться.

– Вот и славно, пани, очнулись! – заявил на немецком какой-то тощий старикашка в потёртом чёрном костюме, резко пахнущем лекарствами.

– Что… такое? – я попыталась подняться, но без сил завалилась назад на узкую койку.

– Ничего страшного, пани, у вас была лихорадка, – тут старикашка схватил меня за запястье и сжал, выслушивая пульс, – она, к счастью, уже прошла, осталась только небольшая слабость. Очень советую вам выйти на свежий воздух, поесть бульона или даже взбитого яйца с мёдом или сахаром! Вам очень нужно подкрепить силы!

– Да, конечно, – рассеянно отозвалась я. – А где моя служанка?

Тип в чёрном отошёл в сторону, и я увидела встревоженные лица Груни и Мещерского.

– Благодарю вас, герр Беккер, – сказал Станислав. – Мы непременно выполним все ваши рекомендации, – и сунул старикашке несколько монет.

Тот, кланяясь, ушёл, а моя служанка, причитая, стала мне рассказывать, что после дня рождения у капитана я заболела и металась в лихорадке неделю, пока корабль шёл к Мальте. Уже тут мой «муж» помчался на поиски врача, а тот, осмотрев больную, заявил, что лихорадка уже ушла, сунул мне под нос флакон с нюхательной солью и выдал рекомендации, которые я слышала.

– Груня, всё, не причитай, я жива! – выговорила я устало. – Помоги мне привести себя в порядок. Пан Крушинский, я так понимаю, мы уже на Мальте?

– Да... пани Марцелина, – с лёгкой заминкой произнёс он.

– Тогда я бы хотела сойти на берег и... найти баню. Надеюсь, тут есть такая возможность?

– В купеческом квартале точно есть, – заверил меня Станислав.

– Благодарю вас! – светским тоном сказала я, напоминая, что мы делим одну каюту.

Щёлкнув каблуками, Мещерский вышел, а я кое-как с помощью Груни поднялась и велела ей выдавить пару апельсинов в стакан.

С наслаждением выпив сок, я поняла, что в каюте не осталось ни одной чистой сорочки, и даже простыни все были влажными!

Обтираться носовыми платками – то ещё удовольствие. А надеть платье с корсетом без сорочки вообще невозможно. Пришлось доставать единственную «парадную», украшенную кружевами сорочку от бального платья, зачем-то уложенного в сундук.

Оделась я максимально скромно – в дорожное платье – и вновь замоталась до полной неузнаваемости. На всякий случай. Груне велела собрать всё мокрое и грязное бельё – если есть баня, значит, и прачечная найдётся, а жить без сухих сорочек, заменяющих тут нижнее бельё, я не смогу.

Из каюты мы с Груней вывалились как табор – она тащила два огромных узла и уговаривала меня не торопиться, чтобы не упасть.

Мещерский, уже ничему не удивляясь, на руках спустил меня на причал и тут же сделал знак кучеру – идти пешком, как в Мессине, я не могла.

Меня усадили в коляску, узлы уложили в ноги, Груня села прямо на них, и мы поехали. Я так измучилась своими видениями, что с жадностью смотрела на старинные здания причудливой архитектуры, на тёмную «зимнюю» зелень, на редких прохожих, выбравшихся на улицы в сырую и ветреную погоду.

Когда экипаж остановился возле ряда желтоватых каменных домов, я уже с трудом сидела прямо. Собственная слабость раздражала, хотелось плакать и помыться – голова чесалась, и я в ужасе думала о вшах, блохах и прочей «нечисти». Станислав вновь подхватил меня на руки – видимо, заметил, что я трясуся.

В доме нас встретил широкоплечий мужчина с окладистой бородой. Представился купцом Ильёй Порфирьевичем.

Узнав, что в порт вошёл русский военный корабль, он сразу предложил капитану свои услуги, ведь его дом числился на Мальте негласной русской миссией. Официального посольства тут не было, а русские всё же посещали этот остров.

Пока шли приветствия, Мещерский продолжал держать меня на руках, и я вновь изумилась его стойкости. Наконец взаимные реверансы закончились, и меня отнесли в баню. В самую настоящую баню, пусть и выложенную мрамором!

Груня меня в миг раздела, завернула в чистую простынку, усадила на лавку, и вместе с Матрёной – служанкой, присланной хозяином дома – они принялись меня парить и мыть.

Больше всего внимания, конечно, уделили волосам – промывали раз пять, полоскали в отварах трав и вычёсывали мелким гребнем, чтобы меня успокоить.

К моей радости, обошлось без насекомых. Но на всякий случай я спросила у местной служанки, нет ли в запасе анисового масла – взять с собой на корабль, чтобы не бояться «нечисти». Та заверила меня, что всё есть, и принесла «скляницу».

Я потянулась за ней и чуть не упала с лавки – сил совсем не осталось. Груня распричиталась, а вот Матрёна быстренько принесла мне чаю с мёдом, блинчики, сайки, ещё какую-то еду, и тогда я осознала, что просто голодная, как волк – апельсиновый сок придал сил, но лишь на короткое время.

Сытая, распаренная, я долго сидела в предбаннике за чаем, пока Груня мылась и вместе с Матрёной стирала бельё.

Потом меня одели в присланные купцом вещи – простые по крою, но из роскошной ткани, сшитые для купеческой дочери.

Я с интересом глянула на себя в зеркало. Мария Барятинская была настолько красива, что даже истощённая недельной лихорадкой в одежде с чужого плеча выглядела как кукла.

Груня тоже переоделась в чистое – в привычный для неё сарафан и рубашку из толстого полотна.

Когда мы наконец покинули баню, нас сразу проводили в столовую – к хозяину дома.

Илья Порфирьевич принялся угощать нас, заявив, что мужу моему тоже нужно попариться, а то «в чём душа держится». Попутно купец похвалил, как на мне выглядит наряд его дочери, и отмахнулся от попыток заплатить:

– Ерунда! Каська моя замуж вышла, раздобрила, ни в одно девичье платье не влезает, а на вас, пани, всё сидит ладно да складно. Я велел вам сложить с собой то, что не ношеное, в пути всё равно что носить, лишь бы чистое. Да и муж ваш уже расплатился. Не так часто удаётся мне на родину весточку передать.

Я промолчала.

Поняла, что Мещерский взялся отвезти какие-то бумаги или даже сувениры – военные корабли не досматривают, а если и будет досмотр, то к человеку с бляхой Третьего отделения сунуться не посмеют. Так что выгода для всех – и для купца, и для «пана Крушинского», и для меня.

Долгий обед проходил для меня вполне приятно – купец оказался мужчиной понимающим, потчевал, но без засилья, зато разговаривал с большим удовольствием, признаваясь, что соскучился по русской речи.

– Тут то на турецком, то на греческом болтают, али вот ещё на немецком. С приказчиками моими о цветах да стихах не побеседуешь, со слугами и подавно. А тут такая милая пани и так чисто говорит по-русски...

– Моя маменька была русской, – выкрутилась я, пробуя рыбный расстегай, к которому подали глубокую чашку наваристой ухи.

– А какого рода? – встрепенулся купчина.

И тут я поняла, что меня уже довольно давно допрашивают, а я сижу, развесив уши!

62.

Понимая, что правду говорить нельзя, я попыталась отмахнуться:

– Род мелкий, вы и не слыхали, поди.

– Может, и не слыхал, а всё же? – Илья Порфирьевич влился в меня внимательным взглядом.

Пришлось судорожно вспоминать знакомые дворянские фамилии и выпалить то, что первым пришло в голову:

– Из Балашовых она была.

– Из Балашовых? А Пётр Александрович вам кем приходится?

– Троюродным дядей! – ляпнула наобум, молясь, чтобы мой навязчивый собеседник удовлетворился ответом.

Однако сделала только хуже. Купчина прямо расцвёл:

– Ох, а как его здоровьице-то? Доходили до меня вести, что Пётр Александрович приболел, хоть и молод ещё, едва тридцать минуло.

Я едва не схватилась за голову, осознав, что приписала себе родство с камергером самого императора. Пришлось кивать, поддакивать и делать вид, будто искренне обеспокоена состоянием дальнего родственника. А сама втайне мечтала сбежать и от улыбок, и от изобильной еды, и от компании хитрого купца, желающего подобраться через меня к важной персоне.

Счастье, что к столу вышел Мещерский – в статском платье, с влажными после купания волосами. Хозяин дома тут же переключился на него.

Пока они обсуждали дела, я дремала в огромном плюшевом кресле и действительно понимала женщин с портретов, уснувших прямо так, в середине дня.

А вот когда купец вышел, оставив нас вдвоём, Станислав внезапно пересел ко мне ближе:

– Пани Марцелина, вам весточка от Анны Гавриловны, – заговорил он на французском. – Желаете сейчас прочитать?

Я встрепенулась – выпрямилась и протёрла глаза, моментально сбрасывая дрёму:

– Весточка?

– Да, – он вложил мне в ладонь крошечный бумажный рулончик, – доставлена ещё три дня назад почтовым голубем.

– Но мы же на Мальте, а Анна Гавриловна осталась в Неаполе, – я недоверчиво развернула тончайший бумажный лист. – Разве голуби могут летать так далеко?

– Наши летают, – улыбнулся Мещерский и пояснил: – У Третьего отделения по всему Средиземноморью есть свои голубятни. Анна Гавриловна обещала держать меня в курсе дел, но из Мессины мы ушли раньше, чем голубь доставил её послание. Поэтому почтарь отправил второго сюда.

– Любопытно… – пробормотала я, вчитываясь в скудный десяток слов и холодея.

Это была почти телеграмма, точнее – голубеграмма. Без знаков препинания и предлогов, дабы сократить объём текста, а с ним и вес бумаги, на которой он написан. Пришлось потрудиться, чтобы понять её смысл:

«Князь подал тайный запрос о твоём поиске. Для всех ты больная. К тебе никого не пускают. Слугам запрещено болтать. Доверяй только Станиславу, но помни – его долг перед Отечеством превыше всего. Будь сильной. А.Г.»

На оборотной стороне нашелся постскриптум:

«Груня числится в розыске как воровка, укравшая драгоценности барыни».

Я так долго, не мигая, смотрела в бумажку, пытаясь осознать написанное, что Мещерский заволновался:

– Марцелина? Вы побледнели...

Я подняла на него остекленевший взгляд:

– Вы... вы знаете, что здесь написано?

– Догадываюсь. Но пока мы опережаем события, так что не о чем беспокоиться...

Оборвав себя на полуслове, он вдруг сжал мою руку с посланием и поднёс к своим губам.

Буквально через мгновение скрипнула дверь: это вернулся хозяин дома. Следом за ним слуга внёс очередной, пышущий паром самовар. А я лишь почувствовала, как пальцы Мещерского пощекотали мою ладонь, пряча бумажку.

Дальнейшее происходило точно во сне. Строки из записки Шиловской продолжали плясать у меня перед глазами, в голове толпились вопросы, но Станислав ясно дал понять: все обсуждения потом, не при свидетелях. Вот и сидела я, сжимая в онемевших пальцах фарфоровую чашку, и смотрела, как дрожит на поверхности чая тёмная рябь. Это дрожали мои руки.

– Пани Марцелина, да вы чаю-то пригубите, – бархатный бас Ильи Порфирьевича вывел меня из глубокой задумчивости. – Он целебный, с чабрецом, силы восстанавливает.

Я машинально поднесла чашку к губам, сделала глоток. Чай был обжигающим и горьким. Я едва не поперхнулась.

– Благодарю, – выдавила, чувствуя, как на меня пристально смотрит купец.

Через стол, небрежно откинувшись в кресле, сидел Станислав. Он вёл с хозяином неторопливую беседу о тонкостях мальтийской торговли. Голос у него был спокойным, но иногда он слишком плотно сжимал челюсти и одним мизинцем отстукивал дробный ритм по резному подлокотнику.

Нервничал? Нет, вряд ли ему знакомо это состояние. Скорее, продумывал нашу дальнейшую стратегию или искал способ вежливо закончить визит.

«Доверяй только Станиславу, но помни – его долг превыше всего».

Слова обожгли сознание, как кислота. Что имела в виду Анна Гавриловна?

...а у вас, пан Крушинский, планы в Петербурге обширные? – продолжил выспрашивать купец, теперь уже не меня, однако всё с тем же навязчивым любопытством.

– Смотря что считать обширными, – парировал Станислав с лёгкой улыбкой. – Семейные дела, наследственные вопросы. Ничего интересного.

«Груня числится в розыске как воровка».

Что будет, если её поймают? Кнут, каторга или ссылка в Сибирь. Нет, этого нельзя допустить.

Я бросила взгляд на Груню. Та грелась у печи и даже не подозревала, что по моей вине стала преступницей.

– Значит, надолго? – не унимался Илья Порфирьевич.

– Настолько, насколько потребуется, – тон Мещерского стал чуть суше.

В комнате повисло неловкое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием углей в камине. Я больше не могла притворяться, что всё хорошо.

– Извините, – мой голос чуть дрогнул – я... я чувствую усталость. Не показали бы вы, где мне можно отдохнуть?

Купец мгновенно вскочил.

– Конечно, пани! Какой же я нерасторопный. Сейчас, сию минуту!

Он бросился распахивать двери, отдавая приказы служанке. Станислав тоже поднялся:

– Позвольте вам помочь, Марцелина.

Его рука была твёрдой и горячей даже через ткань сюртука. Я с готовностью за неё ухватилась.

Нас проводили в небольшую, но чистую комнату на втором этаже. Как только мы остались одни, я отступила от Станислава.

– Вы знали, что князь объявил Груню воровкой? – выпалила, не давая ему опомниться. – Что нам теперь делать?

Тот никак не выказал удивления. То ли предполагал, что Барятинский именно так и поступит, то ли его не волновала судьба крепостной горничной. Глаза Станислава оставались спокойными, когда он заговорил:

– Вы не о ней должны беспокоиться, а о себе. На вас идёт охота, Марцелина, поэтому я делаю всё, чтобы доставить вас в Петербург живой и здоровой. Вы очень важный свидетель.

– Свидетель? – я немного опешила. – Но... мне казалось...

Я замолчала, не давая сорваться словам, о которых потом пожалею.

Что мне казалось? Что между мной и Мещерским есть нечто большее, чем деловые отношения? Что он согласился сопровождать меня и оберегает из-за каких-то чувств? Похоже, я поторопилась с выводами. То, что он когда-то был влюблён в княжну Березину, вовсе не означает, что он всё ещё любит княгиню Барятинскую.

– Сосредоточьтесь на вашем долге, – добавил он, пока я пыталась справиться со смятением. – Вы должны предстать перед императором и дать показания против датской короны. Всё остальное – второстепенно.

От этих слов защемило в груди.

– То есть... вы заботитесь обо мне только ради этого? – прошептала я, не веря своим ушам. – Я для вас просто важный свидетель?