Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 170 (всего у книги 216 страниц)

– Почему?

– Институт, как и мы, находится посреди черноты. Там безопасно, случайные люди туда не могут добраться. Только живут они не в пример лучше нас. Отец – сторонник аскетизма, а Институт… Там очень хорошо, комфортно. Многие говорят, будто оказался в обычном мире. Совсем другие люди, порядки, убеждения.

Чего-то подобного Кирилл и ожидал. Как оградить паству от соблазнов? Не показывать, что где-то живут лучше. Старый как мир, прием.

– Там интересно. Даже весело. Иногда, если кто-то отказывался принимать Правду и идти по пути Познания, отец отпускает его в Институт. Конечно, не любого человека. Только если он представляет интерес для Института. Например, как ты.

– Хочешь, чтобы я ушел?

– Нет. Но Алисе и Рамову там было бы лучше.

Кирилл долго молчал, рассматривал узор на скатерти стола.

– Я так не могу. Мы давно вместе, многое пережили и не раз спасали друг друга. Это будет предательством.

– Я не прогоняю их, – Агнис накрыла руку Кирилла своей ладонью, посмотрела в глаза. – Но ты сам видишь: им тяжело здесь. Заметит это и Институт. К ним будут относиться иначе, с большим расположением. Возможно, они станут связующим звеном, мостиком новой дружбы. А нет – просто отвлекутся. Рамов и Алиса почти сломлены провалом вашей затеи по возвращению в обычный мир. Им нужно отвлечься.

– Ну, провала еще нет. Мы узнали столько, что другим и не снилось. Но эта идея мне не кажется хорошей.

– Почему? Боишься, что им так понравится в Институте, что не захотят вернуться?

– А если я послушаю их рассказы и захочу туда уйти?

– Я ни к чему тебя не принуждаю, – Агнис убрала руку. – Но мне кажется, разлука поможет наконец тебе понять, что ты – третий лишний. И давно.

– Что? – Кирилл застыл. – О чем ты?

– Неужели не замечаешь? – искренне поразилась Агнис.

– Не замечаю что⁈

Агнис смотрела с жалостью, как на ребенка, узнавшего, что Деда Мороза не существует и вообще подарков в этом году ждать не стоит.

– Они любят друг друга. Я удивлена, как ты этого не видишь.

– Брось, – Кирилл рассмеялся. – Глупости. Они… они… – улыбка сползала с его лица. – Просто друзья…

– Да, с этого все и начинается. Где они сейчас?

– На озере.

В памяти всплывали и разворачивались события последних дней. Но не схватки с зараженными, стычки и перестрелки с людьми. Кирилл вспоминал все те странности в поведении друзей, которые сознание просто фильтровало.

– И сидят там уже почти три часа. Тебе не кажется это странным?

Агнис еще что-то говорила, но Кирилл не слушал. Выскочил из квартиры и направился к озеру.

Сухая выжженная солнцем трава хрустела под подошвами, Кирилл окружил себя сферой невидимости. Конечно, работала не идеально, но сейчас этого и не требовалось.

Озеро все ближе, но Ника и Алисы не видно. Где они могут быть? Только под теми двумя ивами у самой воды, где берег круто снижался и не просматривался даже с крыш ближайших домов.

Мелькнула мысль: убрать невидимость, заявить о себе хрустом травы, какой-то дурацкой песней, крикнуть издалека… Как в том анекдоте, где две копейки чуть не стали причиной развода. Нет, глупости. Агнис ошибается. Не может этого быть…

Могло. Они сидели рядом обнявшись. Голову Алиса держала на плече Ника. Наверное, если бы застал их за менее пристойным занятием, боль была бы не такой сильной. Почему-то именно это вполне пристойный (но не оставляющий сомнений) жест взбесил Кирилла до одурения.

– Не помешаю? – тихо и хрипло спросил он, становясь снова видимым.

Они встрепенулись, вскочили. Но не так быстро и суетно, как ожидал Кирилл. Словно давно выжидали удобного момента… А может, так и было.

– Кирилл, – тихо позвала Алиса. – Не нужно. Пожалуйста.

– И давно вы за моей спиной?..

– У нас ничего не было, – спокойно ответил Рамов. Он не прятал взгляда, держался спокойно, с каким-то усталым облегчением.

– Да? – Кирилл оскалился. – Я же тебе доверял, гнида!

– Кирилл! – жестко сказала Алиса. – Перестань. Не устраивай сцен. Это лишнее. Ты и сам должен понимать.

– Ты любишь его? – кивнул на Рамову. – Ну⁈

– Главное, что мы с тобой давно не любим друг друга.

Кирилл начал раздеваться. Расстегнул куртку, скинул ботинки. Рамов напрягся, покосился на автомат, лежащий неподалеку.

– Я не собираюсь с тобой драться, – предупредил Ник.

– Успокойтесь! Оба! – крикнула Алиса. Кирилл каким-то квазовским чутьем ощутил, что вокруг девушки сгущается сила дара Стикса. – Или я вас остановлю, черт побери!

Кирилл молчал. Когда стянул футболку, Рамов и Алиса пораженно вытаращились. Весь его торс увивали жгуты нездоровых, ненужных обычному человеку мышц, кожа местами сильно шелушилась, а то и свисала лохмотьями, как после неудачного загара. А в районе груди явственно угадывались уплотнения биологической брони, как у развитых зараженных.

Оставшись в одних трусах, не глядя на друзей, Кирилл вошел в воду и поплыл. Тело, соскучившиеся по свободе от одежды, приятно зудело, и, казалось, впитывает каждый лучик солнца.

– И долго ты собирался молчать? – тихо спросил Алиса, когда Кирилл вернулся на берег.

– Тот же вопрос.

– Ник, дай нам поговорить, – попросила девушка.

Но даже когда Рамов отошел в сторону, Кирилл с Алисой долго молчали, прежде чем начать.

– Как же так? Мы же… – он махнул рукой, не в силах подобрать слова.

– Все к этому шло. Давай начистоту: мы нуждались друг в друге раньше. Но не сейчас. Не здесь. Не в безопасности. Так часто бывает. И в этом нет ничего ужасного. Как давно ты стал… меняться?

– В Солнечном. Там заметил первый раз.

– Почему не рассказал?

– Боялся. У нас и так жизнь не сахар была. Не хотел, чтобы помимо выживания ты думала, что я превращаюсь в монстра. А белый жемчуг на дороге не валяется. Но ты как будто не удивлена.

– Конечно. Я давно все знаю. Хоть ты и спал в одежде, но вместе со мной. Нужно вернуться к скреберу, в нем должен быть жемчуг.

– Да, наверное. Но если честно… Мне уже как-то все равно. А когда у вас все началось?

– У нас ничего не было…

– Но будет, – подытожил Кирилл.

После первого приступа ярости и обиды сейчас он больше не ощущал особой злости или тоски. И почему-то это сильно бесило. Хотелось рвать, метать, рыдать, но… Ничего. Пустота.

– Ты не ответила.

– Я не знаю… Наверное, на болоте. Когда ждали тебя. Прости, Кирилл, мне очень жаль. Не будь рядом Ника, этот разговор все равно бы случился. Не сейчас, так позже.

– На болоте… Пока я сходил с ума, не знал, что с тобой, прорывался через свежие кластеры… Но молодец, быстро сориентировалась.

– Кирилл, не надо. Иначе я вспомню, какими глазами ты смотришь на Агнис.

– Да, смотрю. Но знаешь, что меня останавливало?

– Привычка. Устоявшееся положение вещей.

– Значит, все?

Это было странно. Сидеть рядом с той, кого еще недавно считал своей, обнимал, целовал. С каждым словом их беседы они становились так далеки, как не были, даже когда разлучились много месяцев назад, в стабе Лесном.

– Да, Кирилл. Но нам не обязательно становится врагами.

Внезапно он понял, что в душе вовсе не пустота. А покой. Такой долгожданный, непривычный. Кирилл больше не нес ни за кого ответственности, нашел действительно безопасное место, сделал практически все, что мог для их возвращения в нормальный мир.

Покой. Освобождение.

Он встал, оделся и ушел.

Когда вернулся в квартиру Агнис, девушка стояла у окна. Медленно повернулась, и, посмотрела задумчиво, ожидающе. Кирилл не знал, что сказать, слова не подбирались. Хотя иногда они вообще не нужны. Он обнял Агнис, ощущая тепло ее тела, чуть отстранился и поцеловал такие желанные и горячие губы.

* * *

Перезагрузка затягивалась. Какая по счету? Он не знал. Первое время вел записи, потом бросил. Времена года не сменялись, только иногда становилось чуть холоднее.

Когда город окутывал туман, Кирилл уходил на черноту, где терпел несколько муторных часов, возвращался на нормальную землю и, прячась от людей, забивался в какой-то подвал или квартиру, где пережидал первые, самые суетные и раздражающие дни. Выстрелы, крики, топот… Почти все это время он чутко спал, просыпаясь, только если кто-то ломился в квартиру или происходило что-то действительно нехорошее, опасное.

Кирилл не пытался никому ничего объяснить. Когда-то давно, в самом начале пробовал выводить новичков, но чернота всех пожирала. И он бросил бесполезное дело. Хотя, был еще один эпизод, когда открыл секрет спорового напитка и несколько месяцев у него были соседи, но все закончилось плохо… К тому же он сам был очень похож на зараженного, и несколько раз в него стреляли.

Зараженные его не трогали. Только самые тупые и свежие, но с ними он быстро разделывался. Иногда на этом крошечном, всего в несколько городских улиц кластере посреди черноты, откармливались действительно серьезные и опасные твари, но и их Кирилл не боялся. Заманивал в ловушки и убивал. Он давно стал гораздо сильнее любого человека, почти не чувствовал боли и страха. Однажды, забил голыми руками матерого кусача. Точнее, какой-то железякой, в которой потом опознал свой автомат. Ствол сильно погнулся, пытаясь распрямить его, Кирилл сделал только хуже и выбросил бесполезное оружие.

Когда суета в кластере стихала, он выбирался из убежища и просто жил. О прошлом старался не думать, с каждым днем это получалось все легче. Но иногда воспоминания сами лезли в голову, и от них становилось горько, больно. Несколько раз Кирилл хотел уйти из кластера – в никуда, без цели и смысла, но что-то его удерживало.

Так текли дни, недели, месяцы. Он разучился читать, если и говорил сам с собой, то речь больше напоминала звериное рычание.

Однажды после перезагрузки по нему начали стрелять из охотничьего ружья какой-то идиот. В два прыжка Кирилл настиг противника и убил. Тогда он впервые не ощутил отвращения от этого процесса, что-то колыхнулось в груди, захотелось припасть губами к разорванной человеческой шеи, из которой хлестала кровь… И он так и сделал.

…Кирилл проснулся в ужасе. Сердце колотилось, в ушах шумело. Нет, так больше нельзя. Кошмар, в котором он оказывался в «родном» кластере, где постепенно превращался в монстра, порядком достал и посещал стабильно два-три раза в неделю.

В комнате было светло, прозрачно. Кирилл приподнялся и сморщился: в недавней вылазке поймал винтовочную пулю. Бронежилет не выдержал, человек от таких ранений быстро бы умер (даже иммунный), но Кирилл теперь все нипочем. Он кваз.

Кирилл сменил повязку на груди, оделся и вышел на улицу.

Агнис, Дионис и несколько высокопоставленных сектантов ждали на краю стаба, у черноты. Но не Кирилла, а гостей из Института.

– Зачем ты встал? Тебе нужно отдыхать! – укорила Агнис, но так, чтобы не слышали остальные.

– Да я здоров! Почти. Надоело валяться, как инвалиду, – улыбнулся, взял ее за руку, но этим все и ограничилось: на людях они не давали волю чувствам. Но этот короткий жест, ответная улыбка девушки и ее любящие глаза сказали очень многое.

К ним подошел Дионис. После выздоровления он стал как будто моложе.

– Не передумал?

Кирилл пожал плечами, потрогал нагрудный карман, где ждала своего часа белая жемчужина. Когда-то давно бросало в ужас от мысли, что навсегда станет квазом. Но сейчас…

– Ну, может оно и к лучшему, – согласился Дионис. – Здоровый ты стал, легко попадать в тебя. Только дождись полного выздоровления и уже потом жри жемчуг.

– Кирилл, я люблю тебя за то, какой ты внутри, – напомнила Агнис.

– Ой, хватит! – Дионис скривился, замахал руками. – Дайте отойду сначала!

Подтягивались новые сектанты. Они больше не были безликой толпой, Кирилл знал всех по именам, со многими дружил. Жали руку, спрашивали о самочувствии и желали скорее вернуться в строй. Ибо Познание и Правда сами себя не постигнут.

Наконец, хлопнуло, загудело, на черноте стали появляться институтские внедорожники. Они катились с выключенными двигателями, предварительно взяв хороший разгон.

– Ты все хорошеешь и хорошеешь! – заржал Ник, выбираясь из машины.

– Здарова, увалень! – Кирилл оскалился, и они обнялись.

Рамов действительно поправился. Отросли волосы, с лица пропало вечное хищное ожидание проблем и тоска.

– Привет! – улыбнулась Алиса.

Если кто и похорошел, так она. Обнялись и с ней без всякой неловкости или стеснения. Словно брат с сестрой.

Началась суета, толкотня. Дионис и Агнис беседовали с дядей Юрой, тем самым космонавтом, Алиса руководила выгрузкой учебников: с недавних пор в стабе сектантов появилось несколько детей разных возрастов.

– Смотри, – Ник открыл багажник. Внутри лежал изолированный костюм противорадиационной защиты. – Еле нашел твой размер.

Кирилл погладил скользкую холодную ткань.

– Значит, решено?

– Ага, – как-то без энтузиазма кивнул Рамов. – Островский согласен, планируем маршрут, ищем специалистов…

– И когда?

– Два-три месяца. Наверное. Добровольцев немного, мягко говоря. Энтузиазма у людей мало, чтобы в радиоактивное пекло лезть. Это по официальной версии. А между нами… Боятся они связываться с хозяевами Стикса. Уже проскакивают идеи, что нужно отправить роботов каких-нибудь, просто контакт установить…

– В прошлый раз ты тоже говорил про два-три месяца.

– Вот и я о том же…

– А нужно ли, Ник? – тихо спросил Кирилл.

– Не знаю… – ответил едва слышно, задумчиво. – Но в любом случае костюм твой, обратно не повезу. Подарок, считай! – он хохотнул. – Для ролевых игр с Агнис!

– Дурак.

Кирилл улучил момент и отвел Алису в сторону.

– Ник знает?

– О чем?

Кирилл молчал, прислушался к чувствам еще раз. Это не было новым даром Стикса, просто каким-то квазовским чутьем ощущал, что Алиса ждет ребенка.

– Еще нет… – на миг в ее глазах заплескалась паника, страх, надежда. – Как ты понял?

– Не знаю. Сложно объяснить. Я теперь всякое чую. И что ты решила?

– В фонде Института есть жемчуг на такие случаи, но распределяется в порядке очереди.

– Может, к тому времени и твой черед подойдет?

– Желающих слишком много, – она покачала головой. – Я хочу этого ребенка, но растить его и постоянно думать, что, скорее всего, он обратится… Нужно снова обыскать то место, где мы убили скребера! Ну, не может быть, что в нем оказалось всего две жемчужины!

Кирилл достал из кармана белую жемчужину, взвесил на ладони в последний раз и протянул Алисе.

– Расскажи Нику. И придумайте имя.

Андрей Вершинин, Павел Смолин
Майор: Сорокапятка

Глава 1

Нога заболела в шесть двадцать, за десять минут до будильника – та, которой не было. Фантомная боль – штука пунктуальная, как хороший начштаба. Врач в госпитале объяснял: нейронные карты, мозг помнит конечность, со временем пройдёт. Ковалёв тогда кивал, а про себя перевёл на понятный язык: если боль – начштаба, то тело – старшина, у которого всё на балансе, и он наотрез отказывается списывать ногу невзирая ни на какие акты.

Он сел, размял культю, взял с тумбочки протез. Пристегнул. Восемь движений, отработанных за два года до полного автоматизма. По нормативу укладывался в сорок секунд – сам себе норматив придумал, сам себе его и сдавал, больше-то некому.

На кухне зашипела кофеварка. За окном моросил октябрь, серый, как шинельное сукно. Сорок три года, двухкомнатная квартира, пенсия по инвалидности, кот, приблудившийся прошлой зимой и с тех пор живущий по распорядку строже хозяйского.

Кот получил корм. Ковалёв получил кофе. Утро пошло по накатанной.

Новости он смотрел, как раньше читал разведсводки – стоя, быстро, отсеивая мусор. На четвёртой минуте сюжета камера дала панораму: где-то далеко, в жёлтой степи, работала батарея. Шесть стволов, судя по темпу. Диктор говорил про «мощный огневой удар», а Ковалёв уже машинально положил на мысленную карту огневые позиции, прикинул дальность по углу стволов, отметил, что четвёртое орудие стоит ближе к соседу, чем надо, и что если у противника есть контрбатарейный радар, то через семь-восемь минут по этой красивой картинке прилетит ответ.

Камера сменилась. Прилетел ответ или нет – осталось за кадром. Вот так Ковалёв теперь и воевал – диванный расчёт, одна штука, залпом гарантированно уничтожает телевизор.

В чате однополчан с утра висело сорок два непрочитанных. Спорили о вечном: провод против радио. Серёга Мальцев, комбат, живой и злой, писал из полей: «связь опять легла, корректировал через посыльного, привет девятнадцатый век». Ковалёв напечатал длинный ответ – про дублирование каналов, про то, что посыльный должен быть штатным решением, а не аварийным, посмотрел на него и стёр. Советы с дивана Мальцеву были нужны не так сильно, как воздуху в квартире Ковалёва.

Пальцы привычно напечатали: «Живой?»

«Живой».

И ладно.

Комиссию он вспоминал редко и без надрыва – она того не стоила. Кабинет, три подписи, вежливый кадровый полковник: «Виктор Андреевич, вы своё отвоевали. Отдыхайте». Сказано было по-доброму. По-доброму и добивают. Ковалёв тогда встал, поблагодарил, вышел ровным шагом – протез позволял ровный шаг, если не спешить. Спешить с тех пор было некуда.

Он не тосковал по войне, он тосковал по работе. По той секунде, когда данные сходятся, расчёт готов, батарея дышит, ты говоришь «огонь» – и через тридцать секунд в шести километрах у противника заканчивается атака. Это была его профессия, его ремесло, его место в мире. Место осталось. Его из этого места вынули.

День прошёл, как проходили все дни: магазин, обед, час в качалке для тех, кому за сорок и у кого не хватает запчастей. Вечером – рюмка. Одна. Этот норматив Ковалёв тоже назначил себе сам, и зачет принимал с удовлетворением.

Перед сном он открыл планшет. Старый, армейский ещё, с треснувшим углом. В памяти жил баллистический калькулятор – он его так и не удалил. Раз в месяц собирался. Открывал список приложений, смотрел на иконку и закрывал список. Калькулятор был последним, что осталось от майора Ковалёва. Удалить его – всё равно что подписать тот самый акт списания, но уже себя самого.

Он полистал новости ещё раз. Батарею из дневного сюжета никто так и не показал. Наверняка ведь не сменили позицию после налёта, стоят, где стояли, красиво и удобно, шесть стволов в линеечку…

Мысль зацепилась и не отпускала. Он уснул в кресле, с планшетом на груди, и последнее, что успел подумать – где-то прямо сейчас какой-то лейтенант ставит орудия в ровный ряд на открытом месте, и никто не даст ему по шапке, пока не станет поздно.

Плохо, когда некому по шапке давать.

Мир включился сразу и на полную катушку. Уши узнали грохот, но остальное показалось майору чужим. Сначала – пальцы. Работают. Обе руки: левая подвёрнута под грудь, правая откинута в сторону, в ладони – земля. Спина цела, шея поворачивается. Ноги… Обе!

Обе ноги, и обе слушаются, и левая ступня – живая ступня! – в сапоге, упирается во что-то твёрдое. Ковалёв пошевелил пальцами внутри сапога. Пальцы были на месте – все пять.

Так.

Он лежал, не открывая глаз, и давал телу отчитаться до конца, как учили: сначала инвентаризация, потом выводы. Голова гудела ровным гулом контузии, во рту – кровь и глина. Пахло свежевырытой землёй, сгоревшим порохом, ещё чем-то сладковато-палёным, о чем Ковалёв решил не думать. Где-то далеко, километрах в пяти-семи, если по звуку, работала артиллерия. Чья – неясно, но работала: размеренно, аккуратно, как молотилка. Ближе, метрах в трёхстах, огрызался пулемет – короткими, по три-четыре. Экономил.

Ковалёв открыл глаза. Небо было летнее. Высокое, июльское, с двумя худыми облаками. Он лежал на скате воронки – свежей, ещё дышащей гарью – а над кромкой, воткнувшись в перемешанную с травой землю, торчало разбитое колесо. Деревянное, со стальной шиной, спицованное.

Он выполз на кромку, и мир собрался в картинку. Огневая позиция – вернее, то, что от неё осталось после хорошего артналёта: два орудийных окопчика, мелких, отрытых наспех и не там, где надо. В левом – сорокапятка со свёрнутым набок щитом и разбитым колесом. В правом – вторая, целая с виду, ствол смотрит вдоль дороги. Ящики. Стреляные гильзы. Тела.

Два орудия. Значит, полувзвод, а не батарея: третье и четвёртое, если считать по-уставному, и четвёртому досталось.

Сорокапятка⁈

Настоящая сорокапятка, сорок пять миллиметров, противотанковая, образца тридцать седьмого года – он такие в музее трогал и на полигоне под Лугой видел, из коллекции. Даже стрельнуть получилось – гордился потом, что попал.

Только эта-то была не музейная и не любовно сохраненная. Эта была в свежей окопной грязи, с надраенным до белизны накатником, и от неё пахло выстрелами.

Реконструкция? Кино?

В трёх шагах от него лежал человек. Ковалёв посмотрел на него, и версия про кино кончилась. Так не гримируют. Так – не играют. Человек был лет двадцати с небольшим, светлый, с ранними залысинами. На нем была грязная, рваная, каких не бывает в кино, форма бойца РККА. Осколок вошёл под лопатку, смерть случилась минут двадцать-тридцать назад, кровь уже не текла. Рядом валялась сумка, и Ковалёв почему-то понял, что она – его собственная.

Ковалёв взял сумку, и руки – он отметил это отдельно, начисто отключив умение удивляться – руки были не его. Молодые, без шрама на левом запястье, с чужими мозолями и с обгрызенными ногтями. В сумке: непривычная на ощупь карта-трёхвёрстка, огрызок карандаша, курвиметр, тетрадь. Документы!

«Ковалёв Виктор Андреевич, лейтенант, 1918 года рождения».

Он прочитал ещё раз. Фамилия его. Имя его. Отчество его. Год рождения – чужой.

Моргнув, майор поискал ещё и нашёл сложенное вчетверо предписание с датой: июль 1941 года.

Сорок первый.

Гул в голове стоял ровный, и сквозь этот гул Ковалёв с удивлением услышал собственную мысль – не «этого не может быть», не «я сплю». Мысль была короткая: у меня две ноги.

Две ноги, двадцать с чем-то лет, война – настоящая, вот она, дымит на дороге и постреливает за рощей. Его будто вернули со склада в строй. Сорок третий год жизни остался в кресле с планшетом. Здесь шёл двадцать третий.

Стыдно было ровно секунду. Потом за рощей взревели моторы, и стыд кончился – началась работа. Моторы шли по дороге. Два, судя по звуку, может, три; лёгкие, не танки – рычат высоко, без танкового лязга. Бронетранспортёры или грузовики с пехотой. Дистанция – с километр, и она сокращалась.

– Эй! Живые есть⁈ – крикнул Ковалёв в сторону окопов. Голос был чужой, молодой, сорванный, но командирская интонация – старая, никуда за время пенсии не делась.

Из-за бруствера правого окопа поднялась голова. Каска СШ-36, круглое лицо, глаза в пол-лица. Потом вторая голова, без каски. Потом, из щели у ящиков – третья, немолодая, усатая, лет сорока.

– Кто такие? Расчёт?

– Р-расчёт… т-третьего орудия… – молодой в каске заикался. – Товарищ лейтенант, вы же убитые лежали…

– Отставить «убитые». Орудие исправно?

Усатый ефрейтор ответил раньше, чем молодой собрал слова:

– Исправно, товарищ лейтенант. Панораму я снял, вот она. Затвор на месте. Снарядов бронебойных – семь штук, осколочных ящик почти полный.

– Фамилия.

– Ефрейтор Хомутов.

– Наводчик где?

– Уб… – ефрейтор запнулся, и Ковалёв это оценил. – Погиб наводчик! И командир орудия погиб. Мы втроём остались, товарищ лейтенант. Хотели уходить уже.

Моторы за рощей взяли ниже: сбросили скорость перед поворотом. Ковалёв слушал их полсекунды и решал задачу, которую решал всю жизнь, только раньше – с беспилотником над головой и планшетом в руках, а теперь глазами и ушами, по-стариковски. Дорога выходит из-за рощи в четырёхстах метрах, идёт мимо позиции на пистолетном, по артиллерийским меркам, расстоянии – метров сто пятьдесят в ближней точке. Позиция раскрыта, но с дороги, против солнца, разбитые окопы читаются как разбитые. Мёртвая батарея. Мимо мёртвых ездят спокойно.

Уходить втроём с пушкой по открытому – не успеть. Бросить пушку и уйти лесом – успеть можно, но хрен он бросит исправное орудие с семью бронебойными.

Не убегать же ему новые ноги выдали.

– Слушай приказ, – он свалился в окоп, к пушке, и тело сработало само: плечо к станине, взгляд в казённик. – Хомутов – заряжающим. Ты, – молодому в каске. – Подносчиком, бронебойные сюда, осколочные приготовь. Ты, – третьему. – Каску найди и головой крути, – протянул руку ефрейтору. – Панораму.

Панорама встала в гнездо. Прицел был простой, как топор – после современной оптики всё равно что с самолёта пересесть на телегу. Ничего, телега тоже едет.

Ковалёв двадцать лет не работал на прямой наводке лично – с лейтенантских своих времён, с полигона. Но руки помнили. Руки, оказывается, всё помнили – эти чужие молодые руки с обгрызенными ногтями делали то, что им велели его старые навыки, и делали чисто.

– Шустро, мужики. Не успеем по ним отработать – они отработают по нам.

Из-за рощи выкатился бронетранспортёр. Полугусеничный, угловатый, серый, с крестом на борту – «ганомаг», двести пятьдесят первый, он их в кино видел и в справочниках, а теперь вот в панораму, живьём, и удивление уже даже не шевелится из-за своей ненужности. За транспортером – грузовик. За грузовиком – второй бронетранспортёр.

Разведдозор. Идут быстро, самоуверенно, на головном даже пулемётчик из-за щитка высунулся – загорает.

– Едет, голубчик, – выдохнул за плечом Хомутов, и снаряд у него в руках качнулся к казённику. – Щас мы ему…

– «Щас» – не команда. Заряжай.

Затвор лязгнул, точные движения Хомутова подсказали – получится. Ковалёв вёл головного в панораме и считал вслух, спокойно, как метрономом – не для себя, для расчёта, чтобы у них перестали трястись руки от его спокойствия:

– Четыреста… триста пятьдесят…

Головного бить рано – за ним колонна встанет вне сектора, за рощей. Бить надо, когда втянутся все трое.

– Триста… Не дышим…

Головной прошёл ближнюю точку. Сто пятьдесят метров, борт – вот он, весь, крупно, крест посередине как учебная мишень. Пулемётчик крутил головой, смотрел на разбитую позицию – и не видел. Мёртвая батарея. Мимо мёртвых ездят спокойно.

Второй «ганомаг» тоже вполз куда надо.

– Огонь.

Сорокапятка ахнула и подпрыгнула. Отдача сухо ударила в плечо через станину, звон пошёл по ушам, и в ста пятидесяти метрах, в серый борт, точно под крест, вошла болванка. Бронетранспортёр дёрнулся, как споткнувшийся конь, повалил чёрный дым и встал поперёк дороги.

Закупорил.

– Бронебойным! – лязг. – Заднего!

«Только бы не соскользнуло».

Задний газанул назад, уходя по дороге, и получил вторую болванку под жалюзи двигателя. Загорелся сразу, честно, попыхивая бензином. Из десанта посыпались фигурки, покатились в кювет.

Грузовик, зажатый между двумя кострами, отчаянно сдавал задом. Пехота горохом сыпалась через борта.

– Осколочным!

Третий выстрел лёг в дорожную насыпь у заднего колеса грузовика – недолёт метра три, но пехоте в кювете хватило. С той стороны наконец ожили: от хвоста колонны застучал пулемёт, зацокало по щиту, свистнуло над головой. МГ бил длинно, зло, наугад – по вспышке.

Всё. Представление окончено. Сейчас они очухаются, развернут миномёт, и через пять минут эта позиция станет тем, чем она уже один раз сегодня была.

– Сняться с позиции! Орудие – на руки! Хомутов – станины! Бронебойные взять, осколочных сколько влезет, остальное – бросить!

– Товарищ лейтенант…

– Бегом!

Втроём плюс он сам – сорокапятка покатилась. Полтонны с гаком, по грязи, под пулемётом. Покатилась, родимая, в лощину за позицией, куда пулемёту не достать. Молодой подносчик всхлипывал на каждом шагу и катил. Хомутов сопел и катил. Ковалёв упирался плечом в щит и последним, что увидел с гребня, было два чёрных столба над дорогой и пехота, залёгшая в кювете. Отвернувшись, покатил дальше, и думал о том, что руки, ноги, пушка и мир вокруг работают. Работают, как сам Ковалёв.

До темноты уходили лесом, на восток, по азимуту – компас нашёлся в командирской сумке. Пушку катили просеками, дважды переносили через валежник на руках, один раз пережидали, вжавшись в папоротник, пока в стороне, за деревьями, прошла чужая колонна – долго шла, с полчаса, с гулом и лязгом.

На привале, уже в сумерках, Ковалёв провёл инвентаризацию. Люди: трое плюс он. Матчасть: орудие, панорама, пять бронебойных, одиннадцать осколочных. Продовольствие: у Хомутова полбуханки и сало в тряпице, у молодых – сухари. Вода – фляга на четверых, но недавно был ручей, напились. Документы и карта лейтенанта Ковалёва В. А., 1918 года рождения.

Раненых нет. Потерь нет. Норма – на сутки, если не жировать.

Он отправил всех троих спать, забрал себе первую смену и сел под сосной, спиной к стволу, лицом к западу. Запад догорал – и по-настоящему, закатом, и рукотворно: зарево стояло в полнеба, и по этому зареву, по гулу канонады слева и справа, по чужим колоннам на дорогах любой профессионал прочитал бы обстановку за минуту.

Июль сорок первого. Фронт рухнул и катится на восток. Впереди – Смоленск, Вязьма, октябрь, декабрь. Он знал этот год по учебникам, по мемуарам, по штабным играм в академии – знал, чем он кончится, и знал, сколько это будет стоить.

Надо было, наверное, ужаснуться. Сесть, обхватить голову, спросить кого-нибудь – за что, почему, как? Ковалёв прислушался к себе, поискал ужас – и не нашёл. Нашёл другое, знакомое, рабочее: так чувствуешь себя, когда после долгого отпуска входишь в расположение, и дежурный вскакивает, а на столе уже ждёт стопка сводок.

Его списали люди. Война – не списала. Война, оказывается, хранила его на своём балансе, как тело хранило ногу, и теперь вернула в строй – целиком, с двумя ногами, с молодыми лёгкими, с двадцатью годами артиллерийской науки в голове, которой здесь ещё нет ни в одном уставе.

Впереди четыре года работы.

Он поправил на коленях чужой – теперь свой – карабин, посмотрел на спящих у пушки людей. Трое. Завтра надо выводить их к своим, и пушку выводить, и дальше будет фронт, который трещит, и наверняка найдётся какой-нибудь лейтенант, который ставит орудия в ровный ряд на открытом месте.

Хорошо, что теперь есть кому дать ему по шапке.