Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 216 страниц)

59.

Кто это был? Кажется, дальний родственник тетушки по мужу.

Я кивнула на его приветствие, позволила чмокнуть воздух над моей рукой и тотчас потеряла его из виду в толпе. Потому что принялась высматривать Станислава.

Гостиная гудела, как растревоженный улей. Слева графиня Шереметева, периодически поднося к глазам лорнет, рассматривала молодых мужчин, стоящих у окна, и одновременно рассказывала княгине Долгоруковой о новой болезни своей болонки. Справа старый граф Шереметьев, багровея и наступая на собеседника, как матадор на быка, доказывал, что паровоз – это «чертово колесо», которое ровно через год сгинет с лица земли. Молодой барон Васильев, щеголяя модным галстуком и наглой усмешкой, ссылался на успехи бельгийских железных дорог.

Между тем внесли самовар, сервиз, молниеносно накрыли буфет. Тетушка сама разлила напиток по чашкам, раздавая их «по чину». Слуги скользили по залу с подносами, заставленными бокалами вина, голоса становились громче, смех – ярче, вот уже открыли ломберный стол – вечер набирал обороты. Но кто бы ко мне ни подходил, с кем бы ни приходилось говорить, краешком глаза я все время осторожно следила, где Мещерский стоит, с кем любезничает.

И очень быстро поняла, что весть об отставке и наследстве уже разнеслась по гостиной со скоростью верхового пожара.

Маменьки наточили коготки и мурлыкающими голосами выспрашивали Станислава о его семье, наследстве и перспективах. Редкие девицы брачного возраста, задержавшиеся на лето в столице, старательно улыбались, потупив глазки, и болтали по-французски – ведь именно французский во все времена считался языком любви.

Руки сами собой сжались в кулаки, но сделать я ничего не могла. Слишком много чужих глаз и ушей. Казалось, все эти люди пришли сюда только ради того, чтобы увидеть, как я сделаю нечто из ряда вон выходящее.

Особенно Мэри.

Великая княгиня беседовала с тетушкой, однако время от времени я чувствовала ее взгляд. Короткий, оценивающий – и неожиданно теплый.

– Мари, ты бледна, – сказала Мария Николаевна, обрывая разговор с Елизаветой Ивановной и поворачиваясь ко мне.

Ее голос прозвучал громче, чем требовали приличия – для всех, кто хотел слышать.

– Всего лишь усталость, ваше высочество, – ответила я, склонив голову.

– Проводи меня в будуар, что-то я притомилась от шума, – она говорила так, будто речь шла о пустяке, но тон не допускал возражений. – Хочу отдохнуть в тишине.

– С удовольствием, ваше высочество.

Она взяла меня под руку. Краем глаза я заметила, как тетушка одобрительно кивнула, и мы с великой княгиней вышли из гостиной.

В будуаре пахло сухоцветами. Мария Николаевна опустилась в кресло у окна, жестом приглашая меня сесть напротив.

– Мари, – начала она без обиняков, – я помню ту историю с дуэлью между Барятинским и Мещерским. И все понимаю.

Она выдержала паузу, давая мне время осознать услышанное.

– Но смею тебе напомнить… Общество не простит, если ты начнешь раздавать авансы, едва получив развод. Смирись. Некоторое время придется быть весьма сдержанной на публике.

Внутри все сжалось. Я уже открыла рот, чтобы возразить, но княгиня смотрела так строго, что возражения застряли в горле.

– Как долго? – спросила я.

– Пока Барятинский не появится в обществе с новой дамой или даже с невестой, – она пожала плечами. – Вот тогда сделаешь скорбное лицо и объявишь, что не можешь жить без мужчины. А пока… наслаждайся тем, что никто не прихлебывает шумно кофе и не ест яйца всмятку на завтрак, когда у тебя мигрень.

Я моргнула.

Она усмехнулась, становясь поразительно похожей на отца.

– Ты думала, я скажу: годы, Мари, годы епитимьи? – в ее голосе зазвучали снисходительные нотки. – Нет, голубушка. Это не монастырь. Это свет. Здесь все решается быстрее. И циничнее.

Я выдохнула. Медленно, стараясь, чтобы она не заметила, как дрожат мои пальцы.

Месяцы. Всего лишь месяцы. Я смогу. Я уже столько смогла.

– Спасибо, что предупредили, ваше высочество, – сказала я, подаваясь вперед и сжимая ее руки. – Я сделаю все, как вы сказали.

Она кивнула, вставая.

– Вернемся. Не будем создавать почву для сплетен.

В гостиной нас встретил ровный, почтительный гул. Великая княгиня громко, на весь зал, сообщила, что устала, и хочет уехать, но должна непременно отметить искусство тетушкиного повара, создавшего к чаю восхитительные десерты. Я шла рядом, улыбалась, кивала, а сама чувствовала на себе десятки взглядов. Любопытных, оценивающих, завистливых.

Мария Николаевна остановилась у дверей, обернулась ко мне, взяла за подбородок и поцеловала в щеку.

– Береги себя, Мари, – сказала она негромко, но так, что услышали все.

Тон гостиной изменился. Кто-то выдохнул, кто-то зашевелился, зашуршал юбками. Это было публичное одобрение. Знак: пусть барышня Березина уже не княгиня, но уже и не изгой. Не пария. У нее есть защита.

Я стояла у окна, провожая взглядом кареты, увозившие последних гостей. За стеклом серебрился майский вечер, фонари еще не зажгли, и подъезд к тетушкиной усадьбе казался плоским, нарисованным на картоне.

– Ну что, Машенька, – голос тетушки прозвучал у самого уха, – Станислав твой серьезный мужчина, с таким хоть на край, хоть за край. А ты сама как, выдюжишь? Вон сколько юбок вокруг него сегодня вилось.

– Выдюжу, – ответила я, не оборачиваясь.

Я смотрела на улицу, но видела не ее. Я видела Станислава, чей взгляд чувствовала на протяжении всего вечера. А еще видела себя – через полгода или год – свободную и не обязанную никому, кроме себя и человека, которого выбрало мое сердце.

– Тетушка, – сказала, отходя от окна, – а что у нас на ужин? За чаем я не смогла проглотить ни кусочка.

Она рассмеялась – неожиданно звонко, как молодая. И я вдруг поняла, что давно не слышала этого смеха.

– Ботвинья, Машенька, и расстегаи с визигой. Ты же любишь.

– Люблю, – улыбнулась я.

...Месяц пролетел как один долгий, тягучий день.

Я пила утренний чай, глядя, как солнечные блики играют на серебряной ложке. Воспоминания о приемных днях мелькали в голове, как страницы перевернутого альбома. Станислав приходил раз в три дня. Всегда ровно в четыре. Кланялся тетушке, здоровался с гостями, а потом – на минуту, всего на минуту – подходил ко мне. Мы говорили о пустяках. О погоде. О новых книгах. О том, как быстро летит время.

Он смотрел на меня так, будто хотел сказать что-то важное, но не решался. А я не решалась спрашивать.

Слишком много глаз. Слишком много сплетен. Великая княгиня предупреждала: «Некоторое время придется быть весьма сдержанной на публике». И я терпела. Не позволяла себе ни взгляда, ни вздоха, ни письма...

Пока однажды за утренним чаем тетушка не сообщила свежие сплетни:

– Да, кстати, Машенька, новость для тебя. Мишель-то наш... обзавелся покровительницей.

Я удивленно подняла бровь.

– Представь себе, взяли его на содержание, – тетушка рассмеялась так молодо и задорно, что я невольно поддержала ее.

– Откуда такие новости? – спросила я, отсмеявшись.

– Я вчера у Апраксиных была, там и узнала. Дама немолодая, говорят, из Опочининых. Дальняя родственница моего покойного мужа по линии его тетки, – она покачала головой. – Весьма состоятельная вдова.

Я сжала руки, вспоминая, как мы пытались выкупить мои вещи у Барятинского. В целом можно сказать – все получилось. Поверенный, мелкий человек, знакомый с управляющим Мишеля, выкупил почти все, что князь распродавал – рукодельный столик, клавесин, шкатулки, украшения...

Только портрет Барятинский не хотел отдавать до последнего. Пришлось просить брата вмешаться, и портрет выкупил цесаревич – для сестры.

Отныне портрет Марии Барятинской висел в галерее Зимнего дворца, как собственность императорской семьи. Я утешала себя тем, что в нем хотя бы не прибавилось дыр от пистолета или кинжала, и свято берегла маленький портрет меня самой, присланный Станиславом.

Тетушка, видимо, тоже припомнила злоключения с выкупом моих вещей, потому что нахмурилась и сказала:

– Какой позор для рода Барятинских! Впрочем, Мишель получил по заслугам. Опочинина – дама весьма строгая, и своих любезных кавалеров держит в рыцарских перчатках! Правда, ходят слухи, что сия дама не только о делах князюшки хлопотет, но и долги его платит, над чем даже пажи в Аничковом посмеиваются!

– Надеюсь, меня это никак не коснется? – встревожилась я.

– Тебя? – тетушка удивилась. – Машенька, ты теперь Березина. А он – чужой человек. Пусть катится в свою новую жизнь. С Богом да за порогом! А ты строй свою и даже не думай про этого подлеца!

Я пригубила чай и тихонько вздохнула.

Если Мишель начал появляться в свете с дамой, значит, и мне уже можно хотя бы посмотреть на Станислава подольше? Или еще нельзя?

60.

Это случилось неделю спустя после новостей о Мишеле.

День был неприятный, какой-то серый и скучный. Мы никого не ждали. Я сидела в гостиной одна, если не считать тетушки, которая дремала в кресле с вышиванием в руках. За окном щебетали птицы, где-то вдалеке слышался скрип телеги и лай собак.

В дверь постучали.

Вошла Груня. Лицо у нее было такое растерянное, точно она увидела привидение.

– Барышня, там... капитан Мещерский. Просит принять.

Я поставила чашку. Ложка звякнула о блюдце, тетушка открыла глаза.

– В такой день? – спросила она, но я уже поднималась.

– Зови!

Станислав вошел в гостиную прямой, собранный, в новом сюртуке, от которого пахло свежим сукном и немного кельнской водой. Тетушка, успевшая принять вид строгой дуэньи, сидела в кресле у камина, сжимая пяльцы.

Он поклонился ей, потом мне и вновь повернулся к тетушке.

– Елизавета Ивановна, – произнес ровным тоном, в котором, однако, чувствовалось напряжение, – позвольте мне поговорить с Марией Ивановной наедине. Вопрос жизни и смерти!

Тетушка поджала губы, строго глянула на меня, потом на него. Он не отводил взгляда. И она – неожиданно – кивнула.

– Пять минут, капитан. Не больше.

И вышла, прикрыв за собой дверь. Но не до конца – я заметила край ее платья за косяком.

Станислав шагнул ко мне. Взял мои руки в свои. Пальцы подрагивали.

– Я не умею говорить красиво, Мари, – начал он тихо, взволнованно. – Я умею только делать. Поэтому скажу прямо. Я прошу вашей руки. Не сейчас, если вы не готовы. Но хочу, чтобы вы знали – я буду ждать столько, сколько понадобится.

Казалось, воздух в комнате стал плотнее. Или это мне было трудно дышать. Ладони вспотели, в горле образовался комок, который никак не получалось сглотнуть.

Столько месяцев – ожидания, страха, надежды. И вот теперь этот мужчина, не раз смотревший смерти в лицо, дрожит в ожидании моего ответа. Он не боялся лезть под пули, но боится, что я откажу.

Я выдержала паузу. Всего секунду. Но она заставила его побледнеть.

Потом улыбнулась.

– Не нужно ждать, Станислав, – мой голос звучал спокойно и ровно. – Я давно все решила.

Он замер. Я ощутила, как дрогнули его пальцы в моих руках. Потом медленно выдохнул – и улыбнулся. Такой улыбки я не видела на его лице никогда. Ни в Неаполе, ни на корабле, ни в оранжерее.

– Вы согласны?

– Согласна.

Он привлек меня к себе и обнял. Крепко, будто боялся, что я исчезну. Я уткнулась носом в его сюртук, вдыхая запах любимого мужчины. Не нужно было слов. Мы просто замерли, слушая, как колотятся наши сердца – и этого было достаточно.

За дверью кашлянули – тетушка напомнила о себе.

– Нам нужно сообщить маменьке, – сказала я, отстраняясь. И добавила, не удержавшись: – И великой княгине.

Станислав кивнул.

– Я готов.

Разумеется, первой узнала тетушка. К моему удивлению, она не спешила нас благословлять. Села в кресло и опустила взгляд на свои пальцы, которые, чуть подрагивая, поглаживали вышивку.

Я уже начала бояться, что она сейчас подождет губы, покачает головой и скажет что-нибудь вроде «не торопись, Машенька» или «всему свое время». Но она молчала.

– Елизавета Ивановна? – осторожно позвала я.

Она вздохнула. Тяжело, с каким-то надломом, будто сбрасывала с плеч давний груз.

– Я хотела быть уверена, что у вас серьезные намерения, господин Мещерский, – сказала она, наконец поднимая на нас глаза. – Что ж, вы меня убедили.

Я не стала спрашивать, чем именно он ее убедил. Может, своим терпением. Может, взглядом, которым провожал меня всякий раз, прощаясь. А может, тем, что каждый приемный день ровно в четыре, ни минутой раньше, ни минутой позже, он появлялся на пороге, кланялся и говорил: «Добрый вечер, Мария Ивановна».

Тетушка поднялась, подошла ко мне, провела ладонью по моей щеке. Сказала без улыбки, но в голосе ее я услышала то, чего не слышала давно – облегчение:

– Будьте счастливы, дети.

И вышла из гостиной, оставив нас одних.

Глядя ей вслед, я с трудом сдержала слезы. Пусть я давно была взрослой женщиной, но в этот момент ощутила всю важность одобрения, родственного благословения, почувствовала, как внутри разливается тепло, вызванное таким непростым принятием Станислава в круг большой семьи Березиных.

А через день приехала маменька.

Вошла стремительно, как всегда, пахнущая духами и шелком. В дверях задержалась, снимая перчатки, и глянула на меня так, будто видела впервые. Плащ бросила лакею, даже не взглянув на него. Подошла ко мне, взяла за плечи, осмотрела с головы до ног – словно проверяла, не похудела ли, не побледнела ли, не передумала ли.

– Скандал будет, Мари, – сказала она без предисловий. – Ты только что развелась, и тут же снова замуж. Люди будут говорить.

– Знаю, маменька. Люди всегда говорят.

Она помолчала. Села в кресло, выпрямив спину, положила руки на колени – вся поза выражала сдержанное неодобрение.

– Мещерский, – произнесла она строгим тоном. – Ты так и не смогла его позабыть...

Я напряглась, готовая отстаивать свое право быть с тем, кто мне дорог:

– Я люблю его, маменька.

Еще один взгляд – сухой, неодобрительный, и она вдруг произнесла со странным смирением:

– Что ж, значит, это судьба.

Я выдохнула.

– Вы не будете препятствовать?

Маменька усмехнулась – не весело, но и не зло.

– Препятствовать? Мари, ты всегда делала только то, что я от тебя хотела. Даже когда выходила за Барятинского – это был мой выбор, я решала твою судьбу, и вот к чему это все привело. А теперь… – она покачала головой и протянула мне руки. – Ты взрослая женщина, Мари. И сама решаешь, с кем прожить эту жизнь.

Поддаваясь порыву, я шагнула к ней, опустилась на колени и прижала ее ладони к своим щекам.

– Спасибо, – прошептала, боясь, что голос дрогнет и я расплачусь как девочка.

– Я лишь хочу, чтобы ты была счастлива, – она улыбнулась, на этот раз по-матерински тепло. Ее глаза стали подозрительно влажными. – Остальное не важно.

Нагнувшись, она быстро чмокнула меня в лоб и сразу же отвернулась к окну, скрывая навернувшиеся слезы.

Александр приехал следом за маменькой.

Он не стал говорить высоких слов. Не стал рассыпаться в комплиментах Станиславу или поздравлениях мне. Просто подошел, обнял меня – по-мужски крепко, так что хрустнули ребра – и сказал:

– Мещерский – человек чести. Ему я готов доверить свою сестру.

Я уткнулась в его плечо и вдруг поняла, что плачу. Не от горя – от облегчения. Оттого, что все эти долгие месяцы я боялась, что не впишусь в это общество, не приживусь, так и буду чувствовать себя чужой, лишней. Что семья отвернется от дочери, которая сбежала от мужа и посмела подать на развод. Что придется выбирать между личным счастьем и мнением света.

Но теперь мне было абсолютно все равно, “что станет говорить княгиня Марья Алексевна”. Достаточно того, что близкие и любимые люди со мной, а не против меня.

– Спасибо вам всем, – прошептала я, сглатывая слезы.

– За что? – брат отстранился, глядя на меня с недоумением.

– За то, что не отреклись. За то, что приняли такую, как есть.

Он лишь отмахнулся:

– Мари, какое ты еще дитя! Мы же Березины!

Поцеловав меня в макушку, Александр ушел пить чай с тетушкой и маменькой. Я же, в счастливых слезах, осталась на попечении Груни.

Наверняка это в юном девичьем теле бурлили гормоны. Они давно мне уже жить не давали, примерно с того момента, как пан Крушинский упал на меня и вдавил в пол, защищая от пуль.

Но я, признаться, была совершенно не против.

61.

Дата свадьбы была назначена без проволочек. Венчаться мы решили скромно, в ближайшей к дому тетушки приходской церкви, освященной в честь Симеона и Анны. Уже оттуда, получив документы, мы собирались уехать в небольшое имение Станислава, доставшееся ему по наследству.

Имение было в глубинке, где-то под Вологдой, но меня это совершенно не пугало. К тому же над моей головой дамокловым мечом висело пожелание Бенкендорфа. Да и сама хотела быть подальше от Петербурга, когда начнет сбываться предсказание Ленорман. А то, что оно сбудется, я даже не сомневалась.

Накануне свадьбы меня ждал сюрприз. В Петербург приехала Леонилла с мужем, князем Витгенштейном. Она остановилась у маменьки, и через три дня, не нарушая приличий, прислала записку с уведомлением о визите.

Я встречала их на крыльце. Холодный после ночного дождя ветер трепал полы моего платья, я куталась в шаль, но абсолютно не чувствовала холода. Только немного нервничала, глядя, как карета въезжает во двор.

Леонилла вышла первой. Высокая, прямая, в темно-синем визитном платье, с лицом, которое ничего не выражало... пока сестра не увидела меня.

– Ты, наверное, думала, что я не приеду? – усмехнулась она, останавливаясь в двух шагах. – Думала, что я слишком занята своей репутацией?

Я молчала, потому что именно это я и думала.

Леонилла вдруг шагнула вперед и обняла меня, а потом крепко прижала к себе.

– Ты моя сестра, Мари, – сказала она с некой горячностью, целуя меня в щеку. – Это главное.

Из-за ее плеча я увидела, как из кареты выбирается князь Витгенштейн. Высокий, сухой, с выражением вечной скуки на лице. Он кивнул мне, но подходить не стал. Сделал вид, что любуется лепниной, чтобы дать нам с сестрой посекретничать.

Но это были не все сюрпризы.

Пока мы с Леонилой обнимались, пряча слезы в кружевных платочках, к особняку подъехала еще одна карета. Я замерла, не знаю, друг там или враг. Но в этот момент подоспевший лакей открыл дверцу, и наружу показалась... графиня Шиловская!

– Анна Гавриловна!

Выпутавшись из объятий сестры, я нетерпеливо бросилась к ней. И замерла на полдороги, осознавая, как она постарела.

Графиня двигалась медленно и почти всем весом опиралась на руку лакея. В ее волосах прибавилось седины, морщин стало больше, и они стали глубже. Но осанка была по-прежнему безупречной, а взгляд – проницательным.

Шиловская не стала дожидаться, пока я отомру. Шагнула ко мне сама, отпуская лакея, взяла мое лицо в ладони и расцеловала в обе щеки.

– Я знала, что вы справитесь, милая, – улыбнулась она, глядя на мой потрясенный вид. – Я в вас не сомневалась.

Тон у нее тоже был прежним – твердым, уверенным.

У меня от эмоций перехватило дыхание. Чувствуя, как на глазах выступают слезы, я могла лишь молча кивать и сжимать ее пальцы.

В тот же день приехал Станислав. Вошел неслышно, как всегда. В напряженной тишине поклонился тетушке и графине, сидевшим отдельно, поздоровался с князем Витгенштейном (тот кивнул сухо, но без неприязни, и пожал ему руку), и только потом подошел к нам с сестрой.

Леонилла рассматривала его долго. Придирчиво. С головы до ног, как лошадь на ярмарке. Обошла вокруг, будто на смотре, наконец с важным видом кивнула:

– Что ж, Мари, этот лучше предыдущего. Намного.

Станислав не смутился. Терпеливо выдержал смотр и усмехнулся уголком рта:

– Благодарю, княгиня.

Гостиную наполнил одобрительный гул – атмосфера была разряжена.

А к ужину подтянулись и все остальные: маменька с Александром, сестра Ольга с мужем, братья Владимир, Анатолий и Виктор.

Те, кого я знала только по воспоминаниям Мари, да по портретам в картинной галерее, сейчас собрались вокруг меня. Не призраки из прошлого, не скупые строчки в исторических статьях. А живые люди с огнем в глазах. Умеющие смеяться, любить, ненавидеть, переживать – так же, как и все на земле.

Я смотрела на этих людей и думала: Мари была бы счастлива узнать, что родные радуются за нее. Она боялась их осуждения, но забыла, что семья, пусть не без ссор и споров, все же – семья. Здесь, за этим столом, не было чужих и не было тех, кто не желал бы ей счастья.

Так что вечер перед свадьбой выдался очень насыщенным. Уезжали гости далеко за полночь, последней удалилась маменька, прихватив с собой тетушку.

Я догадывалась, что они будут стоять у крыльца еще очень долго, обсуждая что-то свое, женское, чтобы дать нам со Станиславом побыть вдвоем.

Мой любимый стоял у окна, глядя на улицу. Я видела его отражение в темном стекле – спокойное, сосредоточенное и в то же время немного потерянное. Словно он сам не верил, что все это происходит на самом деле. Что уже завтра мы будем принадлежать друг другу по всем законам – и Божьим, и человеческим.

А я пыталась собраться с духом. Пыталась переступить через страх и сомнения, засевшие в горле колючим комком.

Давай, Мари, скажи ему правду. Сейчас, а не после свадьбы. Ведь так будет честно, нельзя начинать жизнь со лжи. Он должен знать, а я... должна облегчить свою душу.

Станислав обернулся и увидел, что я тереблю край своей шали.

– Волнуетесь, Мари? – спросил он негромко. – Не стоит. Я обо всем договорился, и клянусь, не позволю никому вас обидеть.

Он думает, что меня беспокоят сплетни о нашем браке, которые уже несутся по улицам со скоростью бешеной лошади? Какая нелепица...

– Да, – призналась я, еще крепче сжимая бахрому. – Но не из-за свадьбы. А из-за того, что вы ничего обо мне не знаете.

– Я знаю все, что мне нужно, чтобы жениться на вас, – он улыбнулся, уверенно и спокойно.

Я покачала головой:

– Есть еще кое-что... что вы должны знать.

Много раз я обдумывала свое признание, подбирала слова, заучивала речь наизусть. Но никогда не думала, насколько трудно будет сказать первое слово. Насколько трудно признаться в том, что я – самозванка и все это время играла роль той, кем не являюсь.

– Мари...

– Нет, не перебивайте, а то я никогда не решусь!

Я сделала глубокий вдох – такой глубокий, что закружилась голова.

Он терпеливо ждал. И я, глядя ему в глаза, тихо заговорила:

– Я не сумасшедшая. Но и не та Мари, какую вы знали прежде. Я помню все ее чувства. Помню, как Мари любила вас. Как боялась. Как страдала. Но мыслю иначе. Потому что моя душа пришла из такого далекого будущего, что вы себе и представить не можете...

Я оборвала себя, чувствуя, что еще хоть звук – и я разрыдаюсь.

Станислав тоже молчал. Он не двигался, просто изучал меня взглядом. Пауза затягивалась, тишина становилась плотнее. Я смотрела ему в глаза, а внутри все сжималось.

Что он сделает? Поверит ли мне? Отменит свадьбу? Назовет обманщицей?

Я боялась увидеть в его глазах страх, отвращение, недоверие или ужас. Боялась, что он предаст меня так же, как предавали все, кто был до него. И я уже почти приготовилась к этому, как вдруг...

Он молча шагнул ко мне. Опустился на одно колено у кресла и взял мои руки в свои.

– Вы – моя жизнь, – сказал с такой незыблемой твердостью, что я замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами. – Какая разница, откуда пришла душа, если она вернулась домой?

Слезы все-таки потекли. Я чувствовала, как они бегут по щекам, но не стала их вытирать.

– То есть... – прошептала, не в силах поверить в услышанное, ища в глазах Станислава хоть каплю сомнения, – то есть... вы согласны на мне жениться?

Он улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у меня всегда замирало сердце.

– Я был согласен жениться на вас еще в тот день, когда вы вытащили меня из сточной канавы в Афинах. Так что мне все равно, пришли вы из прошлого или из будущего, та вы Мари или другая. Все, что мне важно, это то, что я вас люблю.

Забыв про светские правила, про то, что нас могут увидеть в окно, что в гостиную в любой момент может кто-то войти... Станислав привлек меня к себе и – поцеловал. Медленно, нежно. В губы. Впервые позволяя себе то, о чем мы оба мечтали долгие месяцы.

Я отвечала ему с легкой горечью. Ведь он так меня и не понял.

Станислав принял мои слова за метафору, за поэтическое объяснение перемен, произошедших со мной. Но для него, человека своего времени, это было достаточным.

А я слишком его любила, чтобы сказать: «Ваша Мари умерла в Неаполе, думая, что вы тоже мертвы. Ее брак с Барятинским был наказанием, которое она сама на себя возложила и сама же стала своим палачом…»

Он никогда не узнает этого. Не от меня. Но я буду жить за нее и любить – за нас обоих.