Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 102 (всего у книги 216 страниц)

Глава 16

Граф Пален обладал редким мужским качеством – он красиво старел.

Высокий, широкоплечий, с прямой осанкой и благородным лицом, Петр Алексеевич обладал еще и особым шармом, остроумием, легкостью, сохраняя мужественность и поражая всех редким здоровьем. Полные 55 – приличный возраст для этого времени, но годам он был неподвластен.

Французы назвали бы такого человека не иначе как шарманье, а англичане – плезантмэн. Его мягкие голубые глаза лучились искренностью, а весь облик говорил: честнее меня на свете не найти.

Великий актер! Какая маска!

За что он так ненавидел Павла, своего благодетеля?

Позже утверждали, что за опалу в 1796 году, в которую попал за особые знаки внимания, оказанные Платону Зубову. Недолгую, замечу, и прерванную потоком милостей, наград и новых, все более высоких должностей.

Как-то слишком мелко для многогранной личности столь великого ума.

Правда, ум его оказался с изъяном – разрушительный, а не созидающий. Сокрушить тирана – цель благородная, но что дальше?

Вот с этим «дальше» у Палена не задалось. Быть может, сложись переворот иначе, он бы себя проявил. Никто не знает.

Зато хорошо известно, как тонко, балансируя на самом краю, он сплел нити заговора в прочную паутину, как выковал оружие, которое в итоге поразило императора.

– Ваше Императорское Величество! – обратился ко мне с подкупающей улыбкой граф и склонился в поклоне.

Потом приблизился, взял меня за руку, трепетно поцеловал и распрямился, оставив голову склоненной.

Пришлось отвечать поцелуем в щеку – так требовал придворный этикет. С большим удовольствием я поцеловал бы гадюку.

Он замер, ожидая разрешения разъяснить свое дело.

Я молчал. Твердо смотрел ему в глаза, и мне показалось, что у графа пересохло во рту.

Но хладнокровия ему было не занимать – он снова очаровательно улыбнулся.

Ни малейшей дрожи. Гроздь орденских крестов, покрывающих шейный платок, оставалась неподвижной.

– Что за дело с этим Приклонским? Кто он такой? И фамилия такая смешная…

– Осмелюсь, государь, доложить следующее. Директор почт Головин, действуя рука об руку с графом Ростопчиным, передали вам перехваченное в Москве письмо с неразборчивой подписью. По их утверждению, написано оно опальным графом Паниным и свидетельствует о злонамерении, об участии в конспирации. Меж тем, короткое расследование показало, что письмо писано тем самым Приклонским. Да он здесь, в приемной дворца – пожелаете, он лично объясниться.

– Изложи, как видишь дело, – хмуро потребовал я, усаживаясь в кресло.

– Не желая вам наскучить, поясню так…

И он принялся излагать – веселым тоном, перемежая свою речь остротами, словно шла она о незначительном происшествии, пустячке, не стоящим внимания. Словно цель его доклада не в уничтожении Головина и Ростопчина, не в обретении контроля над почтами и Иностранной коллегией, а токмо в торжестве справедливости.

Я все больше хмурился, и это его не смущало. Напротив, ему казалось, что все идет по плану, что раздражение царя – это то, что нужно.

Глубокая тень нарастающего гнева наползала на мое лицо – не актерство, нет. Я действительно злился, но совсем по иной причине. Перебирал в уме все ловкие ходы Палена, и злился, злился, злился.

Как он ловко обработал Кутайсова.

Как настолько извращенно выполнял распоряжения царя, доводя их до абсурда, что недоумение и страх переполняли все умы – во многом благодаря хитрой игре Палена, усиленно распускавшего самые нелепые слухи. Когда ему жаловались, он грубо отвечал: «Messieurs! Jean foutre qui parle, brave homme qui agit!». Что в переводе на русский в смягченном варианте означало: «болтать – не мешки ворочить». С прямым намеком: не нравится, так сделайте хоть что-нибудь.

Как заставил работать на себя любовницу Павла – и Кутайсова! – французскую шпионку м-м Шевалье.

Как с помощью этой парочки добился возвращения ко двору братьев Зубовых.

Последняя комбинация – верх совершенства. Он не только получил верных союзников. Но и десятки, если не сотни исполнителей!

Пален через Кутайсова и Шевалье протолкнул идею о возвращении на службу ранее уволенных. Заранее предупрежденные братья Зубовы всех опередили, а за ними в столицу набежала толпа несчастных. Первых приняли без разбору, другие Павлу так надоели своими прошениями, что велено было их гнать.

И сразу в столице составилась критическая масса озлобленных дворян, оказавшихся на грани голодной смерти! Каждый десятый – готовый цареубийца!

К слову, здесь Пален трагически перестарался, ибо не имел возможности до конца контролировать вольницу из отставных офицеров. Что в итоге его и погубило. Адская махинация погребла под собой ее создателя.

И вот сейчас он приводит в исполнение еще один пункт своего плана – сносит с политического Олимпа влиятельного Ростопчина и рассчитывает захватить власть над почтовым ведомством, то есть над службой перлюстрации.

– … в подлоге особого смысла не было, – не унимался Пален. – Счеты сводит граф с Паниным, никак не уймется, мало ему, что соперник в смоленском имении прозябает. Неблагородно сие намерение, особливо когда исходит оно от человека, кичащегося высотой своего нравственного состояния.

Граф Федор Васильевич Ростопчин. Тот самый, кто то ли сжег, то ли не сжег Москву. Сейчас – глава русской внешней политики и автор крутого ее поворота к союзу с Францией против Англии. Знал бы он, что пройдет десять лет, и Москву начнут оклеивать антинаполеоновскими афишками его сочинения, в которых французов назовут «врагом лютым»!

– Скажи-ка мне, граф Петр, – прервал я поток словесных кружев Палена, – что ты думаешь о войне с Англией и, в целом, о новом направлении нашей политики? Ростопчин уверяет меня, что назрел турецкий вопрос… Да ты садись, в ногах правды нет.

Пален осторожно присел на стул, развернув его так, чтобы оказаться со мной лицом к лицу.

Он был доволен. Коли решил царь обсудить с ним внешнюю политику, выходит, удалась его провокация.

Невдомек ему, что я с ним сейчас играю. За дурочка Павла держал и имел на то основания веские, можно сказать, железобетонные. Ну так теперь здесь вам, граф, не тут, как говорил Виктор Степанович.

– Боюсь, желание Вашего Величества пройтись карающей рукой по германским землям до Голштинии, дабы заставить Англию страдать, взбаламутит германские земли, как муравейник. Завязнем. Меж тем, все решится здесь, на Балтике. Что же касаемо Османской империи, то она наш союзник, и без ее поддержки, в случае закрытия Проливов для нашего военного флота, идея с Мальтой окажется утопией.

Честный ответ. И в логике не откажешь. Пален решил показать, что не лаптем щи иностранных дел хлебает?

– Что предлагаешь?

– Не спешить. Не нужно бросаться со всей силой в объятья Бони. Беспокойное честолюбие новой Франции лично у меня вызывает тревогу.

И в этом я с ним согласен. Положение дел подсказывает, что Парижу союз Дон Кихота с Цезарем, как они окрестили русско-французское сближение, намного ценнее, чем Петербургу. Сами все предложат, если потянуть время.

Или не предложат, если победы вскружат голову. После сокрушительного поражения австрийцев при Гогенлиндене Вена принуждена к миру. Англия осталась одна. Сколько она продержится?

– Если у меня появится возможность влиять на Иностранную коллегию, готов взять на себя роль адвоката справедливости, разумной политики и здравого смысла, – без обиняков заявил Пален.

Красивая подача.

Да уж, из тебя такой «адвокат справедливости», как из меня – девочка-припевочка. Ты даже не адвокат дьявола, ты его слуга.

– Зачем тебе столько власти, граф Петр?

Что-то он почувствовал в мне – что-то лично для него неприятное. На мгновение ласка исчезла из глаз Палена, на смену явился взгляд оценивающий, холодный, металлический. Он словно прикидывал, атаковать или нет. Так смотрит кобра перед броском. Королевская кобра.

– К власти не стремлюсь, за державу обидно, – ответил он без затей, моментально взяв себя в руки. Глаза снова потеплели.

Я изобразил крайнее удовольствие от такого ответа.

– Ступай, граф. Я подумаю, как быть с Ростопчиным.

Пален поднялся с грацией хищного зверя.

Перед самой дверью спросил:

– Государь не желает услышать все из первых уст, от Приклонского?

– Я тебе верю, Петр Алексеевич, – услышал он от меня тот ответ, которого так ждал. – Недосуг мне лясы точить со штатской штафиркой.

– Как прикажете, – согласился Пален, не подав вида, что услышал для себя новое слово.

Или так уже называют шпаков?

Когда за графом закрылась дверь, мне подали полдник – кофе и сухие бисквиты.

Напиток оказался забористым, остатки дремы как волной снесло. Но полезно ли мне кофе? Очень сомневаюсь.

Прихлебывая из чашки мелкими глоточками, размышлял над прошедшей встречей.

Она оставила странное послевкусие. Я словно встретился с Берией сразу после смерти Сталина, будучи в роли Хрущева. Понимание, что этот человек мог меня раздавить щелчком пальцев, – в этом было нечто новенькое.

Чем Палену помешал Ростопчин, я до конца не понимал. Зачем ему первоприсутствие в коллегии иностранных дел? Дипломаты не силовики и защитить меня не смогут, имея вместо патронов чернильницы, а вместо сабель гусиные перья.

Лишь одно приходило на ум. Пален хотел сконцентрировать в руках всю полноту власти – от силового блока до внешних сношений. Так было легче стать полноправным диктатором при Александре после переворота.

Можно на него злиться. А можно восхищаться. Коварством, широтой замысла, хладнокровием, организаторскими способностями. Редкая страна имеет возможность похвастать заговорщиком такого уровня.

Силен мужик! То бишь граф.

Таких людей, как Пален, нужно иметь в друзьях, а не во врагах. В других обстоятельствах, при ином царе или в другой стране он мог бы горы свернуть, оставить после себя памятники грандиозных свершений.

Не оставит и не свернет. Всю мощь своего недюжего ума он обратил на выстрел в пустую.

Я даже не про его печальную судьбу в стенах «Милости Павла». Я про то, что убийством своего благодетеля он ничего толком не добился. Страна никуда не свернула. Так и покатилась дальше после небольшой паузы по рельсам самодержавия, по шпалам Аракчеева, по буеракам крепостничества.

Какая жалость, что его нельзя использовать во благо Отечества – только помножить на ноль. Королевскую кобру не берут с собой в постель.

– Ливена приглашать? – поинтересовался Кутайсов, когда с кофе было покончено.

– Зови.

Граф Христофор Андреевич вошел – молодой, подтянутый, серьезный. У Павла он ходил в любимцах и имел крепкий тыл в лице матушки – воспитательницы младших детей царской четы. Властная старуха Шарлотта Карловна умела заставить с собой считаться и даже выбила себе графский титул. Свой Христофор получил «по совместительству».

Он занял ключевой пост в системе военного управления, будучи всего 24 лет отроду, и оставался на нем уже почти три года. Особо удивляться тут нечему – это время молодых генералов. Стариков, сподвижников Екатерины, Павел разогнал – при нем в отставку и даже ссылку были отправлены 333 генерала.

– Что сейчас с походом Платова? – сразу спросил я, после того как Ливен исполнил положенное «ку».

– Ждет на Дону вашего приказа, государь. Полки собраны, приказы отданы. Только почему Платова? Командует войсковой атаман Орлов. Прикажете переназначить Матвея Ивановича?

Я мысленно хлопнул себя по лбу. Приклеился штамп «индийский поход Платова», хотя правильнее было бы называть его орловским. Павел лишь усилил Матвеем Ивановичем руководство экспедиции, выдернув генерал-майора из Петропавловской крепости.

– Знаешь путь к реке Индус? – спросил царь у доставленного к нему узника.

А тот не будь дураком, ибо вшей кормить в темнице надоело, ответил:

– Знаю!

Что он там мог знать? Но – повезло.

Почему-то торопился Павел, решил действовать, не дождавшись согласования планов с французами. Он даже мир с ними не подписал, только обсуждал условия.

А они тоже рвались, Бонапарт хотел через Каспийское море и Персию добраться до Индостана. Богатства его манили, тот невероятный куш, который сорвали англичане, захватив Серингапатам Типу Султана.

А Павел пообещал богатства Индии казакам. И чуть ли не пинками вытолкал их за Волгу в неизвестность. Избавиться хотел?

Матвей Иванович – глыба, сохранить его для будущих войн в Европе архиважно. Но и огромные затраты, понесенные на поход, хотелось бы окупить.

– Граф! Напоминаю о строжайшей секретности всего, что связано с экспедицией. То, что ты сейчас услышишь не должен узнать ни один человек. Ты меня услышал?

Ливен послушно закивал.

– Напишешь Орлову следующее. Поход на Индию отменяется, – граф потрясенно вздернул брови. – Да, да, отменяется. Войску Донскому от меня благодарность. Генерал-майору Платову поручается иное. По своему усмотрению выбрав маршрут, отобрав столько войск и артиллерии, сколько потребно, провести карательную операцию против Младшего Жуза.

– Так они же наши союзники, – ахнул граф.

– Союзники, – согласился я. – Они из тех друзей, с которыми врагов не нужно. Тысячи русских невольников продаются на рынках Хивы и Бухары. Как они туда попали? Киргиз-кайсаки захватили. Вот с этими людоловами и нужно покончить. Раз и навсегда. Чтобы в каждом ауле по всей степи зарыдали, как только услышат, что снова кто-то разбойно напал на наши владения. Если, конечно, останется кому плакать. Так Платову и напиши: пусть Младший Жуз постигнет судьба ногайской орды.

Ногайцев, таких же любителей брать наших в полон, не так давно вырезали почти под корень войска Суворова. В этом походе за Кубань участвовал и Матвей Иванович. Так что он знает, что нужно делать.

Ливен попросил разрешения записать все, что услышал. Получив от меня разрешение, присел к столу и зацарапал пером по бумаге, оформляя приказ.

Я терпеливо ждал.

Когда бумага была готова, расписался. Заранее подготовился, потренировавшись в выведении автографа. В принципе, ничего сложного. Подпись Павла оказалась не такой замысловатой, как у его преемников.

– Что делать с артиллерийским обозом, направленным в Петропавловск-Камчатский для вооружения трех кораблей? – напомнил Ливен о еще одной авантюре Павла, о плане корсарского крейсерства на торговых путях англичан в Тихом океане.

Раздумывал я недолго.

– Отдадим Российско-американской компаний. У меня на нее большие планы. Не забыл, что у нас война с Испанией? И о тех оскорблениях, коими меня осыпал король Гишпанский? Ну так мы найдем, чем ответить.

– И где же?

– В Калифорнии! Нам такая колония и самим пригодится.

– Государь, для таких действий войско потребно. А у нас, кроме Сомова полка, ничего на Камчатке и нет.

– Увидишь, – пообещал я загадочно.

Ливен не решился дальше расспрашивать.

Я еще раз предупредил его о секретности приказа, который он держал в руках.

– Знаю, что к тебе Пален в гости заезжает. Не вздумай ему проболтаться.

Стоя уже у дверей, граф замялся, всем видом показывая, что есть еще ни то вопрос, ни то просьба.

– Что у тебя? – нахмурился я.

– Боюсь за дерзость воспримите…

– Не тяни кота за хвост. Говори, что желаешь.

– Ваше Величество! Как вам известно, я недавно женился. Дарья, супружница моя, девушка молоденькая, голова развлечениями забита. Нельзя ли попросить разрешения побывать на сегодняшнем танцевальном суаре?

Я рассмеялся.

– Отчего же нельзя? Можно. Приводи. Сколько жене годочков?

– Пятнадцать.

Однако. До чего же все спешат жить! Впрочем, зная, что ждет Россию в ближайшие годы, особо не удивился. Скольких юных дев не дождутся своих суженых, если ничего не менять!

Меня вдруг осенило.

Дарья Ливен! Не может быть! Неужели она???

Та самая княгиня, что шпионила для России на протяжении нескольких десятилетий и сделала для страны больше, чем любая из женщин XIX столетья? Та самая, кто вел от моего имени переговоры о завершении Крымской войны?

А что, в принципе, возможно. Даже более чем вероятно.

– Не из семьи Бенкендорфов?

– Точно так, Ваше Величество!

– Жду с нетерпением встречи с твоей избранницей, – порадовал графа на прощание.

Он умчался окрыленный.

Помимо Ливена мое разрешение на вечеринку осчастливило еще одного человека. Анну Лопухину, или правильнее сказать, княгиню Гагарину. Павел благородно выдал замуж свою избранницу, как только она сообщила, что с юности влюблена в молодого Гагарина.

Мы встретились за ужином, который в связи с вечерними планами состоялся на час раньше.

Я увидел ее, когда мы под руку с императрицей торжественно вступили в Обеденный зал. И не мог не хмыкнуть про себя.

Не то чтобы дурнушка, но прямо скажем, фемина на любителя.

Невысокого роста, с впалой грудью, ручки маленькие, фигура лишена грации – ее трудно назвать классически пропорциональной. Небольшой вздернутый нос, припухшие щечки и подбородок. Черные как смоль волосы, бледное лицо. В этом контрасте, пожалуй, был некий шарм. За прелестным контуром рта скрывались белоснежные зубки – основная деталь, притягивающая взгляд.

Меланхолическая красота, сказал бы тактичный светский жуир, желая польстить.

Я занял место в центре стола, по правую руку устроилась Мария Федоровна, по левую – наследник. Княжна уселась прямо напротив меня.

– Можете разговаривать, – разрешил я, но никто не посмел прервать молчание.

Лишь Гагарина, искренне улыбнувшись и сверкнув огненными черными очами, принялась с меня благодарить за будущую вечеринку.

Я что-то буркнул в ответ и сконцентрировался на поедании тушеной капустой.

А ведь это неправильное питание с учетом болезни царя, тем более когда туда добавляют сосиски. Нужны такие продукты, которые помогают выработке организмом серотонина, причем в сочетании: сложные углеводы, белки, рыба и морепродукты, фрукты, но не все, а только бананы, инжир, финики. Вот гречневая каша с молоком или постное коливо из цельного зерна с медом – это правильный выбор. А капусту и тем более сосиски лучше заменить бобовыми и мясом птицы или нежирной говядиной. И даже одним глазком не смотреть на гору выпечки, которую натащили на стол – от быстрых углеводов толку мне никакого.

– Подайте мне калью с кусочками голубой икры и маринованными огурчиками, как Александру, – приказал я камер-пажу, отодвигая тарелку.

На меня посмотрели как на привидение.

– Мой государь, но ведь вам готовит отдельная немка-кухарка, – подсказала Мария Федоровна одну из причин всеобщего замешательства.

Павел боялся отравления? Вполне в его духе.

– Скажите ей, моя дорогая царица, чтобы впредь на ужин готовила мне жирную рыбу или треску, когда можно, и «грешники» с конопляным маслом или нечто похожее в остальные дни, – попросил я. – При моем слабом желудке капуста вредит пищеварению.

– Вам доктора сказали?

– Именно, – соврал я и принялся разглядывать большую, красиво уложенную пирамиду фруктов.

– Не подать ли вам смокву? – предложила Гагарина с детской непосредственностью.

Что-то в ней все-таки было. Что-то озорное, живенькое, привлекающее больше холодной красоты.

– Буду признателен, – согласился я с улыбкой.

Анна протянула мне спелый инжир.

– Император сегодня не похож на самого себя, – расслышал я шепот с дальнего конца стола.

Реплика принадлежала графине Пален.

– Когда супруга Петра Алексеевича в очередной раз приедет в Замок, объявите ей прямо, что она должна вернуться домой и больше не появляться при дворе, – тихо приказал я императрице.

– Граф попал в немилость? – всполошилась Мария Федоровна. – Он такой обходительный и приятный, с ним всегда легко.

Да-да, пока легко. Но скоро, если предоставить событиям течь своим чередом, он тебе таким не покажется.

– С фон дер Паленым все в порядке. Просто мне надоела графиня. Слишком много себе позволяет.

Мое объяснение супругу более чем устроило. Странности закончились. Рядом сидел царь, у которого настроение и привязанности менялись день от дня, а то и час за часом.

Ужин завершился.

Мы направились в Воскресенский зал. Именно там было решено устроить танцы – его огромные просторы как нельзя лучше подходили для вальсирования.

«Почему Павел взъелся на вальс, – думал я, пока мы проходили через чудную галерею арабесок, почти точную копию Лоджий Рафаэля в Ватикане. – Что в нем усмотрели легкомысленного и даже развратного? Недопустимую близость тел?»

Тут я вспомнил, что вальс в России был запрещен до смерти Марии Федоровны, и мне открылась новая грань ее предложения устроить танцевальный вечер.

– Благодарю вас, милый друг, – тихо шепнул я Марии Федоровне, и она вспыхнула от удовольствия.

Женщина часто задышала, начала обмахивать лицо веером с миниатюрой с картины Гвидо Рени.

– Ты не знаешь, – перешел я на более интимный тон, – почему Александр так возбудился, когда я согласился на soirée dansante?

Мария Федоровна сбилась с ноги, и мне пришлось слегка ее поддержать.

– Ты не в курсе? – с легким трепетом спросила она. – О его зарождающимся романе с молодой Нарышкиной?

– Нет.

– Приглядись к ее вееру. Уверена, он будет красного цвета, и, когда придет время, она подаст его сыну верхним концом вперед.

Язык вееров, еще одна неизвестная мне сторона придворного этикета. Память Павла мне в помощь – жена сообщила, что Нарышкина просигналит Александру о том, что счастлива, и о своей симпатии.

Пропуская вперед сопровождающую нас группу, ибо в зал мы с женой должны войти последними, я сердито буркнул:

– Вместо романов Саша лучше подумал бы о наследнике. Может, отправить их с Елизаветой на богомолье в Чудов монастырь? Помолиться о рождении сына?

– Тебе решать, – тихо шепнула жена.

Спонтанно пришедшая в голову мысль требовала осмысления. В этой идее заключалась и опасность, и возможность. Неплохо убрать на время Александра из Петербурга. Но такой ход может спровоцировать Палена. Или свяжет по рукам?

Додумать я не успел.

Обер-церемониймейстер громко объявил:

– Их Императорские Величества Павел Петрович и Мария Федоровна!

Раздался стук об пол жезла.

Двери распахнулись, и мы вошли в зал, освещенный тысячью свечей.

Первым, что я увидел, было большое малиновое пятно. По мере приближения стало понятно, что это виц-мундиры конногвардейцев. На это указывал не только их цвет, но и темно-синие обшлага и воротники, а также золотые пуговицы (у кавалергардов они были серебряными).

Надеюсь, Саблуков здесь.

Что ж, пришла пора начинать игру.