Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 78 (всего у книги 216 страниц)

Глава 6

Вся масса льда резко провалилась под конями.

Жандармы, доктор, Осип кинулись направо-налево. Возчик ловко соскочил с облучка и, балансируя руками, не выпустив вожжи, сумел добраться до ледяной тверди, прыгая как заяц.

Он пронзительно закричал – не испуганно, а призывая на помощь. С близкого берега к погружающемуся в воду возку побежали люди в темном рванье.

Меня словно электрическим током долбануло.

Не знаю, чьи включились рефлексы – мои и Николая, раздумывать об этом буду позже. Я, оскальзываясь на льду, бросился обратно. К уже тонущим, бьющимся в воде лошадям. Увернувшись от рук Чебышева, попытавшегося меня остановить.

Лед продолжал крошиться, кони плакали, боролись за жизнь. Только сейчас до меня дошло, что они не тонули, попали на мелководье, где вода доходила им до груди.

Но не просто было коняшкам выбраться на берег. Помогали люди, и я тянул за вожжи, выкрикивая ямщику, чтобы отцепил возок.

Он отмалчивался, постромки не трогал, берег казенное добро и царский багаж.

Справились.

С усилием волоча ноги, добрался до берега. Стоял на твердой земле, на ноздреватом снеге, потерявшим белизну, испытывая непередаваемое удовольствие, будто это не мои ноги превратились в култышки. Мысли об опасности их обморозить или схватить простуду болтались где-то на задворках сознания, а на поверхности осталось только одно – перешел! И людей помог спасти!

На меня посматривали с восхищением. Как же, царь, а бросился на выручку!

Впрочем, для Николая такое привычно. Когда горел Зимний Дворец в 1837-м году, он наравне с солдатами рисковал жизнью, вытаскивая ценные экспонаты Эрмитажа. Их складывали прямо под открытым небом на площади. И ведь ничего не пропало – ни ложечки серебряной, ни драгоценной вазы!

«Интересно, – думал я, переводя дух, – чьи сработали инстинкты? Мои или Николая? И не разберешь. Будь я в своем теле, непременно кинулся бы помогать. Это же как русский код: сам пропадай, а товарища выручай».

Возница с помощью жандармов и добровольных помощников вытащил лошадей на крепкий у берега лед. Одна тут же упала на бок, забилась, попытался встать и рухнула снова, затихнув.

Осип голосил, хлопая себя по бокам:

– Погребец! Погребец! Нежто побили, ироды!

Чебышев шипел сквозь зубы на жандармов, будто они были в чем-то виноваты. Доктор Каррель, убежавший вперед, глупо хлопал глазами. И хохотал Липранди, свесившись из двери нашего возка.

– Ой, чумаче, чумаче, життя твое собаче, – причитал возничий-малорос, сочувствуя ямщику, с которого струями лилась ледяная вода. Его груженая повозка на колесах с большими ободами стояла чуть в стороне.

– Лучше бы раньше с воза своего слез да помог, – сердито заткнул его Чебышев. – Выпрягай своих волов, поможешь возок до города дотянуть.

– Не можливо, – заныл возчик. – Блындари! Ногами кривят.

– Поспорь мне! – погрозил кулаком флигель-адъютант.

– Оставь его, – приказал я. – Вон, от города уже табун гонят. Никак городничий спохватился.

Мне бы радоваться, что все закончилось удачей. А я вместо этого дергался. В голове билось одно: опаздываю, проигрываю гонку со временем. Если на правобережье пойдут задержки – а они пойдут, ибо дорога в Крым забита маршевыми батальонами и превратилась в невылазную грязь, – не успею добраться до Евпатории раньше 28-го января.

Не тратя времени на Екатеринослав, мы рванули дальше, как только сменили одежду и немного отогрелись. И, казалось, сделали невозможное. Ямщики выкладывались на полную катушку. Пользуясь знанием местности, «заламывали черту колбасу», то есть делали крюк по степи, чтобы миновать пробки на дорогах правобережья.

26-го я был уже в Херсоне, заштатном, ничем не примечательном городишке.

Меня ждали. Слух о спешившем в Крым императоре удивительным образом опережал несущийся во весь опор царский поезд.

Город встретил меня подожженными смоляными бочками, выполняющими роль праздничной иллюминации, салютом из пушек и… известием о повесившемся аптекаре.

Сообщил мне о сем неприятном происшествии чудом успевший на точку рандеву генерал-лейтенант Лабынцев. Мой приказ явиться в Херсон застал его в Николаеве, и он прибыл в город на день раньше меня.

– Аптекарь этот поставлял лекарства в Южную армию. Очевидный вор. Или сам с испугу в петлю полез, или подельники постарались, чтобы их не сдал. Летит на юг народная молва: царь едет, чтобы казнокрадов покарать. Кончилось терпение у государя.

– Оно и вправду закончилось, Иван Михайлович, – обменялся с генерал-майором Липранди понимающими взглядами. – Дайте Днепр миновать, все расскажу.

Попрощался с Чебышевым и рванул дальше. Не на тройках, на шестериках. И не на возках, а в колесных тарантасах. В сопровождении эскадрона драгун и казачьей сотни. Для охраны и, как оказалось, для помощи на дороге.

Если бы не донцы, встал бы намертво сразу за Днепром. Осознал эту угрозу еще на правом берегу. Когда вдарила краткая оттепель и увидел возчика-чумака, чистящего специальной палочкой-«истыком» колеса своей арбы от густо налипшего чернозема. Воз застрял намертво, даже волы не могли сдвинуть с места.

Нам повезло – за переправой северные ветры пригнали холода. Но это как посмотреть. Экипажи все равно еле ползли по степи. И казакам приходилось то и дело спешиваться и на руках вытягивать их из колдобин.

Настоящая стиральная доска! Мороз превратил вывороченные из почвы гребни в камни. Тарантасы ежеминутно рисковали переломать оси и колеса. А тряска такая, хоть святых выноси!

В итоге, я плюнул, закутался в башлык и пересел на заводную казачью лошадь, так что все ухабы достались моим спутникам.

Но не Лабынцеву. Этот хитрец сразу верхом поехал, закутавшись в кавказскую бурку.

Иван Михайлович производил странное впечатление. Крепкий лысый коротышка, этакий боровичок, с некрасивым лицом и отвратительными манерами. Какая-то дешевая рубашка, засаленный мундир. И неизменно дрянная сигара во рту.

Он украдкой посматривал на меня, не решаясь начать разговор.

И я отмалчивался.

Злился.

Как умудрялись курьеры из действующей армии добраться до столицы за неделю? Этот вопрос мучил меня. Настроение стремительно падало.

А что толку от смены транспорта⁈ Скорость движения упала до 60 верст в сутки – максимального конного перехода. По всем прикидкам выходило, что под Евпаторией смогу оказаться не раньше 29-го. Никак не успеваю раньше высадки корпуса Омер-паши.

Ворота в Крым встретили нас завывающим ветром, мерзким запахом ила и огромным затором. Два встречных потока из телег еле-еле могли разминуться.

Я знал, что полуостров, отрезанный от подвоза с моря, с единственной коммуникационной линией, очень быстро превратился в стратегическую ловушку. Но одно дело знать, и совсем другое – наблюдать это своими глазами. Положение аховое!

– По гати через Гнилое море проскочим, – почтительно уверил меня казачий сотник с серьгой в ухе и медалью за Варну.

Он все не мог поверить своему счастью, что выпало ему сопровождать самого императора.

Точно также не верили своим глазам длинные воинские колонны, когда узнавали, кто только что проехал мимо. А убедившись, тут же откликнулись задорным маршем, надрывая усталые глотки и не замечая пронзающего ветра:

За Царя и за Россию

Мы готовы умирать;

За Царя и за Россию

Будем вас на штык сажать…

Солдаты на глазах приободрялись, прибавляли шаг, громкое ура летело нам вслед.

Шла переброска части полков Южной (бывшей Дунайской) армии в Крым. Они стронулись с места по личной инициативе князя Михаила Горчакова, без приказа из Петербурга. Он, кстати, и слова, которые распевали солдаты, написал.

Еще 19 января я отправил ему благодарность за проявленную инициативу и приказал перемещать всю вверенную ему армию в Крым.

В густеющих лилово-серых сумерках огромная, далекая от завершения грунтовая насыпь через Сиваш выглядела зловеще. Ее начали сооружать, когда стало понятно, что Перекоп с разбитой вдрызг дорогой не справляется с гигантским объемом грузоперевозок.

Порох расходился с такой скоростью, только успевай подвозить. Как и ядра, амуницию, лекарства и множество других вещей, которые ненасытная война глотала как не в себя.

Еще Крым не мог прокормить уже прибывшие и прибывающие корпуса, вот и приходилось доставлять ржаные сухари за триста верст. Сухари – не муку! Подлец Меншиков так и не наладил хлебопечение.

Да что сухари – раненые, вот из-за кого сердце кровью обливалось. Их везли в открытых татарских арбах, укрыв от дождя и снега одной шинелью на троих. И без того слабые, они страдали от обморожений, ведь дорога могла занимать недели! Единственная коммуникационная линия, связывающая Симферополь с Россией, была забита встречными потоками так, что до Перекопа ехали месяц!

Зимой стало немного лучше, как установился санный путь, а вот в ноябре был сущий коллапс. Скорбные обозы двигались по колено в грязи – под стоны умирающих и карканье хищных птиц, целыми стаями круживших над дорогой, мимо валяющейся на каждом шагу падали.

Да, с приходом морозов скорость движения выросла. Но мне от этого не легче. Я все-таки опаздывал к намеченному дню.

Куда ехать? К Евпатории или сразу на юг, в Севастополь? Никак не мог решить, как правильно поступить.

– Отчего вы так торопитесь, Ваше Величество? Даже к раненым участия не проявили, – укорил меня Лабынцев, когда мы миновали Гнилое море, значительно оторвавшись от тарантасов, вынужденные теперь их дожидаться.

Мимо нас как раз проезжали мимо очередного санитарного поезда, составленного из фургонов немецких колонистов. На увечных солдат было страшно смотреть. Живые мертвецы.

Я одарил генерала хмурым взглядом, но промолчал.

О нем ходили слухи, что он редкий скупердяй, матерщинник и грубиян. Из-за своей резкости вылетел с Кавказа, хотя буквально спас Даргинскую экспедицию Воронцова. Тогда все чуть не кончилось катастрофой, и он ткнул в этот факт раздавленного страшными потерями наместника Кавказа и своего командира. Не мог лучше момента найти?

Его «выключили» из действующей армии весьма изящно. Через повышение. Боевого генерала загнали на Волынь, лишив малейшей возможности снова отличиться. А как только было принято решение о переброски его дивизии в Крым, генерала тут же сняли.

Узнаю стиль Меншикова и прочих небожителей. Если отдельные генералы и обретали шанс выделиться на общем фоне, вырвать у судьбы монаршую благодарность и повышение по службе, то очень быстро упирались в незримый потолок. В сферу, где правили совсем иные связи и влияния. Где только «свои», спаянные семейными союзами многих поколений. Еще одна отрыжка николаевской эпохи, выбросившей как мусор героев 1812 года. Как Льва Кавказа, генерала Ермолова, например.

Мой вызов Лабынцева застал врасплох. Ничего хорошего для себя он не ждал. А я не спешил его возносить, присматривался. Заслуги десятилетней давности – это хорошо, но кто знает, не сломали ли последние годы этого бравого вояку, никогда не кланявшегося пулям?

И он ко мне присматривался. И в своей манере грубил. Специально нарывался?

Я проигнорировал его выпад насчет раненых и спокойно ответил:

– Спешу я, Иван Михайлович, чтобы генерал Хрулев ошибки не совершил. Если он сегодня-завтра не атакует Евпаторию, послезавтра будет поздно. К берегам Крыма плывет корпус Омер-паши. Пока у него преимущество в людях. 19 тысяч против двух небольших отрядов моряков – английского и французского – и вспомогательного турецкого корпуса числом в 15 тысяч. А прибудет еще двадцать. И с артиллерийского поддержкой союзного флота Евпатория станет крепким орешком. Кровью умоемся, но не захватим.

– Отчего ж не послали ему приказа?

– Послал. По моим расчетам, он его сегодня должен получить. Успеет ли? Да и гложат меня сомнения. Не хочу бросаться обвинениями, но сколько моих указаний было проигнорировано командующими? Замучаюсь считать. Меншикова с ноября пинал, а все, на что князь сподобился, это собрать Евпаторийский отряд. Два месяца собирал. А что сделал, когда разразилась ужасная буря, обрушившаяся на флот и армию союзников? Ничего. Между тем положение у них отчаянное. Но скоро все изменится. В Крым плывут корабли с пополнением, припасами и теплой одеждой.

Когда я сказал об ужасном положении англичан и французов, то нисколько не преувеличил.

Зима выдалась в Крыму холодная, снежная. На лысых горах вокруг Балаклавы дров не заготовить. Виноградники греков, живших там до войны, давно извели, все деревья и кустарники пошли в топку. Чтобы вскипятить чай, из мерзлой земли выкапывали корни.

Не привычные к холодам европейцы умирали от холода в своих палатках, не имея возможности по нашему образцу выкопать землянки. Стройматериалов не было.

Холера. Они притащили ее с собой из Болгарии, и она не хотела отступать.

Боевая активность замерла. Чтобы хоть как-то обогреться, солдаты раскапывали наши могилы, чтобы разжиться русскими сапогами. Кутались в рванье, напоминая наполеоновскую армию под Березиной. Офицеры еще как-то выживали, а вот рядовые держались из последних сил. На одном упрямстве. И все жутко завидовали шотландским гвардейцам из-за их мохнатых шапок.

А еще голод. Настолько сильный, что крысы стали деликатесом.

В британском лагере боевой дух упал ниже плинтуса. «Ростбифы» спали в траншеях вместо того, чтобы стоять на посту. Участилось число перебежчиков – верный индикатор положения отряда.

Все началось с гибели влетевшей по дурости в капкан легкой кавалерийской бригады под Балаклавой. Цвет британской аристократии тогда полег под картечью и саблями наших гусар (на самом деле это миф, пиар-кампания – под Балаклавой большей частью погиб навербованный сброд, но британцы поверили). Скорбящая Англия осыпала упреками свою армию.

Далее неудачное для нас Инкерманское сражения в октябре. Тогда королевских стрелков здорово потрепали. От поражения их спасло только прибытие французов генерала Боске. Почти три тысячи убитыми и ранеными у англичан, включая 9 генералов. Нападки британской прессы с оскорблением в адрес офицеров.

Потом ноябрьская буря. Корабли с теплой одеждой, продуктами и фуражом для вьючных животных пошли на дно. К злости и разочарованию солдат добавились холод и голод.

Тыловая служба очень быстро оказалась дезорганизованной. Дорога из Балаклавы превратилась в подобие нашей, от Перекопа до Севастополя. Картина практически один в один. Трупы животных, умерших от бескормицы, и вереница бредущих под проливным дождем носильщиков, еле переставляющих ноги в бездонной грязи. «Тропа смерти» – так ее назовут газеты.

Ужасные лишения скоро вызовут цингу. Еле живые англичане нам точно не противники.

Все это я растолковал Лабынцеву.

– А что же французы? – задал он логичный вопрос, не спрашивая, откуда я все знаю. Впрочем, о критическом положении людей лорда Раглана в подробностях писала британская пресса.

– У французов намного лучше. Они терпят такие же мучения, но продолжают нас атаковать при первой возможности. И лучше подготовилась к холодам, памятуя о приключениях Великой армии. Не стоит забывать, что это армия, прошедшая Алжир и привыкшая к трудностям. Ее стойкость и высокий воинский дух не вызывают сомнений. Ее выучка выше нашей. Намного. Я уже не говорю о винтовках.

– Что тут поделать, Ваше Величество. Мы сами к этому шли. Весь прошлый год моя бывшая дивизия занималась переделкой кремневых ружей в пистонные с бельгийской пулей. Штуцера только у застрельщиков. Их и готовили к стрельбам. На остальных пороха практически не выделялось.

– Знаю, – вздохнул я. – Как и то, что одна русская храбрость хранит страну от большой беды. И еще Божья защита. Союзников с самого начала преследовали неудачи. Холера в Болгарии. Неразбериха в альминском сражении. Буря. Нынешний кризис. Но резерв подаренной нам удачи подошел к концу. Если только…

– Если только срочно не ударить по англичанам! – догадался Лабынцев. – Я все понял! Меншиков трус и прохостина. И вы едете подтолкнуть армию к решительным действиям. Тогда зачем думать о Евпатории? Только вперед! Доверьтесь Хрулеву. Степан Александрович один из немногих наших генералов, кто еще себя покажет.

Эти слова окончательно победили мои сомнения. Выбор сделан, еду в Бахчисарай. Тем более, Хрулев в другой истории покажет себя героически при обороне Севастополя. Как одним из немногих генералов, заслуживающий уважения. Буду надеяться, что и сейчас не подведет и точно последует моим советам.

Я заглянул Лабынцеву в лицо и спросил без обиняков:

– А ты? Ты себя покажешь?

Иван Михайлович замер. Напускное безразличие слетело как шелуха.

– Что вы хотите мне поручить?

– Большое сражение.

– Но почему я?

– У тебя большой опыт штурма укреплений в горах. Так?

– Да, – осторожно согласился Лабынцев.

– Ты в боях на Кавказе придумал тактику цепей и перекатных цепей. Так?

– Было дело. Но никто мое начинание не поддержал, – голос генерала дрогнул. – А напрасно. Насколько мне известно, под Севастополем плотность огня такая, что о плотных колоннах нужно забыть.

– Вот и научишь. Только быстро.

Лабынцев совсем не обрадовался. Хмуро буркнул под нос:

– Даже если дадите мне одну-две дивизии, что я могу сделать? С кем воевать? С теми, кто так дорожит своим положением, что всего боится?

– Сам подберешь командиров. Лично выберешь. Вмешиваться не буду. А начнут мешать… Вот увидишь, как головы полетят.

– Как было с князем Дидиани? – тускло блеснул прокуренными зубами генерал.

Показательную историю он вспомнил. Яркую. Ее потом долго обсуждали в войсках. Правда, без должных выводов.

1837-й год. Тифлис. Мадатовская площадь. Шеренги Эриванского полка. Многотысячная толпа горожан.

– Где полковник Дадиан, ваш командир⁈ – рычит прибывший царь.

– Приболел, – отвечает его тесть, старый барон Розен, начальствующий на Кавказе. Он бледен, голос дрожит в ожидании беды.

– Привести его сюда! – требует Николай.

Появляется шатающийся князь Дадиани.

– Ты обманул мое доверие! – заходится в ярости монарх. Ему доложили, что командир полка превратил славных эриванцев практически в крепостных, заставляя работать на себя. – Снять!

Он тычет пальцем в флигель-адъютантский аксельбант и, не дождавшись, пока полковник справится с застежкой, хватается сам за золотой шнур. Рвет его с треском. Вместе с погоном.

– Арестовать!

Занавес.

За скобками остался вопрос, отчего же Николая Первый так быстро утратил воинственный дух. Почему, к примеру, не лишил почетного чина барона Клейнмихеля, когда получил бумаги с многочисленными купеческими жалобами на обман при строительстве дорог? Почему лишь посмеялся и спустил все на тормозах? Какое-то избирательное правосудие.

Со мной будет по-другому. Жертва уже намечена. Осталось лишь добраться до главной квартиры.

Глава 7

В морозной мгле, зажатые снежными холмами и взгорьями, от Карасубазара до Севастополя разбросались по долинам части Крымской армии.

Пехота, артиллерия, конница, пионеры, интендантские службы, жандармские команды. Все частные дома забиты ранеными.

В бывших гостиницах доктора оперировали на бильярдных столах.

Те же, кто еще жив, кто не попал в руки хирургов и медсестер из Крестовоздвиженской общины, ютились в землянках.

Дым от тысяч костров и импровизированных печурок сливался в едкий туман. Остро пахло гарью, немытыми телами, навозом и нечистотами.

Бивуак он и есть бивуак. Никогда раньше не сталкивался, но примерно так и представлял. И видел то, что меня категорически не устраивало – люди бездельничали, ожидая отправки в Севастополь.

Никто не проводил учений. Ладно стрелковые – это понятно, с порохом напряг. А перестроения? Или штыковой бой? Схватки с союзниками показали, что в рукопашке они нам ни в чем не уступают, а порой и превосходят. Инкерман – свидетель: те же англичане в штыки ходить умеют да еще как.

Так ведь нет же! Ангел русской беспечности распростер свои крылья над армией Меншикова, и командиры пребывали в счастливом заблуждении, что под Севастополем сложилась патовая ситуация.

Ох, отольются им мышкины слезки!

Меня ждали.

Кто-то расторопный – возможно, не один – понесся вперед моего поезда и принес генералам пугающую весть в расчете на будущую помощь в карьере:

– Царь едет!

Меня перехватили в Бахчисарае. Войска, построенные шпалерами, почетный караул, оркестр с неизменным народными гимном. Главные начальники в полном составе. Только без Меншикова. Этот «страус» сказался больным и заперся на замок в своем маленьком домике на Северной стороне Севастополя.

– Где мои сыновья? – накинулся на встретивших генералов.

– Их императорские высочества Николай и Михаил Николаевичи не посмели без вашего разрешения покинуть позиции.

– А вы, значит, посмели. Ну-ну. Сейчас поговорим.

Высокое военное начальство растерянно переглянулось и начало меня дружно уговаривать передохнуть с дороги. Решили, что мой гнев вызван дорожными приключениями и момент расправы лучше оттянуть?

Наивные албанские юноши!

Ханский дворец, знакомый Николаю по предыдущим визитам, отвели под раненых, и мне предложили небольшой особнячок генеральши Бухариной. Один из лучших в городе, крытый черепицей, сложенный из охристого известняка, с небольшой галереей, подходящей для размещения поста охраны, этот дом стоял на левом берегу речки Чурук-су, неподалеку от греческого Свято-Николаевского собора.

Задерживаться здесь в мои планы не входило. Но куда деваться? Делегация от отцов города, хлеб-соль, предложение посетить госпиталь, просьба старого протоиерея Георгия Спиранди помолиться в соборе за победу русского оружия.

Генералы слезно поддержали.

В толпе встречающих заметил старого знакомого, Симу Соломоновича Бобовича. Того самого, связанного с загадочной Айбике, с которой не смог встретиться в теле Александра II. Он представлял караимскую общину.

Мелькнула мысль позвать его на частную аудиенцию, расспросить, но тут же ее отогнал.

Некогда! Все потом! Как только услышал, что Пирогов здесь, понял, что время даром в Бахчисарае не потрачу.

Быстро привел себя в порядок после поездки и отправился в военно-временный госпиталь в ханский дворец.

Внешне он все также был прекрасен и экзотичен. Но не внутри. Приют восточной неги превратилось в обитель страданий, полную криков боли и призывов о помощи. Исчезли мавританские драпировки, мраморные столы, хитрые разукрашенные зеркала, фарфоровые шандалы, хрустальные люстры. В залах поставили деревянные нары, разместили медицинское оборудование, а в одном из изящных двориков профессор Пирогов в белой рубашке и черном фартуке вел осмотр раненых. Он скупо бросал помогавшей ему медсестре: «на ампутацию!», «к тяжелым!», «в карантинное помещение!».

Я знал, что за всю войну общие безвозвратные потери от ранений и болезней в Крымской армии составят ее треть. Жуткая цифра. Мне кровь из носа нужно было придумать, как переломить ситуацию. Единственный, на кого надеялся, это Николай Иванович. Ждал его подсказок как манны небесной.

– Отчаянное положение, – признался мне этот выдающийся подвижник, вытирая лысину платком. Выглядел он измученным не меньше, чем его пациенты, но во взгляде решительности и здорового упрямства не утратил. – Смертность в лазаретах очень высокая. Раненых так много, что давно воцарился хаос. Наша администрация, как всегда, оказалась мало подготовлена к встрече событий. Не хватает буквально всего – лекарств, перевязочных средств, хлороформа, тюфяков, одеял, персонала. Про помещения уж молчу, сами все видите.

– Транспортировка раненых привела меня в ужас, – честно признался я, плохо понимая, что можно сделать. – Профессор, жду от вас беспристрастного анализа ситуации.

Пирогов вздохнул, покосился на мою свиту, от которой не вышло избавиться, и начал резать правду-матку:

– К весне, если будет все так продолжаться, как теперь, разовьется тиф или что-нибудь хуже от этого стечения раненых и беспорядка в транспорте.

– Николай Иванович, ну что вы такое говорите! – не выдержал рябой старичок, которого мне представили как генерал-штаб-доктора Шрейбера. – Мы же недавно собирали комиссию для изыскания врачебно-полицейских мер против распространения заразных болезней в армии и крае.

– И чем все закончилось? – ехидно поинтересовался Пирогов. – Общими рассуждениями о пользе хлористой извести. Вы вечно всё видите в розовом свете и лишь надеется, что «со временем всё будет лучше», вместо того чтобы активно требовать недостающие ресурсы.

– Отойдите все! – рявкнул я на приблизившихся генералов, жадно ловивших каждое слово. – Вы мешаете раненым. И мне. Дайте поговорить с профессором тет-а-тет.

Меня послушали. Отошли на несколько метров.

– В других госпиталях все хуже? – спросил, понизив голос.

– Не то слово. Горькая нужда, медицинское невежество и варварская нечисть соединились вместе в баснословных размерах.

– Я догадался, что Шрейбер не тот, кто нужен. Кто может исправить ситуацию? Вы в состоянии? – задал Пирогову прямой вопрос.

Он впервые смутился.

– Ваше Величество! Генерал-штаб-доктор – пешка, только и может поддакивать да хвалить то, что худо. Тут нужен человек посерьезнее. Тот, кому по плечу потребовать от комиссариатов положенное, заставит винтики крутиться. Я же не администратор, а хирург. Могу многое подсказать, наставить на правильный путь. Но не добиться, чтобы все заработало по предложенной инструкции. А кроме того, если быть до конца откровенным, не желаю оказаться в зависимости от военно-медицинского департамента. Сейчас-то я вольный казак. Свое положение волонтера нахожу очень удобным.

Я понял, что он имел в виду. Как-то раз, еще в первой жизни, мне однажды объяснил знакомый врач одну тонкость.

Медицинский мир строго делится на администраторов и тех, кто лечит. И важны оба полюса, хотя они часто смешиваются и иногда сложно провести между ними черту.

Наш бессменный руководитель медицины, шотландец Яков Васильевич Виллие, умерший в прошлом году, оказал неоценимые услуги России. Помимо всего прочего он создал за полвека работающую систему военно-медицинской помощи. Безумные потери Крымской войны – это результат не столько слабости материальной базы, сколько низких темпов мобилизации медицинских средств, бюрократической неповоротливости, той казенщины, которую насаждал Николай все годы своего царствования. Не только в медицинском снабжении – во всем, куда ни ткни.

– Если бы князь Меншиков не упустил время и вовремя принял экстренные меры, все было бы куда лучше, – Пирогов словно услышал мои мысли и подсказал выход, который я знал и без него.

– Спешу тебя обрадовать, дорогой Николай Иванович. Перед отъездом из Петербурга я приказал максимально ускорить отправку медицинских средств в действующую армию. Вот только дорога… Сам хлебнул лиха, пока добирался.

– Я тоже, – улыбнулся профессор. – Свое ноябрьское путешествие в Крым назвал в письме жене превосходной гимнастикой брюшных внутренностей.

Мы посмеялись.

К Пирогову снова вернулась серьезность.

– Государь, понимаю, что ваш приезд означает усиление боев. Снова увеличится поток раненых. Заклинаю держать в районе боя в запасе 70% свободных госпитальных коек на случай нужды в них после сражения. Тем уменьшим потери и облегчим страдания раненых.

– Еще есть идеи?

– Идей много, Ваше Величество. И по вывозу раненых с поля боя и Южной стороны. И о применении триажа – быстрой оценке и распределения пациентов по степени срочности оказания помощи, – он обвел кругом рукой, подсказывая, что именно этим и занят, а потом потер ладони. – О пользе тщательного мытья рук врачами тоже талдычу постоянно. Много идей.

– Все распиши подробно, письменный доклад. Прикажу, чтобы исполнили немедля. Кого посоветуешь на место Шрейбера?

Пирогов ответил после небольшой запинки:

– Можно попробовать Попова, у него большой опыт медицинского вспомоществования Кавказского отдельного корпуса. Он неплохо знаком с организацией карантинов и к тому же сейчас в Керчи. Но особо на него не надейтесь, нет реальной власти у генерал-штаб-доктора.

– Услышал. Жду бумагу. Больше отвлекать не буду. Пройдусь с генералами по госпиталю, приободрю раненых.

Пирогов тут же вернулся к сортировке.

Посещение любого госпиталя – испытание не для слабонервных, а военного – это что-то с чем-то. Вонь от гниющих ран, вид ампутированных конечностей, застывшие в ужасе глаза пациентов, не верящих в свое спасение.

Как ни выкладывался Пирогов, на всех его не хватало. Даже с учениками. Слишком велик был поток из Севастополя. А еще тиф, холера, дизентерия. И все здесь, в одном здании. И в других домах обывателей. Даже в овечьих кошарах. Везде.

Шел по залам как в полусне. Благодарил. Раздал несколько крестов – подсказал начальник штаба Меншикова генерал-майор Константин Романович Семякин.

Начальник штаба без самого штаба. Очередная блажь командующего. И никто не возмутился. Семякин – генерал боевой, контуженный под Балаклавой, а перед Меншиковым спасовал, прогнулся.

– Идемте обратно. Пора поговорить в своем кругу.

Вернулись в выделенный мне домик.

Генеральша, женщина в соку, хлопотала, не зная, как мне угодить. Хвастала коллекцией разноцветных наливок, «шиповкой» собственного изготовления – за пояс заткнет любое шампанское! – и грушевым вареньем. Все причитала, что скромность ее жилища не подобает венценосцу.

– Дорогая хозяюшка, роскошь Зимнего дворца за время поездки совершенно изгладилась из памяти. Даже чистые комнаты, постель с тощим матрасом вместо сидения в возке и отсутствие блох – уже верх блаженства.

Я посмотрел в открытые двери комнаты, где мне стелили кровать. Какое счастье спать, не испытывая толчков, бросков из стороны в сторону, – это понятно и без слов. А воспоминание о гостинице за Перекопом, куда мы по неосторожности завернули, – от него дрожь по коже, как вспомню плутоватую рожу ее содержателя-владимирца.

– Самовар нам не нужен, как и горячительное, не утруждайтесь, – предупредил, упреждая вопрос, и окликнул генералов, дымивших папиросками на галерейке. – Господа, пожалуйте на совещание.

Они потянулись в дом, оставив во дворе с низким колодцем толпу адъютантов и ординарцев.

Среди них отдельной группой выделялись мои флигель-адъютанты – из тех, кто раньше меня отправился в Крым. Полковник Александр Данилович Герштенцвейг стал первым, кого я сразу по приезде попросил быть постоянно рядом. Он чуть не покинул Крым перед моим приездом, но узнав, что я еду, перехватил мой поезд в Карасубазаре.

Не было лишь полковника Волкова и князя Васильчикова. Первый выполнял личную просьбу императора пнуть Меншикова – подготовить и провести операцию по штурму Евпатории. Он, естественно, был в отряде Хрулева. А второй исполнял дела начальника штаба севастопольского гарнизона. Он, в отличие от многих, своего поста не покинул.

– Новостей от Хрулева нет? – поинтересовался первым делом, когда зал в бумажных обоях заполнился избавившимися от нагольных тулупов офицерами.