Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 197 (всего у книги 216 страниц)

Глава 18

Пятнадцатого июля Центральный фронт перешёл в наступление, и для полка это началось с того, что у полка не стало работы.

Танков не было.

Их не было ни пятнадцатого, ни шестнадцатого, ни семнадцатого. Немец отходил, отходил организованно, прикрываясь пехотой и артиллерией, и танки свои держал в глубине для контратак, которых на участке полка не случилось ни одной.

Двадцать противотанковых орудий шли за наступающей пехотой и не стреляли.

Ковалёв в эти три дня ходил мрачный, и мрачность его была не от безделья, а от понимания.

Он понимал, что долго так не будет и что бездействующий полк с двадцатью орудиями прямой наводки, приданный стрелковой дивизии, есть слишком соблазнительная вещь, чтобы её не употребить.

Восемнадцатого его вызвал полковник Ремезов.

Дивизия Ремезова четвёртые сутки не могла взять узел из трёх деревень на высотах перед речкой Крома. Немец сидел там прочно: три линии траншей, проволока в два кола, минные поля и дзоты – не наспех сделанные, а поставленные ещё весной, с перекрытиями в четыре наката, с фланкирующими амбразурами, врытые в обратные скаты так, что с закрытых позиций их достать было нельзя.

Дивизионная артиллерия била по ним третьи сутки и расходовала норму, и толку не было.

Ремезов был немолодой, тяжёлый, охрипший человек с воспалёнными глазами, и разговаривал он ровно, без крика, и это оказалось хуже крика.

– Товарищ майор. Ваши орудия мне нужны на прямую наводку. Завтра с утра. Три батареи.

– Против чего, товарищ полковник?

– Против дзотов.

Ковалёв помолчал две секунды.

– Товарищ полковник, разрешите доложить. Мой полк – истребительно-противотанковый. Он создан, укомплектован и обучен для одной задачи: уничтожения танков противника. Штат, оклады, особый учёт личного состава – всё это установлено под эту задачу.

– Я знаю штат, – сказал Ремезов.

– Тогда разрешите доложить дальше. Орудие ЗиС-три при стрельбе по дзоту с открытой позиции находится в пятистах – шестистах метрах от переднего края противника. Расчёт при этом работает стоя. Щит закрывает от фронтального огня и не закрывает от флангового. У вас, по вашим же данным, амбразуры фланкирующие. Это значит, что расчёт будут выбивать не артиллерией, а пулемётами, и выбьют полностью за два-три дзота.

– Я это тоже знаю, – сказал Ремезов.

– Тогда…

– Товарищ майор. – Полковник положил обе руки на стол. – Теперь вы послушайте.

Он говорил минуты четыре, и всё, что он сказал, было правдой.

У него в дивизии на утро восемнадцатого числа оставалось в трёх полках две тысячи сто человек. Четвёртые сутки он гонит их на эти высоты, и четвёртые сутки они ложатся в трёхстах метрах от проволоки и лежат там до темноты, и он их ночью оттаскивает.

Дивизионный артиллерийский полк расстрелял за трое суток две с половиной нормы и дзоты не подавил, потому что бьёт с закрытых, по площади, по обратным скатам, куда снаряд не ложится.

Корпусная артиллерия ему выделена на два часа в сутки и работает не по его целям.

Приказ у него – взять узел. Срок был вчера.

– Я не спрашиваю, хотите вы или нет, – сказал Ремезов. – Я вам объясняю, зачем. Мне нечем открыть амбразуру, кроме трёхдюймовки с прямой наводки. Ничего другого на свете нет. Если вы мне дадите три батареи, я завтра возьму первую линию, и у меня перестанут ложиться по семьдесят человек в сутки.

– А у меня начнут.

– А у вас начнут, – сказал Ремезов. – И я это знаю, товарищ майор, и мне это не нравится, и я бы вас не трогал, если бы у меня был выбор.

Он помолчал.

– У вас двадцать стволов. У меня две тысячи сто человек. Считайте сами.

Ковалёв считал.

В этом и была вся беда: он считал и получал ту же цифру.

Двадцать орудий и сто восемьдесят человек при них против двух тысяч ста. Даже если полк израсходуется весь, до последнего, а дивизия за это возьмёт узел и перестанет терять по семьдесят в сутки, – арифметика сходится в пользу Ремезова через четверо суток.

Он сам, своей рукой, писал десятого июля рапорт про то, что расход противотанковых частей можно посчитать заранее.

Вот его и посчитали.

– Товарищ полковник, разрешите обратиться по своей линии.

– Обращайтесь, – сказал Ремезов без всякого раздражения. – Только быстро. Мне нужно завтра.

Дрозда он поймал по ВЧ вечером, через штаб артиллерии армии, и разговор вышел короткий.

– Товарищ подполковник, полк ставят на прямую наводку по дзотам.

– Знаю.

– Есть указания командующего артиллерией Красной Армии о недопустимости использования истребительно-противотанковых частей не по назначению.

– Есть, – сказал Дрозд.

– Они действуют?

– Они действуют, – сказал Дрозд, – и они нарушаются на всех фронтах каждый день, и я это знаю не хуже вас, и я по этому поводу пишу докладные с апреля месяца.

В трубке было слышно, как он дышит.

– Ковалёв, слушайте меня внимательно, я скажу один раз. Вы правы по существу. Полк создан не для этого. Использовать вас против дзотов – расточительство, и когда через неделю немец кинет танки, а у вас будет восемь стволов, отвечать будет никто. Всё это верно.

– Тогда…

– А теперь второе. Ремезов четвёртые сутки не берёт узел, и об этом уже знают в армии и, я думаю, во фронте. Ему дадут срок, и он этот срок не выполнит, и его снимут. А до того, как его снимут, он положит ещё тысячу человек. Вы можете ему это сократить. И он это знает, и вы это знаете.

– Товарищ подполковник, я прошу вашего решения.

– Моё решение: выполняйте.

Ковалёв молчал.

– Я оформлю это письменно, – сказал Дрозд, и в голосе у него что-то изменилось. – Я вам дам письменное распоряжение, чтобы у вас в деле лежала бумага, а не устный разговор. Это всё, что я для вас могу.

– Пятьдесят седьмые?

– Что – пятьдесят седьмые?

– У меня батарея ЗиС-два, четыре ствола. Товарищ подполковник, осколочный выстрел к пятьдесят седьмой имеет заряд взрывчатого вещества в два с лишним раза меньше, чем у трёхдюймовки. Против четырёхнакатного перекрытия он не даёт ничего. Тратить на дзоты единственную в полку противотанковую батарею, которая берёт тяжёлые машины, – это не расточительство, это вредительство.

Дрозд помолчал.

– Вот это я запишу, – сказал он. – Именно так, как вы сказали, про заряд. Пятьдесят седьмые оставляю за вами. Три батареи ЗиС-три отдаёте Ремезову. Всё.

Так Ковалёв выиграл единственное, что можно было выиграть: четыре ствола из двадцати, и выиграл не доводом о назначении полка, а справкой о весе разрывного заряда.

Довод о назначении никого не убедил, потому что он был про будущее.

Справка про заряд убедила сразу, потому что она была про сегодня.

Дальше он делал свою работу.

Ночью с восемнадцатого на девятнадцатое он ходил с комбатами по переднему краю и смотрел, и то, что он там увидел, ему не понравилось совершенно.

Местность была голая. Скаты открытые, кустарник выбит, ржаное поле вытоптано и выгорело. От наших траншей до немецкой проволоки – от трёхсот пятидесяти до семисот метров, и на всём этом пространстве не было ни одной складки, в которой можно было бы поставить орудие так, чтобы его не видели.

И всё, что он умел, здесь не работало.

Он двадцать три месяца строил одно: искусство засады. Уступ, фланг, кинжальный, молчание до последнего, три места в гнезде, ложные позиции, выдержка. Всё это было построено на том, что противник идёт к тебе, а ты стоишь и ждёшь, закопанный и невидимый.

Здесь ждать было нельзя, потому что ждал противник.

Второй раз за месяц у него на руках оказалась система, в которой было верно каждое слово и которая не подходила к обстановке.

Тогда он сделал то, что делал всегда: разобрал задачу на части и стал считать, что можно, а чего нельзя.

Нельзя выкатывать орудие днём. Шестьсот метров по открытому – это семь-восемь минут работы двенадцати человек в полный рост под наблюдением, и это конец. Нельзя стрелять с места дольше, чем нужно на подавление одной цели. Нельзя работать без промера. Стрелять по амбразуре надо с первого-второго выстрела, а для этого её надо промерить заранее и увидеть.

Значит – всё делается ночью.

Он расписал это как норматив, потому что иначе не умел.

С двадцати двух до часу – разведка целей: комбат и командиры орудий выползают вперёд с пехотными проводниками, находят амбразуры, засекают по вспышкам ночной стрельбы, промеряют шагами дистанции. С часу до трёх – отрывка. Каждому орудию окоп в полный профиль на выбранном месте, с ходом сообщения назад, руками, без единого удара лопатой по камню, и бруствер маскируется до света. С трёх до четырёх – выкатывание на руках, без тягачей, по проложенным вешкам. До света – снаряды в ровик, по двадцать пять на орудие, не больше: больше не унести. С рассветом – работа. Три-четыре минуты на цель. Потом – не менять позицию, потому что менять некуда, а сидеть в окопе и не высовываться до темноты.

Последний пункт был самый тяжёлый и самый важный.

– Никто никуда не бежит, – сказал он комбатам. – Отстрелялись – все вниз, в окоп, и лежите. Вас будут бить. Вы будете лежать. Раненых выносим в темноте. Кто побежит днём – не добежит.

Девятнадцатого июля в четыре сорок утра три батареи открыли огонь по семи дзотам с дистанции от трёхсот до четырёхсот пятидесяти метров.

Пять дзотов подавили за девятнадцать минут.

Это было хорошо сделано – так хорошо, что Ремезов потом, вечером, приехал к Ковалёву сам и сказал об этом.

Шестой дзот был фланкирующий, в развалинах кирпичной риги, и он не был обнаружен ночью, потому что ночью он не стрелял.

Он открыл огонь в четыре пятьдесят девять, когда пехота пошла.

Он работал по батарее Гладышева с трёхсот двадцати метров, сбоку, вдоль линии орудий, то есть именно туда, где щит не закрывает ничего.

Расчёт первого орудия он выбил за сорок секунд.

Расчёт второго – вместе с самим Гладышевым, который бежал к первому, – за минуту.

Третье орудие успело развернуться и всадило в ригу три осколочных, и ригу разнесло, и пулемёт замолчал.

На это ушло две минуты сорок секунд.

За две минуты сорок секунд батарея Гладышева потеряла девятнадцать человек убитыми и одиннадцать ранеными, из сорока двух.

Вечером Ковалёв пошёл на медпункт.

Он пришёл туда не за тем, за чем ходят командиры полков, и Мангасарова это поняла сразу.

– Дуся. Мне нужна справка.

– Какая?

– По ранениям. За сегодня и вообще, с пятнадцатого. Раздельно: осколочные и пулевые.

Она посмотрела на него.

– Товарищ майор, я так не пишу. Я пишу: проникающее, слепое, сквозное, куда.

– А вы посмотрите и вспомните. Вы помните.

Она помнила.

Она сидела с ним сорок минут при фонаре, водя пальцем по своей книге, и они вдвоём считали.

С пятнадцатого по девятнадцатое июля включительно полк потерял ранеными сто девять человек.

Осколочных – тридцать одно. Пулевых – семьдесят восемь.

Из семидесяти восьми – шестьдесят четыре в верхнюю половину тела: голова, шея, плечи, грудь.

То есть в ту часть человека, которая при работе у орудия находится выше щита.

– Дуся, – сказал Ковалёв. – Вы понимаете, что это значит?

Мангасарова была девятнадцати лет и ростом с карабин, и она уже полгода зашивала то, что оставалось.

– Понимаю, – сказала она. – Их стреляют, как в тире.

Он написал донесение в ту же ночь, и писал его четыре часа, и переписывал дважды.

Он не написал в нём ни одного слова про назначение полка, про штат и про указания командующего артиллерией.

Он понял днём девятнадцатого, что этими словами ничего не добьёшься, и написал единственное, что действовало, – цифры.

'Донесение о характере потерь полка при использовании на прямой наводке по дерево-земляным огневым точкам.

За период 15—19.7.43 г. полк потерял 47 убитыми и 109 ранеными. Из 109 раненых пулевые ранения имеют 78 человек (71,5%), из них в верхнюю половину тела – 64.

Личный состав выбивается не артиллерией и не танками, а пулемётным и стрелковым огнём, преимущественно фланкирующим, от которого щит орудия не защищает.

Соотношение: при отражении танковых атак 7—11.7.43 г. пулевые ранения составляли 9% потерь. При стрельбе по дзотам – 71,5%.

Вывод. Расчёт противотанкового орудия при стрельбе по дзоту не является артиллерийским расчётом. Он является мишенью, стоящей в рост на открытом месте в 300—600 м от пулемётов противника.

Считаю необходимым:

При постановке таких задач в обязательном порядке предварительно вскрывать фланкирующие огневые точки, в том числе молчащие, с обязательной ночной разведкой боем.Обеспечивать подавление фланкирующих точек отдельными средствами до начала работы орудий прямой наводки, а не после.Ставить орудия не линией, а уступом с интервалом не менее 60 м, дабы одна фланкирующая точка не простреливала всю батарею вдоль.Установить, что после подавления цели расчёт укрывается и остаётся в укрытии до темноты. Смена позиции днём равнозначна потере расчёта.

Командир полка майор Ковалёв'.

Дрозд ответил через четверо суток, и ответ был странный: он не содержал ни утверждения, ни отказа.

В нём было сказано, что донесение доложено командующему артиллерией армии, что пункты 1—4 признаны заслуживающими внимания и включены в указания по армии за подписью начальника штаба артиллерии, и что командиру полка объявлена благодарность.

Полк при этом продолжал стоять на прямой наводке по дзотам до двадцать девятого июля.

Спор был проигран полностью и окончательно.

И одновременно четыре пункта, написанные ночью девятнадцатого при фонаре, пошли по армии за чужой подписью – и, судя по всему, кому-то где-то пригодились.

Ковалёв уже не первый раз получал такой ответ от мира и в этот раз не удивился.

Двадцать третьего он потребовал щиты.

Идея была простая: с разбитых орудий – своих и чужих, брошенных на полях с пятого июля, – снять щиты и ставить вторым слоем, с зазором, или наваривать полосы, прикрывающие расчёт сбоку. От пулемёта с трёхсот метров это спасало.

Он вызвал Полторанина.

– Мне нужно двенадцать щитов. Или листовое железо, любое, миллиметров от шести. Найдите.

Полторанин выслушал, записал, повторил задачу дословно и составил заявку.

Заявка ушла в артиллерийское снабжение армии двадцать четвёртого.

Ответ пришёл четвёртого августа: листовой брони указанной толщины в наличии нет, использование щитов с орудий, состоящих на учёте как безвозвратные потери, требует согласования с довольствующим органом, поскольку означенные орудия числятся подлежащими эвакуации в ремонтный фонд.

Всё в этой бумаге было правильно.

Ковалёв прочёл её и сказал вслух, в пустом блиндаже:

– Он бы привёз их двадцать четвёртого к вечеру.

Полторанин был честный, грамотный, исполнительный и совершенно не виноват. Он делал всё, что положено, и делал хорошо. Он просто не знал, что в четырёх километрах, в балке за бывшими позициями бригады, стоят шесть разбитых ЗиС-три с целыми щитами, – а Сычёв бы знал, потому что Сычёв узнавал такие вещи раньше, чем они происходили.

Двадцать шестого убило Прокудина.

Он был к этому времени уже не подносчиком, а наводчиком – третьим за месяц на своём орудии, потому что двух предыдущих выбило, и потому что, как выяснилось, у него был глаз.

Наводчика делают полгода. Прокудина сделали за тридцать один день, потому что не было выбора и потому что он смотрел.

Убило его не у панорамы.

Его убило, когда он таскал снаряды: расчёт был в шесть человек вместо девяти, и подносчиков не было, и после третьего выстрела наводчик побежал сам, и брал по два выстрела сразу, в обе руки, – а не один двумя руками, как его учили ночью на десятое июля у орудия Тюрина.

Ему было девятнадцать лет, и в полку он был старым: четыре месяца и двадцать один день.

Ковалёв узнал об этом вечером, из сводки Бурмистрова, среди других восьми фамилий.

Он ничего не сказал, потому что говорить было нечего и некому.

Он только отметил про себя, что человека, которого он двадцать дней назад ставил в пример как «старого», уже нет, и что, значит, срок, за который новый становится старым, теперь измеряется не месяцами.

Двадцать девятого июля полк сняли с прямой наводки и вывели во второй эшелон дивизии – не потому, что кто-то прислушался, а потому, что узел наконец взяли и работы по дзотам на этом участке не осталось.

Бурмистров доложил итог за период с пятнадцатого по двадцать девятое.

Орудий налицо тринадцать. Из них девять ЗиС-три и четыре ЗиС-два. Потеряно за период семь орудий, все – ЗиС-три, все – на прямой наводке. Убито восемьдесят один, ранено сто сорок, эвакуировано сто три. Налицо личного состава сто пятьдесят четыре.

Расход боеприпасов: семьдесят шесть миллиметров – две тысячи двести девяносто. Пятьдесят семь миллиметров – ноль.

Уничтожено танков и самоходных орудий противника – ноль.

Ковалёв дочитал эту строчку и попросил повторить.

– Ноль, – сказал Бурмистров. – Танков за две недели на участке не было.

Ночью он сел писать.

Он записал всё, что надо было записать: ночную разведку молчащих точек, уступ с интервалом шестьдесят метров, отрывку до выкатывания, двадцать пять выстрелов в ровик, запрет на дневную смену позиции. Записал подробно, с временами, потому что это работало и это спасало людей, и потому что он знал, что это придётся делать ещё много раз.

Записал про щиты и про балку, в которой стоят шесть разбитых орудий, и про то, что снабжение имуществом, добытым вне ведомости, есть отдельная специальность, которой нельзя научить по инструкции.

А потом открыл новую страницу и написал то, ради чего сидел.

'За месяц я дважды убедился, что бумага не работает, и оба раза по-разному.

В июле мои «Указания» убили батарею потому, что их выполнили буквально. Указание командующего артиллерией о недопустимости использования противотанковых частей не по назначению не спасло полк потому, что его не выполнили вовсе.

В обоих случаях бумага была правильной.

Отсюда следует, что дело не в том, что написано, а в том, кому написанное выгодно исполнять. Моё правило исполняли, потому что оно давало командиру батареи готовый ответ и снимало с него решение. Указание о назначении частей не исполняют, потому что оно отнимает у общевойскового командира единственное средство и ничего не даёт взамен.

Практический вывод: требование, не дающее исполнителю средства, исполняться не будет, сколько бы раз его ни повторили. Если я хочу, чтобы полк не ставили под пулемёты, я должен не запрещать – я должен дать тем, кто ставит, что-нибудь другое'.

Он перечитал это и подумал, что «что-нибудь другое» у него есть только в виде тринадцати орудий.

Потом подумал, что ни одно из этих тринадцати за две недели не выстрелило по танку.

Полк создан ловить танки. За две недели он не увидел ни одного танка и потерял семь орудий и двести двадцать одного человека.

Он посидел, глядя на страницу, и подвёл итог – коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Не для этого.

Глава 19

С тридцатого июля полк шёл вперёд и не стрелял.

Немец отходил. Он отходил не бегом и не в панике, а как отходит хорошо организованное хозяйство, которое закрывает за собой дом: по плану, по графику, оставляя после себя ровно то, что собиралось оставить.

Первое, что заметил Ковалёв, – это что деревни горели неправильно.

Он видел сожжённые деревни с сорок первого года и умел их читать. Деревня, сгоревшая в бою, горит пятнами: там, где легло, и по ветру. Деревня, которую подожгли отступающие второпях, горит с краю, от дороги, вдоль порядка.

Здесь дома стояли обгорелыми коробками все, поголовно, и между ними были целые промежутки нетронутой травы.

Каждый дом жгли отдельно. Изнутри. Соломой, засунутой под матицу.

Это заняло у кого-то целый день работы, и работали спокойно, с перерывом на обед.

Второе были колодцы.

В Плоском их было четыре. Два взорвали – опустили заряд и обрушили сруб. В третий сбросили дохлую корову. Четвёртый, у околицы, оставили целым и чистым, и вода в нём была хорошая, и сапёры двое суток не давали к нему подходить, потому что четвёртый колодец, оставленный целым среди трёх испорченных, – это приманка.

Он оказался чистым. Мину не нашли ни в срубе, ни в вороте, ни в воде.

Ковалёв потом думал об этом чаще, чем следовало. Он так и не решил, что это было: недосмотр, нехватка времени или человек, который не стал.

Третье была железная дорога.

Ветка шла от разъезда на юг, и на протяжении одиннадцати километров она была не взорвана, а разрушена ровно и непрерывно.

Ковалёв сошёл с дороги и подошёл посмотреть.

Шпалы были переломлены – все, подряд, каждая, поперёк, посередине. Рельсы вывернуты и лежали в стороне змейкой. Балласт взрыт бороздой.

Он присел на корточки и смотрел минут пять, и понял механику.

Это делала машина. Тяжёлый крюк, опущенный между рельсами и протаскиваемый паровозом; крюк цеплял шпалу за середину и ломал её, а следующим ходом – следующую, и так одиннадцать километров без остановки, со скоростью хода паровоза.

Ковалёв смотрел на переломленные шпалы и ловил себя на том, что ему интересно.

Это была прекрасная инженерная идея. Простая, дешёвая, надёжная, использующая уже имеющуюся тягу, дающая результат, не требующий ни взрывчатки, ни людей. Он мысленно прикинул усилие на крюке и понял, что оно порядка нескольких тонн и что конструкция должна быть на растяжение, а не на изгиб, и что сделана она, вероятно, из обычного вагонного лома.

Он поймал себя на этой мысли и встал.

Человек, придумавший эту машину, был хороший инженер и, вероятно, приличный семьянин.

– Товарищ майор, – сказал Бурмистров, подошедший сзади, – вы что тут?

– Смотрю, как сделано.

– Хорошо сделано?

– Отлично сделано, – сказал Ковалёв. – Пойдёмте.

Четвёртое были мины.

За период с тридцатого июля по пятое августа, когда полк не сделал ни одного выстрела и не видел противника, он потерял шесть человек убитыми и девять ранеными.

Все пятнадцать – на минах.

Двое – ездовые, на просёлке, на противотанковой, поставленной под колею. Один – связист, на растяжке в ольшанике, где тянул линию. Трое – в Плоском, на подворье, куда полезли за досками: под доской лежала мина-сюрприз в деревянном корпусе, которую миноискатель не берёт.

Ковалёв в тот же вечер издал по полку приказ: за досками, дровами, кирпичом, соломой, железом и всем прочим в освобождённых населённых пунктах ходить только с сапёром и только по разрешению командира батареи, лично.

Приказ был правильный и неисполнимый.

Люди всё равно лазали, потому что нужны были доски.

Женщину он встретил второго августа.

Полк стоял в Плоском вторые сутки, приводя себя в порядок, и Ковалёв обходил расположение и вышел на середину бывшей улицы, где из земли торчали печные трубы.

Их было много. Он машинально начал считать и насчитал шестьдесят одну, прежде чем сообразил, что делает.

Женщина сидела на приступке у одной из труб.

Ей было лет пятьдесят или семьдесят, определить было нельзя. Она сидела в мужском пиджаке поверх кофты, на коленях у неё лежала доска, на доске – бумага, и она писала.

Ковалёв подошёл и поздоровался.

Она подняла голову, посмотрела на его погоны и на нарукавный ромб и сказала:

– Здравствуйте.

– Вы местная?

– Я здешняя учительница, – сказала она. – Была.

Он посмотрел на бумагу.

Это были обои. Куски обоев, оборванные, с цветочками, исписанные с изнанки химическим карандашом мелко и убористо, в столбик. Штук двадцать кусков, сложенных стопкой и придавленных камнем от ветра.

– Что вы пишете?

– Список, – сказала учительница.

И, поскольку он молчал, объяснила, спокойно и подробно, как объясняют человеку, который может не понять с первого раза:

– Кто где. Вот это – угнанные, двадцать восьмого июля, сто девять человек, я по дворам восстанавливаю, с именами и с летами. Вот это – кто ушёл в лес и вернулся, тридцать четыре. Вот это – убитые, с датами, где знаю. Вот это – дома: чей был, сколько было душ, что осталось.

Она положила ладонь на стопку.

– А это, – сказала она, – у кого что взято. Корова, овца, мёд, полушубок. С фамилиями, у кого взято. Кем взято – не пишу, там не фамилии, там номера частей, я номера не знаю.

Ковалёв стоял и смотрел на обои с цветочками.

– Зачем? – спросил он.

Она ответила не сразу и не обиделась на вопрос.

– Потому что через год никто не вспомнит, – сказала она. – Через год приедут и спросят: сколько дворов было? А никто не знает. Скажут – восемьдесят. А было восемьдесят четыре. И четыре двора пропадут, будто их не было. А в них жили.

Она поправила камень на стопке.

– Я не для суда пишу, – добавила она. – В суде это, наверно, не годится, у меня без печатей. Я пишу, чтоб было.

Ковалёв стоял перед ней, командир истребительно-противотанкового артиллерийского полка, тридцати двух лет от роду по документам и много больше по существу, и в горле у него стояло что-то, с чем он не сразу справился.

Он подумал про Клушино.

Он подумал про ответ из Гжатского райвоенкомата, в котором было сказано, что деревни нет и списка нет, и что в феврале – марте в районе проводилась карательная операция, и что установить не представляется возможным.

И что в Клушине, значит, не нашлось такой женщины. Или нашлась, но её тоже не стало, вместе со списком.

– Сколько у вас бумаги? – спросил он.

Она посмотрела на обои.

– Ещё вон на той стене есть, – сказала она. – Дом Никулиных, там две комнаты были оклеены.

Ковалёв повернулся и пошёл к штабу, и через двадцать минут вернулся сам.

Он принёс две общие тетради в клеточку из запаса Кострюкова, четыре простых карандаша, два химических и стеклянный пузырёк чернил, которые полк возил с марта и не расходовал, потому что все писали карандашом.

Он положил всё это на доску ей на колени.

– Вот. Тетради прошитые, листы не вырвешь по одному, это лучше обоев. Химическим пишите только начисто: он не стирается, но он расплывается от воды. Простым – черновик. Чернила – на самый чистовик, если будет.

Учительница смотрела на тетради.

– Товарищ командир, – сказала она, – это же по учёту. Вам за них отчитываться.

– Я отчитаюсь, – сказал Ковалёв.

Он действительно потом отчитался: Кострюков списал две тетради и шесть карандашей по акту на политико-просветительную работу среди населения, и акт подписал Ерёменко, и Ковалёв утвердил, и никто никогда об этом не спросил.

– И ещё, – сказал он. – Когда допишете первую тетрадь, снимите с неё копию. Одну. И держите не там, где оригинал.

Она подняла на него глаза.

– Зачем?

– Затем, что одну тетрадь может съесть мышь, – сказал Ковалёв. – Или дождь. Или человек, которому не понравится строчка. Список существует только тогда, когда он существует в двух местах.

Учительница подумала.

– А вы тоже что-то считаете? – спросила она.

– Считаю, – сказал Ковалёв.

Приёмник он приказал проверить третьего августа.

Он вызвал Ерёменко и сказал:

– Афанасий Ильич. У вас движок от кинопередвижки исправен?

– Исправен.

– Горючее?

– Литров двенадцать.

– Приёмник?

– Товарищ майор, – сказал Ерёменко с некоторой обидой, – приёмник у меня всегда.

– Проверьте ещё раз. И держите на ходу круглосуточно, с сегодняшнего вечера и до особого распоряжения. Батареи, лампы, антенну. Если будет важное сообщение – я хочу, чтобы его слышал весь полк, а не чтобы мне его пересказали через сутки.

Ерёменко посмотрел на него.

Замполит был человек шумный, мало похожий на умного, и Ковалёв за четыре месяца привык к тому, что это впечатление обманчивое.

– Будет сообщение? – спросил Ерёменко.

– Я не знаю, – сказал Ковалёв.

– Понял, – сказал Ерёменко. – Сделаю.

Пятого августа днём по колоннам пошёл слух, что взяли Орёл.

Слух шёл снизу, от шофёров и от связистов, и к вечеру он был уже везде, и никто ничего не подтверждал, потому что подтверждать было некому: полк стоял во втором эшелоне, и сводки к нему приходили с опозданием на сутки.

Ерёменко поймал сообщение в двадцать три с минутами.

К этому времени приёмник стоял на передке, на подстеленной шинели, движок тарахтел за сараем, и вокруг уже собралось человек сорок, хотя никто ничего не объявлял.

Потом подошли остальные.

К полуночи у передка стояло почти всё, что было в полку, – сто сорок с чем-то человек, – и стояли молча, и слушали, как диктор читает приказ.

Читали фамилии командующих. Читали про войска, освободившие Орёл и Белгород. Потом голос, помолчав, сказал, что сегодня, в двадцать четыре часа, столица будет салютовать доблестным войскам двенадцатью артиллерийскими залпами из ста двадцати четырёх орудий.

И стало тихо.

Ковалёв стоял с краю, у колеса, и смотрел не на приёмник, а на людей.

Он знал.

Он знал это не со вчерашнего дня, а с той, другой жизни: пятое августа, Орёл и Белгород, первый салют, двенадцать залпов, сто двадцать четыре орудия. Он знал даже, что это будет повторяться потом много раз и станет обыкновенным, и что через два года будут салютовать по три раза в день и люди перестанут выходить смотреть.

Поэтому, когда голос сказал «двенадцатью залпами», Ковалёв не почувствовал ничего.

Он стоял и смотрел, как вокруг него сто сорок человек получают то, чего он получить не мог.

Молодой из июльского пополнения, стоявший к нему ближе всех, повернулся к соседу и сказал шёпотом: «Слышь? Из ста двадцати четырёх». Сосед – немолодой, тот самый хлебопёк, который спрашивал про ромб, – ничего не ответил, только поднял голову вверх, будто салют можно было увидеть отсюда.

Тюрин стоял, скрестив руки, и лицо у него было такое, какого Ковалёв не видел у него с августа сорок первого.

Мангасарова плакала, не вытирая, стоя прямо и не издавая ни звука, и рядом с ней никто этого не замечал, потому что все смотрели на приёмник.

В двадцать четыре часа передали залпы.

Через приёмник это было плохо слышно – какой-то плоский далёкий гул, двенадцать раз, с промежутками, – и в промежутках слышно было, как в приёмнике трещит.

Полк слушал двенадцать залпов из ста двадцати четырёх орудий, стоя в деревне Плоское, в которой из восьмидесяти четырёх дворов уцелело семь, и из которой двадцать восьмого июля угнали сто девять человек.

Когда кончилось, никто не расходился.

Потом где-то справа, у соседей, ударил автомат в воздух. За ним второй. Потом пошло со всех сторон – сухо, россыпью, и над горизонтом на юго-востоке взлетели ракеты, красные и зелёные.

У первой батареи кто-то тоже вскинул карабин.

– Отставить, – сказал Ковалёв.

Не громко. Но его услышали, потому что все ждали, что он что-нибудь скажет.

Карабин опустили.

– Товарищ майор, – сказал кто-то из темноты, обиженно, – так все же.

– Все, – согласился Ковалёв. – В полку сто сорок три человека. Если каждый даст по три патрона – это четыреста двадцать девять патронов. Это два боекомплекта на ручной пулемёт. Через неделю они нам понадобятся, и мы их будем просить.

Он помолчал.

– И второе. Пуля, выпущенная вверх, падает вниз. Вчера в соседнем полку так убило человека, я читал донесение. Вы хотите, чтобы сегодняшней ночью у нас был убитый по этой графе?

Молчание было тяжёлое.