Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 125 (всего у книги 216 страниц)

Глава 22

Земля дрожала.

Я чувствовал это сквозь подошвы сапог и ничего не понимал.

В центре положение выправилось. Мы вернули редут и жарко преследовали отходивших французов.

Но это землетрясение, нарастающий гул…

Быстро запрыгнул в седло и поспешил на холм, к Кутузову.

С вершины дозорной башни что-то громко кричал забравшийся туда дежурный генерал.

Когда я приблизился, смог расслышать:

– Конница! Мюрат! Их тысячи! Даже больше! Десять тысяч!

Десять тысяч⁈ Я не поверил своим ушами, но ощущения подтверждали – и тряска земли, и нарастающий гул, и огромная снежная туча, поднятая копытами коней десятков эскадронов.

Впереди мчался Мюрат с непокрытой головой, в зеленой бекеше, потрясая занесенной над головой саблей в такт конному скоку. За ним неслись его пышная свита, генералы Эмануэль Груши, Жан-Жозеф д’Опуль, Жан-Батист Бессьер и цвет французской кавалерии, богатырская Grenadiers à cheval, а также кирасиры. Тяжелая конница. Латы, плюмажи, палаши.

Словно вернулись времена Яна Собесского, когда он атаковал турок под Веной 20-тысячным отрядом своих рыцарей. Только без белых крыльев.

– Государь, у вас кровь на лице, – я отмахнулся.

Кутузов, протянув мне чистый платок, с горечью сказал ординарцам:

– Багратион не устоит. Срочно передайте Капцевичу, чтобы готовил орудия к бою.

Он оказался прав.

Французов встретил яростный ружейный и пушечный огонь, каре выставили штыки. Но все оказалось напрасным.

Страшный удар смял первую линию, втоптал в землю. В пороховом дыму мелькали палаши. Падали, ломая ноги, лошади. В багрово-снежной круговерти разбегались солдаты, не выдержав напора. Французы разметали каре, но и свой строй сломали. Безобразная свалка, кудо только делась «компактная сомкнутая линия», о которой мне вещал Мюрат на ступеньках Людвигсбурга?

Но и так у его всадников вышло неплохо. Страх и ужас наших батальонов не смог побороть даже Багратион, бросившийся в середину схватки. Его с трудом вытащили из боя всего в крови.

Казаки постарались. Они налетали на вырвавшихся из строя кирасиров втроем. Один отвлекал, вертясь в седле юлой и тыча пикой лошади в храпы. Другой норовил сбить пикой каску. А третий бил по открывшейся голове саблей, подскочив с другого бока.

Стальная галльская лавина помчалась дальше, потеряв на свою беду боевой порядок. Ей не хватило мощи, таранного импульса опрокинуть вторую линию.

Наткнувшись на рогатки штыков, на густой огонь, тяжелая кавалерия запнулась. Полторы сотни жерл пушек Капцевича извергли адский огонь. Огромное пространство заполнилось смешавшимися эскадронами, и этот звенящий металлом бардак невозможно было разгрести. Генералы и полковники тщетно пытались восстановить порядок в эскадронах.

Горны запели аппель, взывая к отступлению для перестроения. Всадники разворачивали коней.

Из густо стелящегося дыма – верной приметы нашей линии – вырвалась конница и устремилась в преследование. По ярким коротким плащам-атиллам и красным чикчирам я опознал секлерских гусар, сменивших австрийских кивер на традиционную магерку с пером.

Бок о бок с ними мчались польские уланы под пестрыми значками и в конфедератках.

Против конного гренадера или кирасира, не имевшего защиты со спины, пика и пистолет – самое то. Штормовым вихрем легкая конница догнала отступавших французов и не позволила им перестроиться в боевые порядки. Семь эскадронов гнали шестьдесят до нашей первой линии!

Могли бы и дальше, да вот беда – Ней вовремя увидел, что наше левое крыло наполовину разбито и начал вытаскивать свои батальоны из мясорубки в центре поля боя. Полк за полком разворачивал фронт и поднимался на холмы Багратиона, усеянные телами русских.

Капцевич не решился атаковать пехотой.

Гусарам и уланам пришлось возвращаться, чтобы их не отрезали.

Горячка боя постепенно спадала. Он затухал, хотя пушки продолжали бить по войскам Наполеона.

– Знал бы заранее… – в сердцах чертыхнулся я. – Могли бы «чеснок» перед левым крылом рассыпать. Если бы он был…

– Где же Милорадович? – как-то беспомощно всхлипнул Кутузов.

Французы отходили, увеличивая интервалы, и уже не выглядели огромной гусеницей.

Грязно возвращались лягушатники на свои позиции. Мстили за пережитый страх, за безумные потери, за невыигранный бой, за то, что подвели своего императора. Добивали наших раненых. Просто проходя мимо.

– Что с ними не так? – вздрогнул Михаил Илларионович.

– Они показали свое истинное лицо, – хмуро предположил Беннигсен.

– Правильнее сказать, тот переворот в душе, которые произвел в них Наполеон. Его оголтелый милитаризм меняет нацию ценителей искусства жить, – объяснил я свою точку зрения. – Им это даром не пройдет.

– Мы не выиграли боя, – вздохнул Кутузов. – Если бы пришел Милорадович…

Только сейчас я с удивлением понял, что время клонится к ночи. Солнце Остероде так и не выглянуло из-за туч, не подарило миру красивый багровый закат.

Багрового нам и без заката хватало с избытком. Куда ни кинь взгляд – апокалипсис, все залито кровью. Обезображенные тела, трупы лошадей, искореженное оружие, опрокинутые пушки. Над окрестностями Остероде плыл несмолкающий стон. Воняло дикой смесью запахов, настолько мощной, что даже на холме щипало глаза.

Десятки тысяч погибших! Русские, французы, немцы, поляки, мадьяры – все перемешались и стали едины в посмертии.

– Я не видел за всю свою жизнь столько потерь, – неохотно признался Кутузов.

День догорал, и бой догорал. Французы ушли.

Еще кого-то добивали. В наш тыл вели толпы пленных. Гренадеры Мазовского собирали по полю перед Остероде пробитые пулями митры. А мимо нескончаемым потоком выносили увечных, контуженых и раненых.

Казаки ловили лошадей. Их было много – пострадавших и просто напуганных, потерявших своих ездоков.

Я снова спустился с холма. Хотел поблагодарить войска за стойкость и мужество.

Холмы Багратиона постепенно заполнялись войсками резерва и вновь собранными батальонами, разбежавшимися от кавалерии Мюрата. Сотнями выносили затоптанных на батареях артиллеристов, не оставивших свои пушки.

Группа офицеров в изгвазданных шинелях и с серыми лицами наседали на молодого поручика, упражняясь в курощении. Он, как я понял, посмел удрать и теперь, чуть не плача, выдумывал оправдания.

– Ну право, господа, ведь победа…

Победа? О чем он? Скорее кровавая ничья.

Он замолк на полуслове, увидев меня, смутился еще больше, втянул голову в плечи.

Его мучители отвлеклись, оглянулись, сдержанно меня поприветствовали. Или сил не осталось на эмоции, или не отошли от боя.

Я поехал дальше, молча им козырнув.

– Повезло вам, милсдарь… – услышал за спиной и выбросил сцену из головы.

Мое внимание приковала гора тел и, больше всего, краешек знамени, выглядывающий из-под переплетенных рук и ног. Флаг был нашим, и это был непорядок. Не так Павел учил относиться к знаменам, и я с ним был полностью солидарен.

– Позови солдат, – попросил флигель-адъютанта.

Подбежавшие мушкетеры быстро раскидали тела. Добрались до лежавшего спиной вверх офицера, вцепившегося в древко с такой силой, что не отодрать.

– Да он живой! Тильки ранетый!

– Помогите ему, – приказал я, спрыгивая с коня.

Когда его перевернули, офицер оказался поручиком. Молодое красивое лицо с впалыми щеками исказила мука, но знамя он не отпускал.

– Дайте ему воды. Поручик, вы слышите меня?

– Да, – с заметным усилием разомкнулись губы. Побелевшие от боли глаза смотрели серьезно, не мигая.

– Поздравляю капитаном. Как тебя зовут?

– Михаил Воронцов. Семенович, – с вызовом уточнил он.

– Тот самый, сын графа?

– Да.

Невероятно! Передо мной лежал сын предателя из Лондона, графа Семена, имущество которого я забрал в казну и заочно приговорил к казни. И тем сломал блестящую карьеру будущего светлейшего князя. Не будет теперь ни дворца в Алупке, ни дилижанса Москва-Петербург, ни сотни других больших и малых дел в Новороссии и на Кавказе.

Или будет, но от другого человека.

Или даже от него, если выживет и будет служить столь же славно.

Как Долгоруков-Крымский, отданный в солдаты без права производства в офицеры и пробившийся на самый верх вопреки всему. Есть, есть пассионарность в русской аристократии. Только нужно ее хорошенько взбодрить, чтобы ценили родовые гербы.

– Дважды не награждают, но твоя верность знамени меня тронула. Я верну тебе титул графа.

– Спасибо, – прошептал Воронцов.

Этот – пробьется, тут же понял я по его стальному взгляду.

– Ваше Величество! Эстафета от Милорадовича, – доложил поскакавший ординарец Беннигсена в гусарской форме.

Новости не радовали. Наш восточно-прусский корпус сцепился с большим отрядом маршала Даву и никак не мог от него оторваться.

Французы атаковали столь яростно и эффективно, что заставили наших отступить в Алленштайн. Этот городок, плотно окруженный озерами и болотами, весь день переходил из рук в руки. Когда Милорадович сообразил, что французов критически мало, было поздно – его заперли в тесном дефиле, в котором возможно только выдавливание.

Он и давил, злой и несчастный от того, что его переиграли. До нас ему оставалось тридцать верст с гаком, а он никак не мог прорваться.

– Стратегический талант Наполеона растет год от года. Даву обречен, но задачу свою выполнил. Нам не хватило корпуса в ответственный момент, чтобы развить успех, – признал Кутузов на срочно собранном совещании главных командиров. – Милый Тормасов, забирай своих лейб-гвардейцев и выбей эту пробку с тыла.

– Ну и, а нам-то что делать? – спросил Беннигсен. – Подходы к левому крылу завалены горой конских трупов. Раненых столько, что не хватит всех домов в округе, чтобы разместить всех под крышей. Люди вымотаны до предела. В полках критически мало осталось патронов.

Начальник штаба, вопреки своим словам, не выглядел опечаленным. Напротив, светился счастьем (в его случае это означало слабое подобие улыбки). Он считал, что мы победили. Позиции удержали – значит, мы большие молодцы и красавчики. А потери… Русские бабы еще нарожают.

– Что с порохом? – сердито спросил я, сверля его гневным взглядом.

– Для пушек? – безэмоционально уточнил Беннигсен, стерев с лица улыбку. – Как ни странно, с ним всем неплохо. Рыцарский замок не пострадал.

– Всю полевую артиллерию вперед. И обстреливать французские позиции всю ночь. Патроны собирать на поле боя. На трупы пока не отвлекаться – на улице мороз, как-нибудь пару дней переживем. Срочно восстановить укрепления и прикрыть левое крыло рогатками, чтобы не повторилась атака Мюрата.

– Зачем? Нужно отступить, – хором взмолилось совещание. – У нас критические потери. В полках невероятная убыль офицеров.

– Сражение далось нам нелегко, – вздохнул я. – Но и французам досталось на орехи. Сколько у них погибло генералов?

– Мы нашли больше десятка. Самая большая их потеря – по словам пленных, тяжело ранен Ожеро. Захвачен в плен контуженный д’Опуль. Его затоптали свои же после падения с лошади.

– Багратион… Что с ним?

– Жить будет, – отозвался Тормасов. – Не он один выбыл из строя. Дохтуров, Барклай, Раевский, Витгенштейн. Малютин не ранен, но серьезно простужен. Вот-вот свалится с горячкой.

– Как оцениваете общие потери?

– Наши – более двадцати тысяч убитыми и ранеными. У французов не меньше, – скупо, как говорящая машина, докладывал Беннигсен. – Мы не выдержим еще одного боя.

– Нет! Это они не выдержат еще одного боя! – я был предельно категоричен. – Если отступим, Наполеон припишет победу себе. А ее нет. Он проиграл. У него нет сил атаковать. И не хватит запасов сидеть в обороне. Пара дней, и французы свернут лагерь. Отступят туда, где можно встать на зимние квартиры.

– Но, государь…

– Нет, я сказал! Михаил Илларионович, понимаю, что ты недоволен моим вмешательством. Понимаю, что вы все не согласны. Но на этот раз поступим по-моему.

Я недооценил Наполеона. Вернее, забыл, насколько он тщеславен. Насколько боится проиграть. Он был уверен, что его положение как императора зависит исключительно от побед. Чтобы парижский «Монитор» мог известить Францию, что она не ошиблась в своем выборе, что счастливая звезда Бонапарта светит все также ярко.

Нас снова атаковали. Уже по старинке, отдельными колоннами. Все то же несчастное левое крыло, где войска прятались за баррикадами из лошадиных трупов.

Французы умылись кровью.

Мы применили новинку – фугасы, заложенные минерной ротой пионерского полка на самых угрожаемых направлениях. А еще укрывали войска на передней линии в блиндажах и глубоких окопах, когда на них обрушивался сосредоточенный огонь французской артиллерии. Перебрасывали егерские батальоны и рассеивали французов еще на подходе. И наши пушкари раз за разом действовали все более и более результативнее.

Состоялось и несколько кавалерийских сражений. Казаки познакомили французов с «веретеном».

Снова отличился полковник Ермолов, великолепно перемещавший легко-конные батареи, чтобы осыпать вражескую конницу картечью с фланга. Он помножил на ноль мамлюков Наполеона. И получил генерал-майора.

Появление корпуса Милорадовича охладило пыл лягушатников настолько, что они отступили в свой лагерь. Ждали, что теперь мы будем атаковать.

Но я не спешил. В обороне мы стояли крепко. Все наши предвоенные задумки начали приносить плоды, когда схлынула горячка и командиры включили голову.

Вспомнил крымский опыт и приказал выдвинуть вперед линию защитных бастионов. Отдельными фортами, благо сосны в окрестностях навалом.

Спорить со мной никто не стал, но смотрели задумчиво и несколько недоуменно. Так никто не воевал. Я превращал поле решающего сражения в крепость.

Наполеон оценил. Атаки прекратились. Однако он не уходил.

Как бы его подтолкнуть?

Навестил в госпитале де Витта. Вручил ему орден Св. Анны и золотое оружие.

Мой флигель-адъютант выглядел лучше, косоглазие ушло, осталось лишь непроизвольное подергивание глазных яблок. Виллие уверял, что это пройдет.

– Государь, – пряча лицо от света, зашептал Иван. – Организуйте перехват французами эстафеты от фельдмаршала Гогенлоэ, что он отправил к вам оба своих корпуса из Данцига и в скором времени они пожалуют.

Совет оказался хорош. Конечно, пруссаки не собирались спешить ко мне на помощь, мечтая о броске на Берлин. Их останавливал лишь страх перед Наполеоном. Но французы-то об этом не знали!

Как только провокация удалась, Бони свернул свой лагерь и отошел к Лебау.

Это была победа!

Первая победа над Бони в решающем сражении!

Русский лагерь ликовал. В офицерских компаниях шампанское лилось рекой. Простые солдаты плясали «Камаринскую» и распевали чай из огромных самоваров.

Я раздавал награды. И думал, что делать дальше.

Погода резко портилась. Стремительно наступала весна, и дороги превратились в непролазные реки грязи. Воевать в таких условиях невозможно. Мы с трудом вывозили раненых в Кенигсберг и доставляли провиант в Остероде.

Разведка донесла: французы встали на зимние квартиры, отойдя еще дальше к югу-западу, к Висле. Наполеон хотел держать под контролем деревянный мост в Торне. Через него шло снабжение и зависела судьба весенне-летней кампании.

Нас разделяли теперь сто верст и немногочисленные гарнизоны французов.

– Пусть пионеры строят гати. Я мечтаю попить пива в Лебау, – сообщил расслабившемуся штабу.

Наш бросок на юг оказался для французов полной неожиданностью. Их авангардный отряд в Лебау сопротивлялся недолго и предпочел отступить.

Я приказал армии взяться за лопаты и превратить городок в неприступную крепость.

Никто не роптал – пример Остероде всем доказал, что побеждать можно не одним штыком, но и современной полевой фортификацией.

В сосновых рощах затюкали топоры. Перелопачивались тонны оттаявшей земли. В местных кузнях день и ночь ковали «чеснок».

Как только мы плотно закрепились в Лебау и на полную катушку запустили «малую войну», французы отвели все гарнизоны к Торну и начали его укреплять.

Вот теперь настал час пруссаков. В Щецин, который французы взять не удосужились, морем были переправлены войска Гогенлоэ. Туда же из Кенигсберга был переброшен свежий русский корпус. Союзная армия нависла над Берлином.

Я стратегически переиграл Наполеона. Грядущее освобождение Бранденбурга ставило его армию в безвыходное положение. Отрезались пути снабжения и подкреплений из Франции.

Можно попытаться атаковать меня и тем самым разрушить русско-прусско-польскую коалицию. Для этого требовалось сперва откормить лошадей и придумать, как бороться с новой тактикой московитов. Так, чтобы не вышло пирровой победы. Повторения битвы при Остраде наполеоновская армия не переживет. Ее стальные колонны сточат, как напильником, временные фортеции русского царя.

Напасть на Варшаву? В стратегическом плане это ничего не давало.

Сидеть еще месяц-два в Торне? Еще того хуже. К русским сплошным потоком идут подкрепления.

Наполеон выслал парламентеров.

Ко мне прибыл Коленкур. Он окольными путями сумел добраться до своего императора, успел высказать ему свое «фэ», облить Талейрана грязью и взялся все уладить.

– Я всегда был решительным противником войны с Россией, Ваше Величество, – клялся он, как на духу, и я ему верил.

Почти.

Сопровождавшие его офицеры нервно рыскали глазами по нашим позициям. Больше всего их потрясло, что линия наших укреплений приблизилась к Торну на полсотни верст и проехать сквозь нее оказалось крайне трудно. 'Волчьи ямы", «чеснок», рвы, заполненные талой водой, прекрасно защищенные пушки на позициях – у них глаза лезли на лоб от масштабов фортификационных работ.

– Вы воюете, как древние римлянине, хотя под орлами ходят наши полки, – польстил мне загрустивший Коленкур. Ему нечем было порадовать своего императора.

– Хватит разводить политесы, маркиз. Говори, с чем пожаловал.

– Император сожалеет о своей ошибке.

– Даже так? А как дела с аппетитом?

Коленкур смешался.

– Расскажу о своем, – пришел ему на помощь. – Вернее о том, что не будет мне мешать вкушать по утрам кашку. А напротив, употреблять ее превеликим удовольствием.

– Я весь внимание, сир.

– Ваше невмешательство в любые дела от Триеста до Африки и в акватории Балтийского моря. Признание прусско-польской конфедерации. Роспуск Рейнского союза. Совместная атака на британские острова.

По глазам дипломата я видел, что он хочет воскликнуть: «И это все⁈» Мое право решать судьбу Восточной Европы, Балкан и ниже он принял безоговорочно.

– Ну же, месье Арман, вы же не думали, что моя мечта – унижение Франции?

Судя по его задрожавшим губам, он думал как раз об этом.

Дипломат и политик победил. Коленкур собрался и попытался что-то выторговать. Хотя бы не унизительные условия примирения. Он знал, кого представлял.

Пришлось его успокоить.

– Дружеская встреча двух императоров. Обнимемся как братья. Место выбираете вы.

– Мост через Вислу в Торне?

– На ваше усмотрение.

– Сир! Это великий день! Отныне Европа может спать спокойно!

Французы в качестве жеста доброй воли перешли Вислу и встали большим лагерем на ее левом берегу.

Мы вошли в Торн.

Город, родина Николая Коперника, встретила нас настороженно. Недолгое пребывание в нем французов оставило неизгладимые впечатления. От русских ждали чего-то хуже, и мы не обманули их ожиданий.

И имели на это все основания. Наша контрразведка работала не покладая рук и практически в каждом втором торновце находила засланца.

Макаров из Петербурга мне срочно сообщил, что сеть английских шпионов резко активизировалась. Ее агенты шныряли по Восточной Пруссии под видом закупщиков свиных отходов.

Де Витт ими занимался, но больше – французами. Еле оправившись, он шерстил Торн в поисках шпионов.

Их брали пачками – даже из-за столов, где гуляли наши офицеры с полковниками и генералами Наполеона. Вражеских агентов, правда, не вешали, как Шульмейстера, а пинками гнали через мост на другой берег.

Наши де Витта ругали последними словами. Все хотели пить, а не воевать.

Торн! Город армейского братства!

Две армии стояли по обе стороны Вислы. А веселились на нашем – в торнских кабаках.

Ох уж эти городские посиделки!

Два мира – сыновья трактирщиков и потомки витязей Дмитрия Донского – сплелись в объятьях. Не ведая, что меняют старую Европу.

Этому господскому празднику братства поддались даже наши солдаты. Забыли, выкинули из головы, как озверевшие французы добивали наших раненых.

Наполеон и я на этот всплеск чувств смотрели снисходительно. И ждали, когда мост превратят в место встречи.

На самой его середине установили широкий помост. Его концы нависали над студеными водами с плывущими по ним льдинами. Река вскрылась раньше обычного, и ледоход уже прошел.

На помосте установили беседку, украсив ее лентами, цветами и флагами. Внутри стол, два стула. Мы должны были говорить тет-а-тет. Возможно, пить вино – оно тоже нас ожидало.

В назначенный час каждый из нас двинулся к центру моста. Наполеон немного меня опередил и, кажется, остался этим недоволен. Вышло так, будто он меня ждал. Я шел неторопливо, вбивая каблуки ботфорт в настил, и разглядывал французского императора. Его белые жилет и панталоны.

«Что за дурацкая мода, – думал я, – эти штаны в обтяжку. На таких красавцах, как Малютин, они смотрелись недурно, но полнеющий Наполеон в них смешон».

Он протянул мне руки.

Мы обнялись и расцеловались.

– Я был неправ, – представляю, чего стоило ему это признание, ведь он никогда публично не признавал ошибок. – Не будем ворошить прошлое, подумаем о будущем.

С этими словами он подхватил меня под локоть и повлек к балюстраде помоста, за пределы беседки.

– Взгляните, брат мой, – Бони взмахнул рукой в сторону Вислы, текущей на юг. – Мы строит новую Европу. Эти омертвевшие государственные формы…

Он не успел закончить свою мысль.

Страшный взрыв за спиной, на том самом месте, где мы с Бони только что находились, катапультировал нас, выбивая сознание. Он взметнул обоих императоров как пушинку, и мы, оглушенные, проломив изящный барьер, полетели в воду.

В ледяную Вислу.

Контузия.

Я чудом сбросил морок в ту долю секунду, когда Бони пролетел мимо.

Он ударился о воду плашмя, а я успел сгруппироваться, поднять руки вверх войти в воду «лягушкой».

Удар!

Ледяная вода сжала в объятьях, выбив дух, но и приводя в чувство.

Ботфорты тут же поволокли мне на дно, наполняясь водой. И я, одуревший от страха, задергал ногами, судорожно сражаясь с черной бездной. Она тянула меня к себе, как курортник сквозь трубочку всасывает коктейль «белый русский». Сапоги Фридриха Великого жаль до соплей, но жизнь-то дороже!

Пуская пузыри, я боролся за жизнь.

Внизу черно, лишь медленно исчезающее белое пятно. Панталоны Наполеона?

А сверху светило солнце, и его яркие лучи звали меня к себе, пронзая темные воды Вислы.

Свет и тьма. Мне влекло и то, и другое.

Но первое больше.

Каблук об пятку. Ботфорты долой. Гребок руками.

Я вынырнул из воды, будто пробил лед, и не смог вздохнуть. Грудная клетка сжалась как после рождественской купели.

– Помогите! – разрывая гортань, как мне казалось, выкрикнул без особой надежды, когда смог все-таки протолкнуть воздух в легкие. Выталкивая из себя звуки.

Закрутил головой, помогая себе руками держаться на поверхности.

На берегу поднялась суета. Сталкивали лодки, срочно грузились.

Какой-то отчаянный сиганул с дымящегося моста. Прямо в деревянное месиво на воде.

Ко мне спешили. Спасение было близко.

Наполеон не выплыл…