Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 69 (всего у книги 216 страниц)

Глава 20

Не прошло и двух недель после моего возвращения из поездки по России, как прямо в здании на Фонтанке посетитель попытался застрелить генерала Черевина.

Я понимал, что после 1-го марта без продолжения борьбы и жертв не обойдется. И первым объектом атаки полагал Георгия Порфирьевича Судейкина. Народовольцы уже знали, кто больше всех виновен в их неудачах и мечтали о мести. Кто, как ни Судейкин, разнес в пух и прах Исполнительный комитет «Народной Воли»? Кто, как ни он, заставил забиться под плинтус уцелевших? Заставил их дрожать за собственную шкуру? Он внес разлад в революционную среду и посеял страшную мысль, что личная свобода и даже жизнь отщепенцев, связанных с террором даже косвенно, всецело находится в руках особого инспектора сыскной полиции (такую исключительную должность придумали для него). Двойные агенты, периодические провокации, утонченные методы сыска и дознания – все это обрушилось на расслабившихся при графе Лорис-Меликове подпольщиков.

Привычка к индивидуальному террору не могла не породить в их среде мысль о необходимости устранения Судейкина. Уберем его, и снова будем на коне – такая идея буквально напрашивалась. Ничего умнее, кроме мести, эти господа-товарищи придумать не могли.

Их зашоренность, конечно, потрясала. Но мне от этого не легче. Я откровенно боялся за жизнь своего лучшего сыскаря и предупредил его, чтобы не особо доверял Дегаеву.

– Поиграю с ним, потом ликвидирую чужими руками, – откровенно поделился со мной своими планами Георгий Порфирьевич.

– Об одном прошу, – настаивал я. – Никаких встреч на конспиративных квартирах. Только в закрытых каретах. И приняв все меры безопасности.

Судейкин посмеивался.

Напрасно.

Он очень быстро убедился, что и его жизнь висит на волоске.

Завербовал некую девицу. Та в лучших традициях детективной драмы решала, что всех умнее. Внешне согласившись на сотрудничество и получив свободу, она сообщила товарищам по банде, что ее завербовали. Те решили сделать из нее шахидку. Да-да, к великому моему удивлению, идея живой бомбы женского пола первой пришла в голову нашим страстным борцам с ненавистным царизмом.

На их беду такого опытного взрывника, как Кибальчич, у них не было. Тот, кого привлекли к созданию бомбы, оказался на редкость криворуким. Что-то намудрил со взрывателем, и в итоге «черная вдова» революции, напялив на себя бомбу, не прошла и двух шагов по улице, где ее ждал Судейкин. Ее разнесло в клочья от случайной детонации.

После этого афронта вся группа боевиков бесследно исчезла. Не сбежала. Их перебили и сожгли на даче в пригороде Петербурга. Без малейшей жалости.

– А я тебя предупреждал, – отчитывал я Судейкина. – По краешку прошел. Заканчивай с геройством.

– У меня все под контролем, – оправдывался он, но было видно, что его проняло.

Одно радовало – то, как он оперативно расправился с негодяями.

В общем, Россия, как пострадавший от бури с запада корабль, постепенно приходила в себя, поправляя такелаж. Мамкиных революционеров мы давали по всем фронтам. Благодаря пропаганде в обществе на них уже смотрели как на бешеных псов, и недалек был тот день, когда можно будет с уверенностью сказать: с внутренней крамолой покончено раз и навсегда.

Даже за границей. В Париже местные апаши, эти люди дна самого бандитского толка, почему-то устроили охоту на русских социалистов. В темной подворотне прирезали того самого Гартмана, которого отказалось выдать французское правительство. Подозревали руку Петербурга, но доказать ничего не смогли. Там начал действовать новый агент, некто Рачковский. Завербованный после ареста в 79-м, он горел желанием доказать, что готов приложить все силы, чтобы окупить казенный оклад от нашего МВД. На карьеру рассчитывал. Способный господин!

С генералом Черевиным вышло все по-иному. Он-то к борьбе с русским террором отношения не имел. И тем не менее, его чуть не ухлопали. Спасла его решительность. И чистая случайность.

Дело было так.

В пасмурное августовское утро, когда проливные дожди укутали Петербург серой кисеей, как чадра прячет хорошенькое личико красотки из гарема, в приемную МВД на Фонтанке, 16, зашел молодой человек. Он закрыл зонтик, стряхнул с лица капли и, слегка смущаясь, попросил о встрече с товарищем министра внутренних дел дежурного офицера.

– Имею важные сведения касаемо проводимого его превосходительством расследования. Сообщить могу исключительно с глазу на глаз.

И его проводили к Черевину!

– Вы там вообще что ли без охраны? Заходи любой, стреляй, взрывай? Какой позор для охранителей! – зверствовал я, когда Черевин и фон Плеве докладывали мне о происшествии, слегка ударившись в поэзию. – Что дальше-то было?

Дальше случился водевиль. Визитер полез в карман за револьвером, не зная, куда деть зонтик. В двух соснах запутался. Петр сообразил, что дело нечисто. Подскочил, схватил придурка за руки, закричал, призывая на помощь.

Прибежавшие адъютант и жандарм-охранник скрутили горе-террориста. Прямо из кабинета товарища министра препроводили в камеру предварительного заключения, благо все рядом, в том же комплексе зданий.

– Да уж, вы все друг друга стоите – что жертвы, что преступники. Такие же растяпы. Но… Душевно рад за тебя, Петр Александрович, – подошел и крепко обнял.

Генерал расплылся в улыбке, довольный оказанным знаком внимания.

«Ох, ну ничего себе, – пронеслось у меня в голове. – Ведь в 94-м по дороге к Байдарам Черевин сказал мне, что заслужил похвалу от царя после покушения на него зимой 81-го. Интересно история крутанулась. Покушение, похвала – это повторилось, только случилось раньше».

Плеве осторожно кашлянул.

– Что?

– Есть нюанс.

Я чуть не заржал, вспомнив неприличный анекдот.

Плеве, не понимая, что меня развеселило, объяснил:

– Стрелявший из выкрестов.

Смеяться тут же расхотелось. Только этого не хватало! Хотя чему удивляться? Черевин плотно взялся за банкиров-евреев, вот и прилетела ответка.

– Опасаешься погрома в Петербурге? – догадался я о причинах беспокойства директора Департамента полиции.

– Да. Если полезут слухи, за Мариинским театром заполыхает.

Он имел в виду еврейский квартал, раскинувшийся за театром и Литовским замком, где синагога, семисвечники в окнах и прохожие в длинных черных сюртуках и высоких бархатных камилавках. Еще больше представителей диаспоры обитало за Сенной площадью. Тысячи евреев проживало ныне в столице, и все благодаря либеральной политики Александра II. Хорошо же его, то бишь теперь меня, отблагодарили юные сыны Израилевы, подавшиеся в террористы. Эти из той породы, про кого говорят: дай палец, руку откусят.

– Гасите слухи, нам беспорядки не нужны, – со тяжким вздохом приказал я. – А к банкирам разрешаю применить самые суровые методы дознания. Действуй жестче, Петр Александрович.

– Да куда уж жестче? Поют как канарейки. В том числе, про покровителей своих. Сдали с потрохами графа Дмитрия Толстого, губернаторов Ивана Дурново и Комиссаржевского. Даже великого князя Николая Николаевича Старшего – получил за протекцию двести тысяч рублей. Есть и намеки, что моряки-адъютанты генерал-адмирала помогали вывозить золото банкира Френкеля за границу в опечатанных портфелях.

Последнее было неожиданно. И очень неприятно. Эх, Костя, Костя, и ты туда же! Мафия, настоящая мафия!

– Выкуп предлагают за себя? – увел разговор в сторону, чтобы не сорваться.

– Пока держатся.

– Интересно, кто же придет от них с предложением? И как скоро?

Ждать долго не пришлось.

30-го августа, в день моего тезоименитства, в потоке поздравителей оказался Гораций Осипович Гинцбург, гессенский барон, действительный статский советник, купец первой гильдии и… бессменный глава еврейской общины Петербурга. Личность довольно примечательная и лояльная к власти. Достаточно сказать, что он выдал правительству во время турецкой войны беспроцентный займ в десять миллионов. У Черевина к нему не было претензий.

– Ваше Величество! Не осмелившись явиться с подарком, счастлив сообщить, что еврейская община Петербурга жаждет заказать у скульптора Марка Антокольского вашу статую. Вы к его работам отнеслись со всей благожелательностью, даже приобрели его «Ивана Грозного». Дозволен ли будет заказ вашего святого изображения?

– Заказывайте, – махнул я рукой. – Когда ждать?

– Сожалею, но вовсе не скоро. Нам еще предстоят долгие переговоры.

Забавно. Все по канону. Приходим в гости не с подарком, а его обещанием и уходим с тортом.

– Все еврейские общины родного отечества, – заливался соловьем барон, – не перестают молиться за ваше здоровье и возносят хвалу высшим силам, подарившим нам такого царя. Не только Освободителя, но и Защитника. Предотвращение погромов, охранение жизни и собственности моих единоверцев есть та милость, что наполняют наши сердца радостью и надеждой.

– Давай, Гораций Осипович, ближе к телу… тьфу… ближе к делу. Ты мне лучше объясни, как так получается? Я к вам со всею душой, а среди террористов одни «маны». Мне Игнатьев говорит: на каждого православного мирянина среди смутьянов по три жидовина. Врет, конечно, меньше, но суть от этого не меняется. Если дальше так пойдет, то и прав окажется. Что за дела? Приговор мой таков: или вы в своей общинке – от столицы до Одессы – наводите порядок и приструните молодежь, или я цепных псов с поводка спущу. И лежит тогда дорога твоим братьям в Палестину. Или в Америку, где вашего брата в рестораны не пускают и в квартирах в приличных районах отказывают. Перспектива ясна?

– Да что же нам делать? – всплеснул руками растерявшийся Гинцбург, совершенно растеряв присущую ему барственность. – В любом стаде паршивая овца найдется.

– А вы стадо? – нехорошо прищурился я. – Или крепко спаянное сообщество? Воровать у казны кагалом у вас хорошо выходит. Раз так, значит, и юнцов своих со взором горящим сможете в крепком кулаке удержать. А не сможете, дружбе конец! Услышал меня?

Побледневший Гинцбург не знал, что ответить. Не такого приема он ждал.

– Касаемо железных дорог… – неуверенно завел он разговор о самом с его точки зрения главном.

– В казну, – отрезал я. – За малую долю. Процентов двадцать дам. Тогда выпущу из тюрьмы фигурантов. И чтобы ноги их в России не было.

– Но суд…

– В Черевина стрелять – о присяжных не вспомнили. Так и у нас револьверы найдутся!

У барона от моих слов голова кругом. Взгляд унесся куда-то вдаль. Поди вспомнил, как из Испании евреев выгоняли без порток.

– Успокойся. Я драконовских законов не хочу. Консенсус с властью – это понятно?

– Понятно, государь.

– Вот и ступай и передай своим. Хотите в Империи жить под охраной закона, соблюдайте ее законы. А если нет, получите государственный беспредел. Я все сказал!

Униженный и раздавленный Гинцбург уполз из Зимнего зализывать душевные раны. Понес горестную весть родственникам банкиров. Что может быть ужаснее для еврея, выбившегося из низов, чем потеря капитала?

А чтобы до барона и его соотечественников дошло, что шутки кончились, наутро появился указ. Все ждали амнистий по случаю моего тезоименитства, а получили хук справа и апперкот слева.

Несколько губернаторов сняты с должности и заключены под арест на период следствия. Помимо протекции железнодорожному жулью сенатские ревизии выявили вопиющие случаи превышения власти.

Генерал Перовский, отец террористки Софьи, отправлен в деревню, лишившись всех постов и пенсий. То же случилось с генералом Тригони, с семьей тестя Желябова, сахарозаводчика, и многими другими. Одним словом, ЧСИР на минималках.

И в том же указе перечислены еврейские семьи, подлежащие высылке за пределы империи – за участие их отпрысков в гнуснейшем преступлении против помазанника божьего.

Отдельным пунктом шли известные всей России фамилии владельцев банков и железных дорог, армейских поставщиков и их подельников в генеральских погонах (великих князей я не решился трогать). Эти нелюди обвинялись в покушении на основы государства и создании противозаконных сообществ.

Их ждал суд Особого присутствия Правительствующего Сената, лишение всех чинов, наград и достоинств, полная конфискация имущества и ссылка в край, куда Макар телят не гонял. Если, конечно, адвокаты не отмажут, в чем я искренне сомневался. Черевин собрал и продолжал собирать убойную доказательную базу. Есть обоснованная надежда, что сведем на нет бюджетный дефицит будущего года. А всего-то лишь нужно проявить волю.

«Шутки кончились, решительность правительства в борьбе с казнокрадством превосходит самые смелые ожидания», – с восторгом заголосила пресса, тут же позабыв о политических жертвах «кровавого режима» и мучениках за святую свободу.

«Разложить наше ворье на чурбаках у кремлевской стены и голов прилюдно лишить», – неистовствовал Катков, ни на кого не оглядываясь.

Идея неплохая, но уж крайне радикальная. В Европах не поймут.

Я так устал от этой котовасии, что требовалась передышка.

Цесаревич тонко уловил этот момент и позвал меня в Гатчину на рыбалку, которую обожал больше охоты. Мы здорово сблизились за последние месяцы, и это приглашение, как лакмусовая бумажка, показало, что семейный кризис остался позади.

Эта страсть к рыбалке позже, уже в бытность Саши на престоле, подарила истории мем: «Когда царь ловит рыбу, Европа может подождать».

Но мало кто знал, что его подлинной страстью была не удочка, а лучение щуки. Этой забаве он отдавал себя всего без остатка, когда выпадала возможность. Выходил за полночь на лодке и бил острогой одну рыбу за другой до рассвета, умудряясь загарпунить до пятидесяти штук. Не только на гатчинских озерах, но в Дании, куда часто ездил.

Ночная гладь воды под светом звезд была похожа на черное зеркало. Парковый лес на берегах в темноте выглядел таинственно и незнакомо. Величавая тишина, еле-еле нарушаемая осторожным плеском весел и шорохом падающих листьев, дарила ощущение полного покоя.

Я поерзал на банке, устраиваясь поудобнее. Влажная прохлада норовила забраться под шинель, и термос с горячим чаем невольно притягивал глаз. Сентябрь как-никак. Но есть свой плюс. Вода не парила, оставалась прозрачной – то, что нужно для лучения щуки.

Вместе с егерем, который будет светить факелом, на носу лодки стоял Саша в фуражке, светлой тужурке и широких штанах, заправленных в сапоги, – он заодно демонстрировал мне придуманную им новую форму. Трехметровую острогу сын ласкал в ладонях так, как держат что-то особенно дорогое – так дети хватаются за любимую игрушку.

Ко мне лицом сидели на веслах Шереметев и еще один офицер, фамилии которого не запомнил. Адъютант Саши смотрел на меня странно. Словно порывался что-то сказать, сдерживаясь из последних сил.

Мне это не нравилось. Но страха не было. Спокойствия придавал сидевший за спиной мой телохранитель, поручик Домерщиков. Его я особо привечал – после того, как он с Юрьевичем в карте жизнью рисковал на Екатерининском канале и отстреливал бомбистов.

– Поджигай, – одними губами приказал сын.

Вспыхнул факел. Маленькое рукотворное солнце поплыло впереди лодки, притягивая рыбу на поверхность и ослепляя ее.

В мгновение все переменилось. Таинственная тихая красота ушла. Саша ударил в воду внезапно, как гитарист по струнам. Разрывая тишину и водную гладь. Выдернул острогу. На хитром лезвии билась огромная, как мне показалось, щука.

Ее ловко скинул с железа егерь. Что-то проделал – и сильное тело рыбины обмякло, прекратив трепыхаться.

Егерь, не тратя зря время, тут же склонился над водой, вытягивая факел вперед. Шереметев с напарником шевельнули веслами, и лодка скользнула дальше, чтобы вывести Сашу на новую добычу.

Еще удар.

Острога ворвалась в воду как игла швейной машинки.

Раз – и нырнула.

Вынырнула – новая добыча.

Еще и еще.

Саша работал как автомат, выглядывая малейшую тень. Он не рыбачил в прямом смысле этого слова, не расслаблялся. Напротив, мощное тело все время в работе – лучение требовало и ловкости, и немалой силы. Лопатки двигались, создавая затейливый рисунок борьбы с жертвой. Скрутился, распрямился. Выдернул. Подался вперед, вглядываясь в прозрачную воду.

Краткий проблеск стального наконечника, всплеск. Круги на воде. Трепыхание пойманной щуки. Блеск тусклого серебра чешуи в ярком золоте пылающего факела. Шлепок – туша не меньше килограммов пяти бьет в дно лодки. Резкий запах азарта. И легкий болотный аромат, усиливающийся по мере накопления добычи.

– Устал! – признался Саша через несколько часов. – Отдохнем или кто-нибудь меня сменит? Ты, папа, как?

– Лучше на берегу у костра посидим.

Лодка устремилась к берегу.

Граф Шереметев подал мне руку, чтобы помочь выбраться на берег.

– Ваше Величество, извиниться хотел. Кто же знал, что все так обернется, – пряча глаза, высказался с чувством.

– Ты о чем? – лукаво уточнил я.

– Мои необдуманные слова… Ваша решительность… Мы, все, кто воевал в Болгарии, недоедал, замерзал, терял подметки по вине еврейских концессионеров, не можем вам теперь не рукоплескать.

– За Варшавским и Грегером с компанией стояли русские генералы. Им протежировали русские чиновники, защищали русские адвокаты. И в число жуликов, между прочем, попал князь Дмитрий Оболенский, шталмейстер и глава царских конюшен. На сухарях проворовался.

– Но его же оправдал суд в 79-м, – с горечью отозвался Шереметев.

– Следствие возобновлено в свете вновь открывшихся обстоятельств.

Я обошел замершего графа, не став спрашивать, что его связывало с генералом Комаровым. Или намекать на его участие в вероятном заговоре. Он только что приоткрыл мне причины. Полагаю, его и других офицеров из окружения цесаревича бесила вседозволенность и безнаказанность армейского ворья, вот они и ударились в комплот. Ныне, когда причины ушли, он снова превратился в того, кем был – в здорового консерватора. Да, есть и такие. Кто понимает важность перемен при условии сохранения крепких начал и твердого курса, но против бесшабашных реформ и политических вихляний.

Саша ждал меня у набиравшего силу маленького костерка. В стороне суетился егерь, разжигая костер побольше, чтобы сварить уху. Рыбы у нас, спасибо Саше, завались.

Я уселся в приготовленное раскладное кресло.

– Чудесно здесь. Покой. Тишина. Воздух пахнет прелой листвой. Спасибо, что вытащил, – искренне поблагодарил сына.

– Папа! Хотел поговорить. Твой новый вектор государственной реформы. Мне он импонирует. Земский собор. Это так по-русски, что бы ни говорил Победоносцев.

– Все не угомонится, старая перечница?

– Он младше тебя на девять лет! – рассмеялся сын.

– Есть такие люди, кто до срока стареет душой. А есть такие, кто считает себя вечно молодым. И не бережет здоровье. Пообещай мне, что будешь слушать врачей, а не отмахиваться, когда припрет.

– Смотри, – сын вытащил серебряную монету и, не сильно напрягаясь, согнул ее пальцами. – Я дуб крепкий, меня ветерком не сдуть.

– Ох, Саша, Саша! Здоровье – это такая ценность, которую потерять гораздо легче, чем кажется. Просто пообещай.

– Хорошо, – набычился сын.

– Эх ты, «бычок», – улыбнулся я и дружески похлопал его по плечу.

Он не обиделся. Мы поймали ту редкую минуту, когда все просто и ясно. Когда отец и сын чувствует себя не только родственниками, но добрыми друзьями.

Я вздохнул.

– Что, папа, не так?

– Не уверен, что обрадуешься, если объясню.

– Ты о чем?

– Я скучаю по младшим детям.

– Хочешь снова жить с Катишь? – в голосе сына чувствовалось напряжение.

– Ни то чтобы жить… Навещать. Ты же не будешь против? Вот как скажешь, так и сделаю. Мне куда важнее собственных желаний наше единство.

Александр неожиданно сдался:

– Как мужчина, тебя понимаю. И сочувствую твоему одиночеству. Не могу тебе мешать. Тем более год траура по маме прошел…

– В свет Катю не потяну, – тут же пообещал я. – В ноябре на празднике Георгиевских кавалеров царствующий дом будешь представлять ты вместе с Минни. Сошлюсь на болезнь.

Сын удивлённо на меня посмотрел. Александра II не без оснований подозревали в ревности к власти, а тут такое предложение! Ежегодное чествование 27 ноября георгиевских кавалеров считалось один из важнейших государственных мероприятий.

– Ты так изменился! Скажу честно: таким ты мне нравишься больше.

– Вот и чудно. Нам с тобой нужно быть едиными, как никогда. Предстоит ожесточенная борьба.

– Ты о чем?

– О декабрьской сессии Государственного совета, на котором будут приняты или отвергнуты Земский собор и правительственная программа решения крестьянского вопроса. Это будет судьбоносное заседание.

Глава 21

В царствование Александра II император нередко утверждал законопроекты, минуя обсуждение в Государственном Совете. Однако я не решился нарушать законный порядок в столь сложном случае, как новая правительственная программа реформ и введение нового органа в структуру государственного управления.

Понимал, и то, что со стороны сенаторов возможны серьезные возражения против вносимых министрами проектов, существенные изменения или полный отказ. Если мнения разделятся, у меня было право утвердить точку зрения меньшинства. Опять же злоупотреблять им не желательно. Хотелось обставить все четко.

Пришлось покрутиться. На это ушла вся осень.

По вторникам, рано утром, мне доставлялись мемории Государственного совета. Их требовалось прочесть и одобрить тем же днем, если объем документа не превышал 80 листов. Если больше, то следующим утром.

Подавал их государственный секретарь Егор Абрамович Перетц. Этот чиновник – сама усидчивость. Но вид имел непредставительный – невысокий, худощавый, с тонкими чертами лица, которые портили нелепые бакенбарды, превращавшие его в подобие мартышки. Однако он мне на многое раскрыл глаза, заранее предсказав немалые сложности.

– Может, придать заседанию публичность? – предложил я.

Перетц меня отговорил:

– Уроним авторитет высокого собрания, его образ компетентного, почти античного собрания мудрецов.

Он знал, о чем говорил. В задачу госсекретаря входило «отполировать» мемории Госсовета, придать им иллюзию безупречности. Бледный вид сенаторов, скудость мысли и неумение ее выразить – вот что могло открыться широкой публики. А также явное нежелание поступаться своим монопольным положением. На меры борьбы с крестьянской разрухой Госсовету по большому счету плевать, а вот Земский собор – это явная угроза.

Ну, я тоже не лыком шит. Необходимый кворум, 66 человек в красных сенаторских мундирах с золотым шитьем – не бог весть какая цифра. Подобрать к большинству ключик не так уж сложно. Кому-то достаточно пообещать опубликовать книгу за казенный счет, кому-то – устроить родственника на хлебное место, кому-то срочно понадобились деньги. Обрабатывали сенаторов Лорис и Игнатьев, став на время ситуативными союзниками.

Перетц подсказал еще один ход. Обычно члены Совета видели императора исключительно на торжественных заседаниях. Мое присутствие в зале и понимание, чего лично я хочу, окажет решающее влияние – «придаст жизни», по его определению. Как-никак все приносили присягу «верно и нелицемерно служить, и во всём повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови, и все к высокому Его Императорского Величества самодержавству». Вот пусть и повинуются.

Заседания проходили в Большой Белой столовой Мраморного дворца. В этот раз решили собраться 1-го декабря, практически сразу после торжественного приема в честь георгиевских кавалеров в Зимнем. Цесаревич на нем неплохо поработал, в смысле обработал особо неуступчивых. Результат его усилий налицо – больше половины членов Госсовета прибыли на сессию, хотя для кворума достаточно трети.

Сквозь щелку в двери мог наблюдать сборище наших титанов мысли, топтавшихся вокруг столов, расставленных в два круга – большом и малом.

Шептались о разном. О моей встрече с братом Николаем, на которой я не подал ему руки. Что акции Лориса высоки, а Игнатьева – еще выше, и что оба ловкачи и фокусники. О замене казни народовольцам бессрочной каторгой. Об отставках друзей и падениях врагов. Лишь одно старательно обходили стороной – мое согласие не распространять на сенаторов подачу декларации о доходах.

Пришлось бросить и такую подачку забронзовевшим сенаторам. В противном случае существовал риск, что заседание завершится полным фиаско, несмотря на мощную подготовку.

– Его императорское величество Александр Второй! – громко объявил Перетц.

Вошел. Огляделся.

Красиво. Стены украшали многочисленные барельефы из матовой фарфоровой массы. Но еще прекраснее выглядел наборный паркет работы Ринальди.

Правда, общий вид портили склонившиеся передо мной лысины и плеши, помятые старческие лица и редкие злые взгляды. Особо ненавидящий – от Победоносцева. Сенатор назначался пожизненно, но была лазейка отправить его в почетную отставку, переведя его в «неприсутствующие». Не стал злоупотреблять этим правом с Константином Петровичем. Из-за цесаревича. Ждал от него неприятностей, был к ним готов.

Я подошел к возглавлявшему Совет великому князю Константину Николаевичу и подал ему руку. Он обнял меня, ответил ему тем же. Потом обнялся с Михаилом Николаевичем. Поздоровался с собравшимися. Обратил внимание на приглашенных на заседание «сведущих людей», стоявших рядом с чиновником канцелярии, который вел журнал заседания.

– Садитесь господа! – предложил, пройдя на свое место, прямо напротив кафедры для выступающих.

Костя, с некоторою расстановкой и чрезвычайно взволнованным голосом, объявил:

– Начинаем заседание!

Он не выглядел слишком довольным. Идея Земского собора не находила отклика в его душе. Брат бредил парламентским образом правления, очень близко к сердцу принял неудачу с подготовительными комиссиями. Теперь ему пришлось, наступив на горло своей песне, вести Совет и так направить обсуждение, чтобы сгладить острые углы в нужном ключе.

К кафедре вышел граф Лорис.

– Правительство проделало большую работу, дабы дознать желания, нужды и состояние населения разных губерний. И вот, к чему мы пришли.

Он принялся зачитывать проект решения «о мерах к облегчению крестьянского хозяйства», одобренный проведенными ранее Особым совещанием и Советом министров. Перечислил основные пункты: скорейший выкуп временнообязанных с дисконтом в 20 процентов; поэтапное снижение выкупных платежей с тем расчетом, чтобы крестьянство освободилось от них уже через пятнадцать лет; отмена круговой поруки и разрешение выхода с землей из крестьянской общины; отмена стеснений на отлучку из общества, беспрепятственная выдача крестьянам паспортов; льготные условия аренды казенных земель; меры помощи в получении кредита, включая учреждение Крестьянского банка; госзапасы на случай неурожая; создание при министерстве госимущества Департамента переселения и наделение его специальным фондом.

Все это в совокупности являлась продуктом самых радикальных предложений от МВД. Мне хотелось куда большего, но вынужденно уступил. Бунге бился за каждый пункт так яростно, что пришлось довольствоваться малым. И тем, что нам по карману.

Да-да, все предлагаемые меры требовали денег, еще денег и еще раз денег. А их у нас было мало. Одна надежда на рост торговли зерном, золотодобычи в Сибири и нефтедобычи в Баку. Поучаствовать в золотой или алмазной лихорадке в южной Африке и за счет этого двигать страну вперед – это оставлю фантастам из моей прошлой жизни. Нереальная затея, чреватая войной с Англией.

– Будем обсуждать проект графа Лорис-Меликова или проведем общие дебаты по двум докладам? – уточнил у Собрания великий князь Константин.

– В совокупности, – тут же отозвался проинструктированный брат Михаил.

Его поддержали заранее назначенные сенаторы из числа самых лояльных.

– Слово предоставляется министру государственных имуществ Николаю Павловичу Игнатьеву.

Раздельное выступление министров – это тоже компромисс. Так договорились Лорис и Игнатьев.

Торжествующий Николай Павлович вышел на трибуну. Настал его звездный час.

– Еще недавно любая мысль об изменении существующего строя могла показать уступкой, отступлением перед мятежным натиском. Ныне никто не может утверждать, что правительство испугалось угроз социально-революционной партии, что оно идет на поводу у бомбистов, – глаза присутствующих невольно покосились на окна зала, за которыми виднелась Петропавловка с ее казематами и заключенными. – Наше общество наконец-то прозрело и теперь видит в крамольниках тех, кем они являются на деле – убийцами, властолюбцами и честолюбцами, жаждущими всеобщего признания. Пришла пора двигаться дальше и поставить диалог власти и общества на твердые основания.

Он изложил основные тезисы насчет Земского собора.

Великое собрание представителей земли русской, включая Госсовет в полном составе, высшее духовенство, выборных от земств и городов и большое число избранников от крестьянства. Оно должно утвердить программу правительства – не только в аграрном вопросе, но и реформы местного управления. Собрать его предлагалось в следующем году, в основном здании Храма Христа Спасителя в Москве, для чего предлагалось ускорить завершение строительства собора.

Как и ожидалось, первым для участия в дебатах выскочил Победоносцев. «Человек в футляре» выскочил из своего футляра. Лицо раскраснелось, руки стиснули кафедру, словно хотели ее разломать.

– Если воля и распоряжения перейдут от правительства на какое бы то ни было народное собрание, это будет революция, гибель правительства и гибель России! – закричал он на весь зал.

– Спокойнее, Константин Петрович, – воззвал к нему председатель.

– Не нужно нас пугать, мы не из пугливых. В этом зале собрались люди твердых убеждений и характера, – накинулся я на Победоносцева, не дав ему продолжить. – Ты слышишь плохо, милостивый государь? Или читать разучился? Ты откуда взял про передачу «воли и распоряжений»? Утвердить программу – не значит ее обсуждать и тем более критиковать.

– Но зачем нам нужны отжившие политические формы двухсотлетней давности? – позволил себя вступить со мной в спор этот ретроград.

– Пустая риторика! Аргументируй! Что конкретно плохого в Земском соборе?

– Когда известного преступника Нечаева, по произнесении над ним приговора, выводили жандармы из залы судебного заседания, он кричал неистово: «Земский собор, Земский собор!».

– И что? Это довод? Если завтра кто-нибудь на суде скажет «Люблю собак!», мы все дружно от них откажемся?

Зал оглушительно расхохотался, заставив Победоносцева разъяриться еще больше.

– Нельзя механически переносить в современность политические институты, которые исторически сложились в других условиях. Земский собор XVII века был продуктом иной эпохи, иного уровня единства общества.

Я ответил ему доводом славянофилов:

– Соборы допетровской Руси не только не ограничивали, но усиливали и возвеличивали царскую власть. Нет у нас времени выслушивать пустые доводы и моральные нотации. Мы уважаем всякое мнение, но только добросовестное, а не сводящееся к игре в слова. Старое плохо, потому что оно старое – такое никого убедить не может. Если у тебя по существу нет ничего, то лучше сядь на место.