Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 216 страниц)

Алина Углицкая, Елизавета Слободянская
Ненужная княгиня

1.

Первое, что я почувствовала – это запах. Сладковатый, удушливый аромат расплавленного пчелиного воска и дорогих духов с приторной ноткой увядающих роз. Тот самый запах, что кружил мне голову перед тем, как мир поглотила тьма.

Он ударил в ноздри, заставив вздрогнуть, потом поморщиться и попытаться сесть. Но тело не слушалось, было ватным и чужим. Веки казались свинцовыми, а руки и ноги – ледяными.

"Неужели инсульт? – мелькнуло в затуманенном сознании. – Или инфаркт? Только этого не хватало!"

– Кажется, очнулась! – встревоженный, полный слез женский голос прозвучал совсем рядом. – Вон перо-то трепещет! Барыня, откройте глазоньки, а то барин с нас шкуру спустит!

Барыня? Хм, что-то новенькое. Так меня еще не называли.

Я с трудом приподняла веки.

Сквозь щель между ресницами проплыло бесформенное пятно – лицо в белом чепце. Еще одно, затем другое, постарше и более строгое, с гладко зачесанными темными волосами. И свечи. Много свечей. Их свет резал глаза, отражаясь в золоченых рамах на стенах, в хрустале люстры где-то наверху.

В камине трещал огонь. За странным окном, собранным из небольших квадратов, падал крупный, мохнатый снег.

Снег? В июле? Московская погода, конечно, чудит, но не настолько.

– Где я? – прохрипела чуть слышно. – Что случилось? Экскурсия... Третьяковка...

– Ой, барыня, кажись, бредит! – ойкнула молоденькая девушка в чепце и зажала ладонями рот.

– Типун тебе на язык, Пронька! – та, что постарше, перетянула ее льняным полотенцем, которое все это время теребила в руках. – Не видишь, барыне и так худо? Лучше уксус для обтирания принеси!

Проня тут же исчезла из поля зрения. Где-то хлопнула дверь, а я моргнула, надеясь, что вижу сон. Потому что взгляд упирался в знакомый портрет.

Память тут же навалилась обрывками. Прохлада залов, приглушенные шаги, монотонный голос гида... «Ранее приписывалось кисти Кристины Робертсон... художник неизвестен... тайный поклонник... княгиня Мария Барятинская... умерла в двадцать четыре года...»

Это была она. «Девушка с цветами в волосах». Портрет висел на стене в тонкой изящной раме. Нежные акварельные щеки, живые, пронзительные глаза, в которых плескалась целая вечность, черные брови. Только краски еще не потускнели от времени, не потрескались, а волосы на портрете были золотисто-пшеничного цвета...

Но тогда, в Третьяковке, они были темными!

В висках у меня вновь застучало, сердце сжалось острой болью, воздуха стало катастрофически не хватать. Я вдруг вспомнила, как мне померещилось (конечно же, померещилось!) что девушка на холсте тяжело вздохнула. Всего на миг мой взгляд встретился со взглядом княгини, а затем... пол ушел из-под ног.

И вот теперь – этот сладкий удушливый воздух, чужая постель и лица, склонившиеся надо мной с беспокойством.

– Слава Богу, ваша светлость! – вторая девушка в чепце, не скрывая облегчения, поднесла к моим губам фарфоровую чашку. – Вы нас так напугали, миленькая наша госпожа! Я всего на минуточку отвлеклась, а вы уже тут лежите вся бледная, ручки вытянули и не дышите. Пейте, вам полегчает...

"Ваша светлость"? От этого титула стало не по себе.

Я машинально отпила глоток. Вода оказалась неприятно-теплой, отдавала горечью и запахом анисовых капель.

– Что это? – просипела, отталкивая чашку.

В горле саднило, каждый глоток давался с трудом, а голос и вовсе казался чужим.

– Так отвар, который доктор прописал от вашей немочи. Вот, еще капли тут...

– Грунья, не суетись, – с сильным акцентом сказала пожилая женщина в темном, и горничная тут же отпрянула, сделав испуганное лицо. – Позволь княгине... дать воздух!

– А что... что со мной было? – мне все еще казалось, что я сплю.

– Известное дело, – женщина в темном поджала губы. – Обычное женское недомогание! Грунья, – она обернулась к горничной, – доложи князю, что его супруга пришла в чувство. И пусть доктора больше не беспокоят.

"Княгиня. Супруга. Князь."

Слова обрушивались, будто камни. Я медленно, с нарастающим страхом, повернула голову к зеркалу на столике.

Из темной глубины стекла на меня смотрела знакомая незнакомка. Бледное, как фарфор, лицо с огромными испуганными глазами. Пшеничные волосы, выбившиеся из сложной прически и прилипшие ко лбу от пота. Легкая ночная сорочка с кружевным воротником.

Это была я. И не я. Помолодевшая на сорок лет, похудевшая...

На меня смотрела та самая молодая княгиня с портрета. Блондинка с черными бровями и глубоким сапфировым взглядом.

Ледяная волна ужаса накатила изнутри, сжимая горло. Я вскрикнула, но из горла вырвался лишь хриплый, бессильный звук. Это кошмар. Галлюцинация. Мне надо проснуться. Сейчас же!

Резко отшвырнув одеяло, я попыталась встать, спустить ноги с высокого ложа, подбежать к зеркалу, разбить его, чтобы увидеть за ним свое настоящее отражение. Но ноги не слушались, подкосились, и я грузно рухнула на ковер, успев зацепить и опрокинуть ночной столик.

Раздался звон разбитого стекла. Еще резче запахло розами и приторными духами.

В комнате поднялась суматоха. За дверью топали тяжелые шаги.

– Держите синьору, на помощь! – кричала пожилая женщина.

Но я почти не слышала. Я сидела на полу среди осколков и обрывков чужих кружев, судорожно хватая ртом тот самый, сладкий и удушливый, воздух чужого времени. И не могла оторвать взгляд от портрета на стене.

– Какое... какое сегодня число? – голос дрожал.

– Двадцатое января.

– А год?

На лице горничной появился неподдельный испуг:

– Так 1843 от рождества Христова...

Истина накрыла меня как пыльное одеяло. Перед глазами поплыли цветные круги.

– Не может быть... – с трудом прошептали губы.

Но в глубине души я уже знала, что может.

Потому что девушка на портрете и в зеркале была моей тезкой, Марией Барятинской. И сегодня она умерла.

2.

На шум сбежались горничные и лакеи – осколки собрали, ковер вынесли, меня безвольную перенесли на софу, пока шустрая Груня меняла постель.

Я даже не сопротивлялась, пребывая в некой прострации. Краем мысли отметила, что пышная перина, на которой лежала до этого, вымокла и очень неприятно пахнет. Чопорная дама в черном, нервно поглядывая на меня, приказала вынести и сжечь все, кроме самой кровати. А потом еще и доски основания изучила с нездоровым вниманием. Будто что-то искала.

– Говорят, если сжечь постель больного, вместе с ней можно сжечь болезнь, – бормотала Груша, сворачивая в плотный ком простыни и наволочки с кружевной отделкой. – Только жалко-то как! Кружева-то какие! А прошвы! А перинка наша, из Москвы! Подушки пуховые!

– Грунья! – прикрикнула на нее старшая.

Я наблюдала за всем этим цирком с равнодушием смертельно уставшего человека. Шок и слабость придавили меня настолько, что я не сразу обратила внимание, что старшая служанка (или кто она там) ведет себя странно. Суетится и нервничает, словно боится.

Но чего ей бояться?

Мысли в голове ворочались тяжело. Виски будто сдавил металлический обруч. Да еще эта дама с акцентом, казалось, нарочно мешает мне думать и устраивает суету.

Я почувствовала к ней неприязнь. Почему? Та ведь заботилась обо мне. Вот и ночной горшок приказала заменить, а таз для умывания и кувшин подать свежие. Поднос с остатками еды вынесли в первую очередь.

– Готово, ваша светлость! – Груша поклонилась, – можете в постель укладываться!

Возражать желания не было. Я чувствовала слабость и липкий холодный пот на всем теле и потому позволила уложить себя на свежезастеленную кровать, как куклу со стеклянными глазами. Руки служанки были твердыми и властными, не оставлявшими выбора. Перина, хоть и новая, источала незнакомый, чуждый запах сушеных трав. Здесь все пахло этими травами. А еще воском и долгой болезнью.

«Италия. Зима. Через восемнадцать месяцев после свадьбы...» – слова гида отбивали в висках мрачную, безнадежную дробь.

Я как заведенная поднесла руку к глазам. Пальцы были такими тонкими, что почти светились. Бледная кожа с голубыми прожилками вен казалась пергаментной. Но это была чужая рука.

“Я просто сплю, – воспаленный мозг нашел объяснение. – Да, это сон”. Немного странный и пугающе реалистичный, но сон – и никак иначе.

Разум, забитый в угол, цеплялся за это с исступлением утопающего.

Я с силой зажмурилась, пытаясь проснуться. Ощутить запах книжной пыли из хранилища, в котором работала долгие годы, услышать сдержанный гул метро, увидеть тусклый свет телефонного экрана...

Сжала пальцами виски, глубоко вдохнула, выдохнула и попыталась представить себя в музее.

Экскурсия, девушка с цветами в волосах, трогательная история юной княгини, ставшей жертвой загадочной смерти...

Но когда открыла глаза – комната не изменилась. Все так же щека чувствовала гладкость шелка, все так же на тело давило тяжелое пуховое одеяло, все так же дурманил разум приторный запах воска и роз.

– Окно, – прошептала я, с трудом размыкая губы. – Откройте окно, дышать нечем.

Мне отчаянно захотелось вдохнуть свежий воздух. Может, тогда прояснится сознание?

Горничная сделала неуверенный шаг в сторону штор, но ей наперерез бросилась дама в темном:

– Ваша светлость! – завопила с акцентом. – Нельзя окно! Зима! Вы заболеешь!

Она даже руки раскинула, словно собиралась своим худым телом перекрыть доступ к окнам дородной Груше.

– Так барыня уже больна, – служанка растерянно замерла.

– Доктор сказать, воздух с улиц опасен. Ты, – дама невежливо ткнула в Груню костлявым пальцем, – слушаться доктор!

Ее прервал звук открываемой двери.

Вернулась Проня – вторая служанка – неся в одной руке склянку с рубиновой жидкостью, вероятно, тот самый “уксус для обтираний”, а в другой – стопку льняных полотенец. Теперь я смогла ее рассмотреть. Грудастая, розовощекая, полнотелая девица с толстой русой косой, змеющейся до поясницы – настоящая кровь с молоком.

– Вот так, барыня, сейчас мы вас освежим, – ласково склонилась надо мной Груня, закрывая обзор. – И сразу полегчает, вот увидите.

Проня капнула уксусу из склянки в медный таз, развела водой, окунула тряпицу. По комнате поплыл резкий винный запах.

Значит, и правда уксус, только виноградный.

Я с облегчением закрыла глаза, когда ко лбу прикоснулась прохладная влажная тряпица. Все это время я даже не чувствовала, что меня лихорадит.

Но затем горло сжал спазм.

Княгиня с портрета долго болела, но умерла в одночасье, сгорела всего за несколько часов от таинственной хвори, которой врачи того времени так и не нашли объяснений.

“Это была не случайная смерть, – пришло осознание, и липкий страх заполнил внутренности черной смолой, – не случайная...”

– Меня отравили, – прохрипела я, пытаясь подняться. – Позовите врача!

– Что вы, барыня, лежите-лежите, – Груня с легким нажимом уложила меня обратно. И сокрушенно вздохнула: – Ох, верно, бред опять начинается...

– Я не брежу, – сквозь шок и непонимание пробились раздраженные нотки. – Я в своем уме!

Правда, в этом я сама сомневалась.

– Ваша светлость, может, укропной водицы? Или спирту муравьиного? – с сочувствием пробасила Проня.

Но я лишь замотала головой, зарываясь щекой в прохладную, накрахмаленную подушку. Мне было противно любое прикосновение, противна эта забота. Все здесь дышало потенциальной угрозой. Эта вода. Эта еда. Эта комната. Эта женщина в черном, чей пристальный, изучающий взгляд я чувствовала даже сквозь сжатые веки.

Я поняла, что оказалась в ловушке. В ловушке красивого, молодого, но чужого и слабого тела, оказавшегося за шаг до черты, за которой лишь пустота.

И что теперь с этим делать?

3.

В тот день я пролежала в постели до вечера, медленно проходя все стадии принятия – от отрицания до смирения. Безропотно ела водянистую кашу, которой меня с ложечки кормила Груня, пила пахнущий ромашкой и медом чай. Слушала басистые причитания Прони. Только от порошков, которые принесла мадам, отказалась. Хотя та и пыталась настаивать:

– Это лекарства от доктора Кнофф! От вашей немочи!

Сил спорить с ней не было. Но неожиданно на выручку пришла Груня:

– Так вы же сказали, нет у барыни немочи. Женское недомогание – да и только. Зачем ей порошки? Это она от порошков и сомлела. Жулик ваш доктор!

Дама недовольно поджала губы и замолчала.

Я вновь повернула голову к портрету на стене. Попросила:

– Можно придвинуть его ко мне?

– Так он же вам не особо нравился? – удивились служанки.

– Хочу посмотреть...

Объяснить свое навязчивое желание я не могла. Но странный, пугающий сон не заканчивался, и как бы я ни отрицала действительность, я действительно стала другим человеком. Об этом недвусмысленно говорило отражение в зеркале.

Пришел лакей, дородный детина. Под брюзжание дамы в темном, снял со стены портрет, установил на туалетном столике, оперев раму на зеркало. Я вгляделась в глаза нарисованной княгини, мысленно спрашивая: зачем это все?

Княгиня молчала.

Но чем темнее становилось за окном, тем четче звучал в моей голове голос гида, и тем яснее становилось сознание. Я разглядывала портрет, освещенный трепещущим фитилем, и вспоминала...

Вспоминала чужую... нет, теперь уже свою жизнь, оборвавшуюся так внезапно. Что случилось со мной в Третьяковке – даже не думала. Это было неинтересно. В той жизни у одинокой старой девы, закопавшей себя в музейных архивах, не осталось ничего, о чем стоило бы жалеть. И никого. Разве что уличный кот, которого я иногда подкармливала. Но о нем позаботятся соседи.

Зато в новой жизни я могла начать все сначала. Недаром ведь знала эпоху как свои десять пальцев и почти сорок лет проработала искусствоведом при Эрмитаже. Может, это судьба дала второй шанс?

Я так и уснула с улыбкой, до последнего не отводя взгляд от портрета.

А утром меня разбудили громкие голоса. Речь была чужой, иностранной. Спросонья, еще не понимая, где нахожусь, я машинально прислушалась и разобрала слова:

– Джотто, пакостник мелкий, а ну иди сюда! – темпераментно кричала какая-то женщина.

– Лусия, что ты надрываешься? – лениво поинтересовалась другая.

Удивленная, я выбралась из кровати и, немного покачиваясь от слабости, подошла к окну. Дернула раму. Та легко поддалась, и в комнату тут же потянуло холодком, запахом мокрого снега и фруктов.

Внизу проходила узкая улочка, стиснутая с двух сторон каменными домами. Но говоривших не было видно.

– Этот несносный мальчишка опрокинул корзину яиц, синьора! – отвечал первый голос.

– О, мать Божия! Задай ему хворостиной, поганцу такому!

Сквозь призму понимания прорвалось звучание. Говорили певуче, плавно, по-итальянски? Видимо, да! А вот и русский:

– Федор! Федор! Поди-ка сюды, неслух! Воды на кухню отнеси, согрелась уже!

– Синьорина, белла!

– Пошел отсюда! Макаронник!

Похоже, дом просыпался. Я услышала звук, напомнивший скрип телеги, затем – ржание лошадей.

Ночь закончилась, а я все еще здесь. Значит, вчера мне ничего не приснилось.

Отступив от окна, глянула на портрет и вздохнула.

«Что ж, княгиня Барятинская, видимо, мне жить вашу жизнь. Только сначала придется выяснить, кто и за что вас убил!»

С этими мыслями я приступила к гимнастике. Попаданство – попаданством, а о полезных привычках забывать не следует, даже если судьба дала тебе новое тело.

Служанка, вошедшая заменить свечи, застала меня за этим занятием, заверещала испуганно и выскочила за дверь.

– Барыня! Барыня наша сошли с ума! – донеслись истошные крики.

– Стучать надо! – пробурчала я, с позабытой легкостью возвращаясь из позы собаки в исходное положение.

Увидев замершую в дверях, бледную лицом Груню, деловито осведомилась:

– Горячая вода в доме есть?

Княгиня я тут или кто? Пора брать власть в свои руки.

– А вам зачем, барыня? – испуганным шепотом спросила горничная.

– Помыться хочу.

– Так нельзя же... синьора Чиччола говорит, заболеете...

– Кто здесь хозяйка? – я смерила девицу тяжелым взглядом: – Я или эта Чиччола?

За спиной Груни уже толпились смущенные слуги, привлеченные шумом.

– Вы... – еще тише сказала она.

– Значит, забудь все, что тебе говорили до этой минуты, – отрезала я, припоминая обычаи. И удивилась, как естественно звучит мой голос, будто всю жизнь только и делала, что отдавала приказы. – Слушай то, что я говорю. Поняла?

Горничная с задержкой кивнула. Переступила с ноги на ногу и снова застыла, будто ожидая, что барыня передумает блажить.

Барыня не передумала.

– Шевелись, Груня, а то найду другую горничную, порасторопнее, – пригрозила я, добавив в голос властных ноток.

Выяснять, почему княгине прислуживает простоватая Груня, а не французская горничная, не стала. Не до этого сейчас. Помыться бы хорошенько, смыть с себя пот и неприятные запахи, волосы вычесать и заплести, в чистое переодеться – тогда можно и задуматься над всем происходящим.

А пока захлопнула дверь перед носом у любопытной толпы и продолжила заниматься.

Новое тело было слабым, но гибким. И в нем, в отличие от моего пожившего и повидавшего всякое тела, не было ни артрита, ни радикулита, зато был огромный потенциал.

Я заканчивала очередную асану, когда дверь вновь открылась.

4.

На этот раз в спальню явились лакеи с небольшой фаянсовой лоханью, похожей на овальный таз. Бросая в мою сторону любопытные взгляды, установили лохань у огня.

Я мысленно хмыкнула: похоже, весть о сумасшествии «барыни» уже разлетелась среди слуг. А впрочем, это и к лучшему. Будет чем оправдать небольшую потерю памяти.

Груня тоже пришла, проследила, чтобы дров в камин подложили.

Под присмотром горничной лакеи наполнили лохань сначала холодной водой, а потом долили горячей. Оно и понятно, фаянс – не фарфор. От кипятка может треснуть. А вот чуть охладить – и уже все в порядке!

– Вода готова, ба... госпожа! – замялась горничная. – Шкатулку с мыльными принадлежностями принести? Только я не ведаю, чего Фредерика-то ваша в воду клала!

Вот оно, началось...

Я перевела на нее выжидательный взгляд:

– Фредерика? Груня, у меня от слабости все еще в голове мутится. Напомни, кто такая Фредерика?

– Так камеристка ваша! Француженка, царство ей Небесное! – служанка истово перекрестилась.

Я кивнула. Значит, камеристка-француженка у княгини все же была, но скончалась.

В глубине души что-то царапнуло.

– Она тоже болела?

– Неужто вы и это забыли? Телега сбила ее на площади. Лошади понесли.

– Давно?

– Да вот, две недели назад, аккурат как вам стало хуже...

Совпадение? Может быть...

Однако думать об этом сейчас не хотелось. Хотелось быстрее забраться в горячую воду, пока та не остыла.

– Ладно, неси шкатулку, – распорядилась я, обращаясь к служанке. – Сама решу, что положить...

Шкатулку Груня принесла быстро, видно, помогала камеристке или даже училась у нее. Я поставила тяжелый ящичек на колени, открыла.

Так-так... В коробке явно не хватало... чего-то. Несколько ячеек оказались пусты.

– Груня, а ты не помнишь, что тут было? – спросила, легонько проводя рукой по пустым ячейкам.

– Как же не помнить, розовое масло для тела в кувшинчике было, вам его баронесса фон Шталлер подарила, – затараторила Груня. – Чуете, все еще им в комнате пахнет? Такое духовитое, такое сладкое! Это Чиччола велела его на подушки вам капать, когда вы задыхаться начали. Мол, от грудной жабы и чахотки поможет.

Я поморщилась, сообразив, что сильнее всего пахло розами от кровати.

– Погоди, а Чиччола у нас это кто?

– Известно кто, старшая горничная, – Груня опустила ресницы, будто хотела скрыть от меня свои мысли. – Это она тут всем заправляет.

В памяти всплыла вчерашняя дама с резким акцентом.

– А баронесса фон Шталлер кто?

Расспрашивать Груню было опасно, она же простая, как три копейки. Но выбора не было. Оставалось только надеяться, что горничная предана своей хозяйке всей душой.

– Вдова барона фон Шталлера, вхожа в ваш дом. Давеча вот рождественский бал давала, у нее, говорят, весь цвет собирается. Только...

Она замялась, вынуждая меня с удивлением присмотреться.

– Только что, Груня? – как можно ласковее спросила ее.

– Вы уж простите, ба... княгинюшка, можете меня даже высечь, но я скажу все, как есть. Нехорошо это, не по-христиански, что вы тут хворая лежите, а барин наш, князь Михаил, у этой вдовицы все праздники празднует.

Лицо горничной покрылось пятнами, руки, которыми она теребила край фартука, тряслись, губы дрожали. Неужели и вправду боялась, что высекую? И я понимала, что должна строго одернуть ее, потому что недозволенно слугам лезть в личную жизнь господ, да еще советы давать. Однако...

Однако ее слова оставили неприятный осадок.

– А здесь? – заставила себя вернуться к шкатулке.

– Тут мыло лежало.

– Тоже баронесса подарила? – спросила я с легкой усмешкой.

– Она самая. Смеялась все и говорила, что кожа от него станет белой, как молоко!

«И холодной», – пронеслось в голове.

Я ее еще не видела, эту баронессу, но она уже мне не нравилась – женщина, принимающая у себя чужого супруга, когда его жена лежит больная.

Открыв круглую каменную баночку с изящной резьбой на крышке, я втянула носом тонкий запах цитруса и кардамона, но сама баночка оказалась пуста.

– А здесь мел толченый с жемчугом был, зубы чистить, – подсказала Груня, глядя, как я принюхиваюсь, и растерянно добавила: – Не ведаю, куда девалось все, княгинюшка, вроде полная еще баночка была...

– Дай угадаю. Тоже подарок баронессы?

– Он самый! – подтвердила служанка.

Я призадумалась.

Уж не в этих ли подарках был яд, от которого вчера умерла княгиня Барятинская? Может, потому и нервничала Чичола, что следы заметала? И подарки баронессы из мыльного набора не случайно пропали...

Мыться тем, что осталось, было опасно. А вдруг и там неприятный сюрприз?

– Груня, а какие-то травы на кухне есть? – спросила, решительно захлопывая шкатулку. – Ромашка, крапива, лопух?

– Этих нет, – расстроенно вздохнула горничная, – иноземщина. Вот корочек апельсиновых тут много. Перцу всякого. Душица есть, только странная какая-то.

– Вот, неси душицу, полынь, если найдешь, да мыло простое захвати. Мне срочно помыться надо!

Служанка бросила на меня перепуганный взгляд, но птичкой слетала на кухню и притащила все, что нашла.

А я отругала себя за язык: надо думать, что говорю! Не забывать, в каком я столетии.

На дно лохани быстро положили мяту, душицу, еще какие-то пряные травки, и я со стоном наслаждения опустилась в горячую воду. Намыливалась трижды! И трижды Груня обливала меня теплой водой и счерпывала после грязную пену, приговаривая:

– Вот так, княгинюшка, смертный дух с вас смоем. А то уже кроме меня никто и не верил, что вы очнетесь.

– А что со мной было, Груня? – я делала вид, что все еще слаба и ничего не помню.

Хотя на самом деле моих знаний было достаточно, чтобы сделать невеселые выводы.