Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 216 страниц)

24.

На слегка потертом листе красовались четкие строки с резкими удлиненными линиями. Писал явно мужчина.

Плотная красивая бумага, уверенная рука. Но в наклоне и деталях букв чувствовалась определенная небрежность – мужчина благородный, не секретарь или уездный писарь.

«Душа моя Мария!

Не верьте злым языкам, которые говорят, что я бежал из Петербурга. Их чаяния никогда не сбудутся. Моя встреча с князем состоится, как и было условлено. Я не отступлю и не опозорю свой род.

Но после я хотел бы увидеть Вас. Хотя бы мельком, хотя бы издалека. Понимаю, что прошу невозможного, но все же смиренно умоляю подарить мне короткий взгляд на аллее Летнего сада, восемнадцатого числа сего месяца в пять часов после полудня у Царицына фонтана. Дайте мне надежду, что вы не сердитесь на меня!

Навечи Ваш С. М.»

Я опустила листочек и потерла пульсирующий от боли висок. Из глубины подсознания всплыл образ подтянутого офицера. И сразу пришло его имя – Станислав Мещерский.

Да это же художник, написавший портрет княгини! Тот самый, погибший на дуэли с Барятинским!

Так-так, о чем же он тут пишет, если перевести на современный русский?

Мария и Станислав очутились в центре скандала на ужине в доме Березиных.

Кроме портрета, другого повода для встреч между ними не было, да и этот подошел к концу. Она уже была сосватана за князя, Мещерский уже с этим смирился.

И вот в момент, когда они, можно сказать, прощались навсегда, нежданно-негаданно появился жених.

Он увидел их держащимися за руки. В те времена – достаточный повод для дуэли.

Только дуэлянты, помнится, могли загреметь в крепость на срок от шести до десяти лет. Видимо, сильно был князь разъярен, раз не испугался ареста и выстрелил на поражение.

А Мещерский этого явно не ожидал, коль просил Марию о встрече после дуэли.

Боль в висках усилилась. Знакомая боль – она возникала всякий раз, как открывалась новая дверь в воспоминания княгини.

Уже привычным жестом я приложила ко лбу похолодевшую кисть, прикрыла глаза и оказалась в прошлом Марии.

Уютная гостиная.

Удобные кресла с ручками – для мужчин, и без ручек, с узкими спинками – для дам. У окна сидит за пяльцами княгиня Березина. Рядом с ней две старшие дочери – Леонилла и Ольга. Леонилла читает вслух, Ольга шьет что-то для очередного малыша. А Мария...

Нет, я.

Я метаюсь светлой тенью между окнами. Порой присаживаюсь в кресло, берусь за иглу, и тут же взволнованно отбрасываю рукоделие прочь.

Мать смотрит на меня с осуждением, но молчит. Сестры старательно делают вид, что все в порядке. Напряжение витает в воздухе, и даже остывший чай в чашке, который я пытаюсь пить, отдает горечью.

В глубине дома слышится шум, затем – чьи-то торопливые шаги к дверям гостиной. Деликатный стук и осторожный взгляд служанки:

– Барыня, пришли к вам!

– Зови! – княгиня Березина тотчас выпрямляет спину, но рукоделия не откладывает, просто опускает ладони на раму и пристально смотрит на дверь.

Входит мужчина. Он в черном. Его высокий цилиндр блестит бобровым фетром, начищенные башмаки подсказывают – калоши он оставил в прихожей. Широкий плащ с пелериной делает фигуру шире и мрачнее.

– Ваша светлость, – поклон хозяйке дома, – дамы, – поклоны замужним дочерям хозяйки, небрежный кивок Марии, как незамужней девице, – вынужден сообщить, что поручик Мещерский смертельно ранен на дуэли с князем Барятинским... Его величество уже известили!

– Нет! – слышу собственный голос, точнее, голос Марии. – Это я! Я виновата!

Беззвучно падаю в темноту и прихожу в себя на том же диване, жадно глотая воздух...

Вот, значит, как все случилось. Мария считала себя виновной в смерти Мещерского, потому и пошла под венец с Барятинским, как овца на заклание.

Конечно, она могла уйти в монастырь и там оплакивать Станислава. Думаю, так бы и сделала, если бы не предсказание Ленорман, что брак должен стать искуплением. А еще правила света, будь они неладны: дуэли запрещены, император в гневе, репутация юной девушки, да еще фрейлины императрицы, на грани падения. Прикрыть скандал свадьбой – вовсе не новость.

Тяжело вздохнув, я вернула записку на место – в томик «Онегина». А там и Груня пришла вместе с обедом. В будуаре запахло томлёной говядиной, лавровым листом и теплым ржаными хлебом, который выпекли специально для меня, подсластив его медом.

Быстро утолив первый голод, я ковыряла вилкой в тарелке, а мысли вертелись вокруг записки.

«Навеки Ваш С.М.»

От этих слов щемilo сердце – будто часть Марии осталась во мне. Странная горькая нежность подкатывала к горлу, сбивая дыхание. А рассудок уже выстраивал факты – холодно и методично.

Кто-то пытается убить княгиню Марию. Сначала с помощью Чичолы, теперь – подключив кого-то еще. Версия, что это баронесса, казалась логичной, пока я не узнала про предсказание Александре. Но все же не стоит сбрасывать ее со счетов.

На ум приходил лишь один способ поторопить события и заставить убийцу, если он все еще в доме, себя проявить.

Достав из кармана подобранную в кухне запонку, я полюбовалась игрой света и позвала Груню.

Та возилась в гардеробной, перебирая платья к ужину и сетуя, что «княгинюшка» похудела больно, все будет висеть. Но на мой зов быстро явилась.

– Звали, княгинюшка?

– Подойди.

Едва горничная приблизилась, я показала, чтобы она нагнулась ко мне, и тихим голосом произнесла:

– Помнишь, ты обещала делать все, что я прикажу, и никому не рассказывать?

Груня, не разжимая губ, кивнула.

– Побожись, что верна мне.

– Вот вам крест, – она размашисто перекрестилась. – Гореть мне в геенне огненной, коли солгу.

– Прекрасно. Тогда пустишь слух, только так, чтобы никто не знал, откуда он взялся. Сумеешь? Нужно пустить его по кухне, чтобы к утру о нем знала вся прислуга.

– Какой слух, барыня? – Груня смотрела на меня с подобострастным ужасом.

Я улыбнулась, но на душе было безрадостно.

– Шепнешь местным сплетницам, что баронесса фон Шталлер… разорена. Что ее состояние – мыльный пузырь. И что единственная ее надежда – выманить деньги у нашего князя. Но теперь, – я сделала паузу, наслаждаясь будущим эффектом, – теперь, когда я выздоравливаю и возвращаю расположение мужа, ее надежды тают на глазах. Скажи, что она в отчаянии и в долгах. И что ей нечем платить за услуги.

Глаза Груни расширились от понимания.

А я с чувством удовлетворения откинулась на спинку дивана и убрала запонку в карман.

25.

Что ж, этот день оказался весьма насыщенным на события, а ведь мне предстоял еще ужин с графиней Шиловской!

Готовиться к нему мы с Груней начали загодя, обсудив, что блистать перед Анной Гавриловной мне не нужно, не тот случай. Напротив, стоит подчеркнуть скромность, воспитание и худобу. Поэтому я выбрала строгое платье: чехол из плотного шелка красивого серебристого цвета, а поверх него три слоя тонкой кружевной «дымки».

Подобные платья считались полутраурными, но иногда дамы надевали их на светские вечера или балы, чтобы показать, что не настроены на веселье.

Мне оно подошло идеально. И худобу подчеркнуло, где нужно, и лицу придало болезненный землистый оттенок. А вырез, из которого торчали ключицы, мы с Груней прикрыли шелковой косынкой, заколов ее брошью с голубым топазом – совсем в серость углубляться не стоит.

Волосы уложили без особых изысков – в корону из кос. А сверху Груня обвила косы чем-то вроде тюрбана, свитого из двух платков – серого и голубого.

Я оценила свой вид. Мило, нарядно и по правилам. Княгиня Барятинская – дама замужняя, волосы должны быть прикрыты, хотя бы формально.

Для тепла прихватила еще и палантин. Черный шерстяной прямоугольник, расшитый по краям пунцовыми розами. Такую же яркую розу Груня принесла мне, чтобы приколоть на груди. Отказываться я не стала. Бутон источал тонкий запах и оттенял мой страдальческий вид.

А вот в волосы крепить цветы я не стала. Не бал, всего лишь ужин на двоих.

– Едут! Едут! – донесся с улицы звонкий мальчишеский голос.

Заскрипели ворота, впуская карету графини. Я в последний раз глянула на себя в зеркало, мазнула по губам кисточкой с оливковым маслом, чтобы выглядели свежее и ни в коем случае не пересохли у камина. И кивнула Груне: пора!

В столовой все было готово к ужину. Тепло, светло. У камина уютно стояли кресла, низкий диванчик с фигурной спинкой и вазы с цветами. В воздухе витали аппетитные запахи, говоря, что повар расстарался. И если забыть о слякоти за окном, можно было подумать, что очутился в раю.

Стол был накрыт по всем правилам. Казалось, все здесь вымеряли по натянутой нитке, а складки на салфетках для жесткости смазали мылом или воском.

Диванчик уже занимала графиня Шиловская. Вопреки моим ожиданиям, она оказалась высокой, сухопарой и строгой на вид старухой из тех, что не меняются десятилетиями. Темно-синее, почти черное платье, отделанное позументом, сидело на ней как военная форма. Я бы не удивилась, узнав, что ее муж был генералом.

– Анна Гавриловна!

– Машенька, – воскликнула она, поднимаясь, – ну наконец-то!

Я собралась чинно присесть в книксене, но графиня сама пошла мне навстречу, обняла, поцеловала в щеку, потом слегка отстранилась и пристально оглядела с ног до головы. Ее взгляд подмечал все – и худобу, и бледность, и то, что меня все еще знобит после пережитого.

– Твой болван целый месяц кормил меня отговорками, – ее брови сердито нахмурились, – уверял, что ты простудилась! А эта наглая иноземка осмелилась захлопнуть дверь перед моим носом, вопя, что ты заразна! Ты хоть получала мои письма?

Мое изумление было искренним. Ни о каких письмах я не помнила и никто мне о них не сказал.

Шиповская коротко хмыкнула:

– Ясно. Милая девочка, я писала тебе трижды. Спроси у своей «заботливой»

камеристки, этой итальянской змеи, куда она их подевала.

– Не могу, – слабо улыбнулась я. – Я ее вчера уволила.

– Было за что?

Дождавшись утвердительного кивка, графиня покачала седой головой:

– Ох, видимо, зря я уехала в Рим и оставила тебя здесь одну, в лапах этого... —

она запнулась, сдержав крепкое словцо, и взяла меня за руку. – Никогда себе не

прощу.

Я всхлипнула. Причем неожиданно для себя. Просто к горлу вдруг подкатил комок,

глаза защипало, и я, взрослая сильная женщина, прошедшая за свою жизнь огонь,

воду и медные трубы, вдруг... разревелась как девчонка.

Слезы катились градом. Я не могла их остановить, лишь чувствовала, как сквозь

напряжение из меня прет чужое отчаяние.

– Ну полноте, полноте, – графиня участливо похлопала меня по руке.

Затем усадила на диванчик рядом с собой, вручила собственный платок и тем же

строгим, но мягким тоном приказала:

– Рассказывай!

Меня не нужно было упрашивать. Слова полились вперемежку со слезами и всхлипами, причем я ничуть не лукавила и не притворялась. Будто вовсе и не я то была, а часть настоящей Марии, та самая, что осталась во мне и время от времени просыпалась, то подбрасывая картинки из прошлого, то помогая ориентироваться в настоящем.

Вскоре графиня знала уже обо всем. О странной болезни, которую Чиччола небрежно назвала «женским недомоганием», о подозрительных розах, о пропавшей косметике и загадочно погибшей Фридерике.

Наверное, это все же была истерика. Запоздалая, конечно, учитывая, что я здесь уже несколько дней. Но когда-нибудь она все же должна была случиться и дать выход тому напряжению, в котором я круглосуточно находилась.

Я сама не замечала, как ломала руки, металась по набитому конским волосом сиденью и говорила, говорила, говорила без умолку. А уж о визите баронессы и поведении князя наябедничала без всякой жалости. Интуиция подсказывала, что графиня этого просто так не оставит.

Под конец я в красках расписала нападение на кухне.

– Нож, Анна Гавриловна! – меня накрыл не притворный ужас от осознания, что я чуть не погибла. – Он едва не вонзился мне в голову. Вот, смотрите, что я нашла.

– Вот как, даже убийством не побрезговали... – тихо проговорила Шиловская, глядя на изумрудную запонку в моей ладони. – Знаешь, Машенька, что-то проголодалась я. Давай-ка сперва поедим, а там и беседу продолжим.

Взяв запонку, она посмотрела на нее сквозь лорнет и закончила жестким тоном, не терпящим возражений:

– А это пусть пока у меня полежит. Кажется, знаю я, кто владелец.

– А это пусть пока у меня полежит. Кажется, знаю я, кто владелец.

Конечно, мне отчаянно хотелось узнать, совпадают ли подозрения графини с моими. Но сначала пришлось исполнить долг хозяйки и пригласить гостью к столу.

Начали мы с восхитительной ухи. Прозрачный наваристый бульон с кусочками рыбы и тончайшими колечками овощей дополняли расстегайки с визигой. Графиня с удовольствием съела пирожок, запивая ухой, а я под ее уютное бормотание о пользе бульона для больных лишь одобрительно кивала. К супу я велела подать перепелиные яйца, фаршированные паштетом, ломтики сыра, красную икру на легких тостах и хрустящий зеленый латук.

Мне пришлось уговаривать гостью попробовать все, хоть понемногу, поскольку Анна Гавриловна, ссылаясь на возраст, сначала отнекивалась. Но вскоре сдалась под моим напором, хотя сама я лишь отщипывала маленькие кусочки – аппетита не было, зато бульон пила с удовольствием.

После первой перемены блюд подали пулярку с рисом и сухофруктами. «Сарацинское зерно» отлично разварилось, да и курочка была хороша. Графиня съела ложку риса и крылышко, но от добавки вежливо отказалась.

В тайне радуясь, что ужин не затянется, я велела подавать самовар и сладости. Лакей тут же внес прекрасный серебряный самовар, заварочный чайник, сливочник, блюдце с лимоном, вазочку с колотым сахаром, маленькие розетки с разным вареньем, мед, баранки, маковые сайки, теплый калач, тарелочку с орехами и сухофруктами.

– Простите, Анна Гавриловна, – развела я руками, поймывая ее заинтересованный взгляд, – но мне очень хотелось выпить с вами чаю по-русски. Без новомодных печений.

Графиня радостно улыбнулась:

– Ах, Машенька, так это же чудесно! Прямо как в старые добрые времена!

Она подождала, пока я подам ей чай с лимоном и сахаром, сделала несколько мелких глотков и отставила чашку. Все благодушие слетело с ее лица, когда она подняла на меня строгий взгляд.

26.

Однако вместо откровений, которые я ожидала, Анна Гавриловна приказала:

– Всем выйти.

Ее голос звучал негромко, но с неоспоримой властностью хозяйки дома.

Воздух в столовой будто сгустился. Лакей у буфета вздрогнул, его взгляд, растерянный и вопрошающий, устремился на меня. Две горничные, стоявшие в дверях в ожидании смены блюд, переглянулись в немой панике. Они буквально замерли на месте, не решаясь ослушаться графиню, но и не смея выполнить приказ без подтверждения своей госпожи. Даже Груня бросила на меня растерянный взгляд – ей тоже выйти?

Я почувствовала, как под воротником платья выступает предательский жар.

На меня смотрели несколько пар глаз и ждали моего слова. Анна Гавриловна тоже ждала. Не суетилась, не торопилась. Она не сомневалась в моем решении ни на миг.

Медленно, сохраняя на лице маску холодного спокойствия, я кивнула:

– Кто не слышал? Выйдите все и закройте дверь.

К счастью, голос прозвучал достаточно твердо. Этого было достаточно.

Лакей и горничные, словно призраки, мгновенно и бесшумно растворились за тяжелой дверью. Последней вышла Груня. На пороге она все же обернулась, бросая на меня еще один вопрошающий взгляд. Я ответила ей чуть заметным кивком.

А едва щелкнул замок – графиня повернулась ко мне. Смотрела она остро, пронзительно, отбросив светскую мишуру. Ее взгляд прошел по мне как рентген. Я даже на миг ощутила себя сидящей где-то в полицейском участке, под ярким светом электрической лампы. И невольно задумалась, где так нагрешила.

– Ты ведь уже догадалась, Машенька, – голос Шиловской прозвучал тихо, но с железной уверенностью, от которой по моей спине пробежали мурашки, – что эти грязные покушения не имеют ни малейшего отношения к любовным шашням твоего ветреного мужа? Он хоть и болван, и эгоист, но не подлец. Убийство собственной жены – это грязь, в которой он вряд ли захочет вывалять княжескую честь и свою карьеру.

«А убийством несчастного Мещерского не побрезговал себя запятнать», – пронеслось у меня в голове, и горький комок подкатил к горлу. Но я лишь молча кивнула, еще крепче сжимая в руках свою чашку.

– И не подруга твоя бывшая, – продолжила Анна Гавриловна, с легким презрением отводя взгляд в сторону, будто представляя себе баронессу. – Слишком труслива и расчетлива она для такого риска. Да и ее знаменитый дядюшка, шеф жандармов, вряд ли станет покрывать покушение на фрейлину императрицы, хоть и бывшую. Слишком много шума.

Я нашла в себе силы возразить, но не слишком уверенно:

– А запонка?.. Анна Гавриловна, она очень похожа на те украшения, что носит Елена. Баронесса любит изумруды.

– Да, очень похожа, – согласилась графиня, взяв со стола злополучную вещицу и снова повертев ее в пальцах. Блеск изумруда слепил глаза. – Даже не удивлюсь, если это одна из ее пары. Но, при всем моем глубоко неприязненном отношении к этой авантюристке, я не стану зря бросаться обвинениями. А вот в то, что кто-то нарочно стащил вещицу и подбросил тебе в суматохе, чтобы отвести подозрения в нужную сторону... о, в это я верю безоговорочно.

Цепкий взгляд Анны Гавриловны заставил меня нахмуриться. Она явно намекала на что-то, что я, вернее настоящая Мария, должна была знать.

Неужели дело и правда в тех письмах или в пророчестве Ленорман?

Я должна была это выяснить, но при этом не вызвать подозрений Шиловской.

– Если... если это не Мишель и не Елена, – начала я задумчиво, – то кому нужна моя смерть? И зачем? Что я такого сделала? Я же удалилась от Двора и ни на что не влияю.

Графиня покачала головой. В ее глазах мелькнуло что-то похожее на жалость, смешанную с суровой решимостью.

– Кому? – она сделала паузу, давая своим словам прочно осесть в моем сознании. – Конечно же, мафии, милочка.

Мафии?!

Слово из дешевых детективов прозвучало здесь, в роскошной столовой XIX века, так же нелепо и пугающе, как выстрел в оперном театре.

Я уставилась на графиню, не веря своим ушам. Ну не могла она использовать этот гротескный анахронизм, наверное я ослышалась. Но нет, слух меня не подвел, как оказалось.

– Разве ты еще не поняла? Тебя обложила самая настоящая сицилийская мафия, – произнесла Шиповская с леденящим душу спокойствием. – Их люди повсюду в этих благословенных краях. Они умудряются проникать даже в самые респектабельные дома под видом слуг, горничных, садовников. И у каждого, заметь, на руках есть безупречное рекомендательное письмо от какого-нибудь уважаемого человека, часто даже от ваших личных знакомых.

Она горько усмехнулась.

– Как и где они их достают – для меня загадка. Знаю лишь, что сама недавно получила письмо от дальних родственников с настоятельной просьбой дать рекомендацию одной милой барышне из Палермо. Я поначалу даже согласилась, но когда увидела эту «барышню»... Нет, не понравилось мне, как она шныряла глазами по моему столовому серебру и оценивала портъеры. Передумала.

Мой взгляд, должно быть, выражал полнейшее потрясение. Глоток чая, который я машинально отпила, застрял в горле.

– Вы думаете... что Чиччола... из мафии? – выдохнула, с трудом его проглотив.

– Даже не сомневаюсь, Машенька, – отрезала графиня. – Синьора Анжела Чиччола родом из Карлеоне. Но она всего лишь исполнитель. Пешка. Как и тот негодяй, который едва не вонзил в тебя нож на кухне. Они называют себя "Наше дело", хотя на самом деле лезут в дела других. Наши службы давно с ними столкнулись.

Шиповская снова пристально посмотрела на меня. На этот раз в ее взгляде я отметила безжалостный, педагогический интерес. Будто она хотела прочитать мои мысли или подозревала, что я что-то скрываю.

– А вот кто истинный заказчик... – тут она сделала многозначительную паузу, – это ты сама должна догадаться, моя дорогая. Используй тот ум, что спрятан за этими прекрасными глазами. Подумай, кому ты мешаешь по-настоящему? Ну, кроме твоего незадачливого мужа и его легкомысленного увлечения, конечно. Кому твоя жизнь встала поперек горла?

27.

Я продолжала смотреть на нее, ожидая подсказку. И Шиповская не разочаровала.

– Вспомни, Мари, свою поездку во Францию. Кого ты там посетила? Что случилось после?

Была у меня одна мысль, не слишком реалистичная, на мой взгляд. Но, похоже, графиня держалась иного мнения. И если я правильно ее поняла, то речь шла о предсказании Ленорман.

Откуда Шиповской о нем известно – дело десятое. Важно, что княгиня Барятинская, вернее, тогда еще княжна Березина и великая княжна Мария обсуждали это в переписке. Не прямым текстом, как я уже выяснила, но обе прекрасно понимали, о чем речь.

А сейчас слова графини подтвердили мои умозаключения. Наверняка после возвращения из Франции девушки встретились и все лично обговорили.

Была в письмах еще одна строчка, насторожившая меня: «Должна ли я поступить, как велит мое сердце, и нарушить слово, данное Адини?». Княжна Александра тоже все знала и взяла с сестры клятву молчать.

Будь это в наше время, я бы решила, что она не хочет отказываться от брака с любимым из-за бреда выжившей из ума старухи, коей можно считать Ленорман. Но в эпохе, куда меня занесло, к словам знаменитой провидицы отнеслись бы очень серьезно! Вплоть до отказа от свадьбы. Для жениха Александры это был бы не только сердечный удар, но и политический. Кто из мелких немецких княжеств не мечтал породниться с самодержцем Российской империи? Да они все спали и видели, как пристроить своих нищих принцев ему в зятья!

И если мне память не изменяет, за спиной принца Фридриха стоял датский престол и ландграфство Гессен-Кассель. То самое, которое скоро аннексирует Пруссия!

Неужели именно в этом весь корень зла? Но как намекнуть на него и не выдать, что знаю больше, чем должна знать бывшая фрейлина, не умеющая заглядывать в будущее?

Словно желая дать мне передышку, Анна Гавриловна перевела взгляд на чашку. Я вздрогнула, вспоминая, где нахожусь, и занялась делом хозяйки.

Простые действия помогли. Пока я машинально подливала чай гостье и подкладывала блинчики на ее блюдце, сумятица в мыслях немного утихла. Картина структурировалась.

Если все так, как говорит графиня, то что мы имеем?

Чичола – член мафии. Нанята неким важным лицом, которое хочет убрать княгиню, то есть меня. А попала она в дом Барятинских по рекомендации Елены фон Шталлер. Значит, и запонку могла у баронессы прихватить, и своему подельнику, прячущемуся в кладовой, передать.

Знала ли сама Елена, кого рекомендует Барятинским? А может, ее, как Шиловскую, «попросили об услуге» дальние родственники или шапочные знакомые?

Думаю, это я тоже скоро узнаю. Груня должна собрать информацию о Чичоле.

А вот кто настоящий заказчик? Тот, кому невыгодно, чтобы свадьбу отменили.

И вновь мои мысли вернулись к жениху Александры.

Сосредоточившись на помешивании чая, я медленно начала:

– Поправьте меня, если ошибаюсь, графиня... Вы знаете о моей маленькой шалости в Париже...

Анна Гавриловна одобрительно кивнула и выпрямилась.

– Если я вам сама рассказала об этом, то вынуждена признать, что не помню, – я смущенно опустила взгляд. – Болезнь несколько повлияла на память...

– О нет, – она добродушно похлопала меня по руке. – У меня свои источники. Но то, что ты называешь шалостью, на самом деле очень серьезно.

Значит, я не ошиблась. Теперь надо найти веские аргументы в пользу моей теории. А поскольку княжна Барятинская не должна была разбираться в большой политике, оставался лишь один непререкаемый аргумент. Деньги! Причем огромные деньги.

В будущем все европейские королевские дома будут гордиться роскошными парюрами, принесенными в приданое русскими невестами.

И я, набрав побольше воздуха, ринулась в пропасть:

– Кажется, я понимаю, что вы хотите сказать. Когда я служила фрейлиной ее величества, мне приходилось видеть подготовку к свадьбе Марии Николаевны. Я тогда, конечно, была совсем юной и легкомысленной особой, но даже меня поразило ее приданое!

Графиня чуть улыбнулась. Общие сведения об императорской семье для нее секретом не были.

– Миллион золотом, причем в российском банке с возможностью жить на проценты или перевести все деньги в банк той страны, в которой великая княжна будет жить...

– Сумма баснословная даже в России, – одобрительно кивнула Анна Гавриловна.

– Плюс миллион «рухлядь», – я мысленно загибала пальцы, чтобы ничего не упустить. – Насколько помню, его величество сам настаивал, чтобы его дочери получили приданое по списку, утвержденному его матушкой, вдовствующей императрицей Марией Феодоровной.

– А список этот подписал император Павел, – графиня сделала еще глоток чая и прищурилась от удовольствия. – Этот император совершенно точно знал толк в роскоши! Из одного его бриллиантового эполета сделали корону для Александры Феодоровны!

Я двигалась в правильном направлении. Поэтому позволила себе принять чуть мечтательный вид, одновременно вспоминая виденные мной остатки приданого в Эрмитаже:

– А великолепный сервиз на пятьсот предметов! Позолоченный фарфор с розами и пасторальными видами. Или серебряный, заказанный для нее лично императором! И драгоценные приборы, изготовленные знаменитыми ювелирными домами! А ткани, белье, соболя! Право, там только мехов было собрано, как положено, по две связки каждого вида на шубы жениху и невесте. И даже две медвежьи полости!

Мне не пришлось изображать восхищение. Я достаточно читала о богатом приданом дочерей Николая I, хотя своими глазами видела не так много. Но серебряный сервиз, хранящийся в Эрмитаже, меня впечатлил. Даже сейчас я ощущала восторг, который охватил меня при посещении выставки.

– Да-да, приданое Марии Николаевны было исполнено точно по списку ее вдовствующего величества, – улыбнулась графиня.

– Думаю, о таком количестве денег и ценностей мечтает любое мелкое княжество,

– я аккуратно продолжила размышлять. – Мария Николаевна уже замужем и, к счастью, вместе с мужем живет в Петербурге. А вот Ольга Николаевна и Александра Николаевна еще не замужем...

Огонек, блеснувший в глазах моей собеседницы, показал, что я угадала.

– Мари, вы даже не подозреваете, какой клубок вокруг вас завертелся. Признаться, я так и не дождалась от вас самого главного.

– Моя память... – вяло вставила я.

– Да-да, вы уже говорили, – Шилова перешла на официальный тон, и мое сердце тревожно забилось. – Что ж, видимо, придется помочь вам вспомнить.

Она промокнула губы и отложила салфетку. А затем, глядя на меня как следователь на допросе, сказала всего одно слово:

– Письмо!