Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 216 страниц)

5.

Незнакомец был очень хорош собой. Высокий, статный, гладко выбритый, с модными в те времена бакенбардами. В длинном шелковом халате с широкими отворотами, где по изумрудно-зеленому фону вился цветочный узор. В вырезе халата виднелись белоснежный воротничок и манишка.

Этакий Обломов от высшего света.

Я замерла, забыв опустить руку с гребнем, да так и застыла, прикипев взглядом к этой манишке, точнее к золотой булавке на ней. Такие я видела только в музее ювелирного искусства.

– Машенька! – мужчина резко шагнул ко мне.

В нос ударил резкий запах одеколона, и я инстинктивно вжалась в спинку кресла.

– Ваша светлость! – присела в книксене Груня.

А, так вот это кто. А я о нем и забыла!

– Князь, – пролепетала голосом умирающей горлицы.

Надеюсь у меня получилось.

– Мне сказали, тебе стало лучше, – князь Михаил Барятинский подхватил мою худую бледную кисть и поднес к губам, затем заглянул мне в глаза.

Я затрепетала ресничками, склонила голову к подголовнику кресла, всем своим видом демонстрируя слабость:

– Мне все еще нехорошо, дорогой... М-м-м... Мишель!

Фух, вовремя вспомнила привычку русских аристократов переделывать имена на западный манер.

Угадала! Князь не дрогнул, не дернулся, никак не выразил удивления.

– Душа моя, не рано ли вы встали? – любезно поинтересовался, пока я из-под ресниц изучала его лицо. – Как бы ваша болезнь не вернулась.

Князь Барятинский, помнится, был всего на два года старше супруги. Военная выправка, брови вразлет, нос с небольшой горбинкой. Одно его портило – холодный, пытливый взгляд, которым он, казалось, заглядывал мне в самую душу.

Страха или беспокойства в его голосе не было. Светское внимание, легкая забота, как о болонке, вьющейся у ног – не более. И это тоже неприятно царапнуло.

– Сейчас снова лягу, – поспешила заверить своего благоверного, – прикажу только завтрак подать.

Теперь, после ванны, есть хотелось так, что пустой живот подводило. Похоже, княгиня давно нормально не ела.

– Да-да, доктор сказал, вам нужно хорошо питаться, – несколько рассеянно пробормотал князь, переводя взгляд на настенные часы.

Быстро же он утратил ко мне интерес. А ведь так хорошо все начиналось!

Муж немного покрутился по комнате. Причем даже не особо скрывал, как его тяготит вынужденное общение с супругой. То вздыхал, бросая нетерпеливые взгляды на стрелки ходиков, то задумчиво потирал переносицу, то теребил золотую булавку на манишке.

– Прости, душа моя, но я должен срочно отбыть, – наконец выдал он, сцепив зубы.

– Могу я узнать, куда именно? – простонала все с тем же предсмертным вздохом.

– Конечно же порадовать уважаемое общество вестью, что болезнь отступила. Давеча графиня Шиловская интересовалась вашим здоровьем. Просила обязательно уведомить, если вам полегчает.

Дверь закрылась. Я не удержалась от облегченного выдоха и услышала эхо. Оглянувшись, поймала Груню за тем, что та неистово крестится.

Увидев, что я смотрю, служанка смутилась.

– Может, хочешь что-то мне рассказать? – я тепло улыбнулась ей, чтобы не напугать еще больше.

– Так нечего мне... говорить, – Груня отвела взгляд.

– А что скажешь про графиню Шиловскую? – я решила зайти с другой стороны.

Память подсказала, что Шиловские это древний дворянский род из рязанских бояр. Вот уж не думала, что однажды мне выпадет шанс дышать одним воздухом с его представителем.

– Не положено нам, слугам, господ обсуждать, – Груня начала мять в руках полотенце.

– И то правда, – я легко согласилась с ней. – Но со мной можно. Ты, Груня, говори, что думаешь, может твои слова помогут развеять туман в моей голове.

– Да разве ж так можно, барыня? – ойкнула горничная, делая большие глаза. – Чтобы говорить то, что думаешь?

– А ты только мне говори. Дальше моих ушей твои слова никуда не уйдут. Веришь мне?

Она с опаской кивнула.

Я не сводила с Груни взгляда, давая ей время собраться с мыслями. Воздух в комнате, еще недавно наполненный ароматами трав и лимона, будто сгустился, стал тягучим и сладковато-приторным от напряжения.

– Ну, графиня-то она... – горничная наконец сдалась, тяжело вздохнув и понизив голос до конспиративного шепота. – Госпожа Шилова – особа строгих правил. И языка острого. Молодежь нашу, нынешнюю, не одобряет. Светские забавы – суета сует, по ее словам.

Она оглянулась на дверь, будто опасаясь, что та сама по себе откроется, и продолжила, осторожно подбирая слова:

– Она ведь подруга вашей матушки, покойной княгини Березиной. Еще с девичества. Сюда, в Италию, на покой уехала давно, особняк да земли здесь имеет. Вот вас с князем и приняла, когда доктора велели вам климат сменить. Мы в ее особняке сейчас живем, на вилла Дорато, она в главном корпусе, а вам флигель отвела, для уединения.

Я кивнула, мысленно отмечая про себя этот факт. Значит, мы не в своем доме, а в гостях. Или на попечении. Это меняет расстановку сил.

– И что же графиня о моем супруге говорит? – мягко подтолкнула служанку, хотя ответ уже угадывался.

Груня снова занервничала, но глаза ее вспыхнули неподдельным чувством.

– Она его, прости господи, не жалуется. Говорит, ветреник он, бабий угодник и... шалопай, – последнее слово горничная выдохнула чуть ли не со стыдом. – И что такой жемчужины, как вы, барыня, он не заслуживает. Вы уж простите меня, грешную, я только повторяю...

– Ничего, Груня, – я откинулась на спинку кресла, ощущая, как холодок бежит по спине. – Говори. Мне нужно все знать.

6.

Суждения неведомой графини Шиловской до боли совпадали с моими собственными, возникшими за те несколько минут, что я общалась с «дорогим Мишелем». Его холодная любезность, пытливый, лишенный тепла взгляд, поспешность, с которой он ретировался... Нет, он не вызывал доверия. Совсем.

А уж в то, что молодой князь побежал прямиком к старой, строгой графине, которая к тому же терпеть его не может, только чтобы лично сообщить радостную весть о выздоровлении жены... В это и вовсе не верилось.

Значит, он пошел к кому-то другому. К баронессе фон Шталлер? Мысль пронзила сознание острой, жгучей иглой.

Я посмотрела на свои руки – тонкие, почти прозрачные, с голубыми прожилками на запястьях. Руки жертвы. Руки той, кого уже убрали с дороги.

Почти.

– Спасибо, Груня, – сказала тихо, и мои пальцы сами собой сжались в кулаки, прячась в складках домашнего платья. – Ты очень помогла. Теперь мне многое стало понятно.

Горничная смотрела на меня с испуганной надеждой, будя в душе щемящее чувство вины за ту игру, которую я вела. Но выбора не было. В этом мире холодной любезности и светского равнодушия доверять я могла только ей.

– Принеси мне, пожалуйста, завтрак, – попросила я, стараясь, чтобы голос звучал слабо и устало. – И... Груня, никому не рассказывай о нашем разговоре. Ни словечка. Особенно синьоре Чиччоле. Ты мне обещаешь?

В ее глазах мелькнуло понимание, куда более глубокое, чем я ожидала. Она кивнула, быстро и испуганно, словно мы заключили опасный союз.

– Вот вам крест, княгинюшка. Никто не узнает.

Горничная выскользнула из комнаты, оставив меня наедине с треском дров в камине и гулом собственных мыслей.

Я медленно поднялась и подошла к окну.

За причудливыми стеклами серело зимнее итальянское небо. Вчерашний снег давно растаял, сделав мокрыми крыши и мостовую. Вдалеке виднелись блестящие шпили, и весь городок казался игрушечным, словно сошедшим с поздравительной открытки, которые, я еще помнила, были в ходу во времена моей юности.

Но на этой красивой с виду открытке творилось самое настоящее зло. С которым мне предстояло покончить.

Я повернулась к портрету на стене. Кто бы его ни писал, он явно любовался княгиней Марией.

Изящный изгиб руки, тяжелые волосы, лебединая шея… Чудился мне в её взгляде из-под ресниц, в нежном румянце на щеках – мужской интерес к модели.

Я призадумалась, разглядывая аккуратные мазки.

В музее портрет был атрибутирован как работа Кристины Робертсон, но экспертиза это не подтвердила. Так что художник неизвестен… Кто же его написал?

Впрочем, портрет никуда не денется, а в ситуации с моим попаданством нужно разбираться всерьез.

Странное и неприятное впечатление произвел на меня князь Барятинский. Красавец, любимец дам…

Жену ни во что не ставит, вон как быстро сбежал. Но графиню Шиповскую наверняка побаивается или искусно делает вид.

Если вспомнить ту эпоху, властные старухи нередко держали в своих руках огромные имения, солидные запасы драгоценностей и золота, а еще имели сильнейшее влияние на светское общество. Ведь эти "московские старухи" приходились родней чуть ли не всей аристократической России.

Может, он все-таки к ней пошел? Она ведь ему парой слов может карьеру "построить", а может и уронить так, что не поднимешься. Придется до конца дней в глухой деревне сидеть да охотой на мух развлекаться!

Почему юная княжна вышла замуж за этакого повесу – понятно. Ослепить и ошеломить он умеет.

Только мне не двадцать лет, на яркие и броские "погремушки" я давно не кидаюсь. А вблизи Михаил Барятинский мне не понравился. Было в нем что-то жесткое, самолюбивое, эгоистичное. Как вообще нежнейший цветок – Мария Березина – стала женой такого человека?

Впрочем, он умеет нравиться, а юной девушке много ли надо?

Размышляя над всем этим, я продолжала разбирать и расчесывать тяжелую копну волос. Устала. Счастье, что пришла наконец Груня, принесла завтрак и взялась помочь с волосами. Она быстро и ловко закончила сушку и заплела две слабые "утренние" косы, с которыми удобно лечь в постель.

Завтрак не поражал разнообразием – булочки из белой муки, масло, варенье, чай, сыр, бульон. Я потянулась было за плюшкой и застыла – что если мне отравили еду? Прежде, судя по всему, яд добавляли в косметику, но вдруг решили поторопить события?

– Груня, а ты еду для завтрака где брала? – спросила я аккуратно.

– Так на кухне, княгинюшка! Со стола для завтраков! Там каждый день все по порядку стоит, чего надо, то и берешь.

Мне стало чуть легче. Маловероятно, что кто-то осмелится отравить всю еду, и все же...

– А готовит кто?

– Так Иван Ильич готовит, повар из Шиловских крепостных! Графиня чужих поваров на свою кухню не пускает, велит заказывать, что приготовить нужно, да и забирать потом. Но разносолы заморские не любит, все как дома готовить велит – щи, кашу, пироги разные...

Я приободрилась. Ай да графинюшка! Вот умница! Уже хочу с ней познакомиться.

В мыслях я представляла седую сухонькую старушку лет под семьдесят, обязательно с тонкими, чопорно поджатыми губами и ясным взглядом.

– Князь-то наш сперва сильно ярился, он же с собой повара-француза привез, тот ему кокилье всякие готовил, прости Господи! А теперь молчит, все на обед в гости ходит или еще куда.

Вот это плохо. Выходит, князь Барятинский подозревает, что его жену травят? Или просто не любит русскую кухню?

Плюнув на подозрения – есть хотелось просто нестерпимо! – я проглотила бульон, заела его булочкой с маслом, выпила чай и решила снова лечь. От сытной горячей еды меня бросило в жар, но это и к лучшему. Пусть организм борется, выжигая остатки болезни или яда. Надо ему помочь – полежать и подумать.

7.

Служанка ушла, а я вытянулась под одеялом и прикрыла глаза.

Все еще не верилось, что я в прошлом. Что между мной и моим родным временем разница в почти два века.

"Моим временем" – как же смешно звучит.

Я, Березина Мария Ивановна, искусствовед со стажем, уважаемый музейный работник, заслуженный пенсионер... И в теле своей полной тезки – молоденькой девушки, жившей два века назад, которая мне во внучки годится! Правда, она в замужестве Барятинская, а я замуж так и не вышла.

В том, что это реальность, я уже убедилась. Но в том, что мое попаданство – случайность, была не уверена. Всему должна быть причина. Если я отыщу ее, то, возможно, смогу вернуться домой?

С одной стороны, неплохо на девятнадцатый век посмотреть, так сказать, с натуры. А с другой, в своем-то привычнее. И в брюках удобнее, чем в корсетах и юбках, и в автомобиле трясет не так, как в каретах. И вообще, привыкла к удобствам. Как же я буду без интернета?

Мысль об отсутствии интернета навела на другую. Надо собрать информацию о своей новой жизни. Для начала потребовать почтовую шкатулку. Обычно дворяне хранили письма, пусть даже некоторое время. Записывали адреса. Так я узнаю, как жила и с кем постоянно общалась княгиня, чтобы понять – кому я могу довериться, кроме Груни.

Скрипнула дверь. Я лежала неподвижно, думая, что это Груня заглянула проверить хворую госпожу. Но шаги звучали незнакомы, а еще усилился запах роз, от которого у меня вновь разболелась голова.

Я резко села на постели. Возле стола стояла знакомая дамочка в черном платье. Увидев меня, она вздрогнула и выпустила из рук огромную вазу с темно-багровыми, почти черными розами.

Ваза упала на пол и разбилась. Осколки разлетелись по ковру, цветы с крупными бутонами рассыпались, вода моментально впиталась в ворс.

– В-ваша светлость, в-вы не спать? – на меня уставились перепуганные черные, похожие на маслины, глаза.

Кажется, это и есть пресловутая синьора Чиччола. Груня сказала, она старшая горничная. Теперь я могла рассмотреть ее получше, чем в прошлый раз, когда в голове был туман. Лет сорок пять навскидку. Брюнетка с оливковой кожей, которую фанатично пытается отбелить. Гладко зачесанные волосы, плоская грудь. Шея закрыта высоким воротником. Прячет возраст? Хм, может, ей и все пятьдесят...

– Что вы здесь делаете? – строго спросила я, понимая, что эта слишком затянутая и приглаженная особа мне не друг. – Немедленно уберите все! И цветы тоже!

Дамочка попятилась, её взгляд заметался, словно в поисках выхода. На розы она даже не глянула, будто боялась к ним прикоснуться.

Это меня еще больше насторожило.

– Я жду, – напомнила я, уперев руки в бока. – Соберите цветы. Сейчас же!

– Ваша светлость, – залепетала, бледнея, Чиччола, – я не мочь! Руками не мочь! Шипы!

Неужели я не ошиблась, и с цветами что-то не так?

Ладно, сейчас не время раскрывать свои карты.

Я повысила голос:

– Есть кто за дверью? Сюда!

На крик в комнату заглянул лакей в ливрее и в напудренном коротком парике.

– Ваша светлость? – произнес он с поклоном.

– Эта женщина устроила здесь разгром! – заявила я, добавляя в голос возмущенно-капризных ноток. И позволила телу реагировать так, как оно привыкло: строгий жест, выражение лица, модуляции голоса... – Пусть немедленно соберет все руками и убирается отсюда! Она уволена! И чтобы никто, кроме нее, не трогал осколки и цветы! Иначе выпорю!

Пришлось пригрозить, чтобы никто из слуг не вздумал ей помогать.

Лакей поклонился и вперся в комнату всем своим громадным ростом. Чиччола оценила угрозу, опустилась на колени и, причитая, начала собирать осколки в передник, не дотрагиваясь до цветов.

Тут и Груня примчалась.

Чувствуя, как от приторного запаха кружится голова, я приказала:

– Груня, проводи меня в будуар!

Служанка тут же подала комнатные туфли и шаль.

Я покидала спальню под ненавидящие взгляды и бурчание старшей служанки. А устроившись на диванчике в небольшой, похожей на шкатулку комнате, приказала горничной остаться со мной.

– Откуда взялась синьора Чиччола?

– Так вам её баронесса фон Шталлер рекомендовала, когда приехали только. Хвалила очень, говорила, что она из лучших, мол, знает тут все: где купить, где мастера найти.

– И много эта Чиччола покупала или находила? – уточнила я, прислушиваясь к шуму в спальне.

Только бы подозрительная итальянка не вывалила осколки на кровать. Еще одну замену всей постели могут и не найти!

– Поначалу шустрила, – признала горничная, – мы-то не знали, где тут что, а потом как Фредерика ваша отправилась к праотцам, она стала ручки складывать, губки поджимать и на всех свысока этак поглядывать. Её же князь старшей поставил.

Значит, сначала гибель личной камеристки, потом повышение... Ох, как тут все непросто!

История сохранила немного фактов о личной жизни княгини Марии. Все, что я знала о ней, было поверхностным: бывшая фрейлина, близкая подруга великой княжны Ольги – дочери императора, была лично знакома с тем самым Дантесом. Вышла замуж по указке родителей, как и большинство девушек того времени. В замужестве провела всего восемнадцать месяцев и... умерла в Италии.

“В 1841 году она вышла замуж за Михаила Барятинского, а восемнадцать месяцев спустя её не стало. Она скончалась от зловещей лихорадки в несколько часов” – всплыли в памяти строчки из воспоминаний великой княжны.

Этого было слишком мало, чтобы планировать оборону, а тем более нападение. Мне нужно было оружие, а оружие – это знания. Поэтому я улеглась поудобнее и нарочито тяжело вздохнула:

– Ладно, Груня, расскажи мне, как мы вообще здесь очутились? Чей это дом? – затем добавила, потирая виски: – До сих пор голова болит, ничего не помню!

8.

Рассказывала Груня безо всякого порядка, то и дело перескакивая с пятого на десятое, а потому понять ее было сложно. Но я не зря вела лекции у “вечерников” – там тоже мало было разговорчивых и понятливых. Так что умела из разрозненных слов собрать картинку.

Как я и предполагала, молодая и блестящая княжна Березина вышла замуж не столько по любви, сколько по указке родных. Мать ее, Мария Федоровна, к тому моменту давно уже вдовствующая, сочла партию подходящей. Да и старшие братья-сестры одобрили кандидата в будущие зятья.

“Барин Михаил Викторович” был красавцем и князем, и род имел древний, и денег немало. А еще на момент их знакомства служил в звании шабс-ротмистра Кавалергардского полка. Он был всего на два года старше невесты, но определенно более опытный в сердечных делах. И более смелый.

Сама Мария считалась одной из светских красавиц, но при этом нраву была тихого, внешностью не кичилась, а современники сравнивали ее с ангелом. Просто идеальная супруга для интригана и ловеласа.

Отец Марии, крупный землевладелец и внук самого принца Голштинского, к тому времени был давно мертв, но оставил восемь детей от двух браков. Его вдова вела роскошную жизнь, занималась благотворительностью и тратила баснословные суммы на наряды.

Может в этом все дело – брак с князем Барятинским должен был поправить дела? Такая версия казалась мне самой логичной. К тому же я вспомнила, что сказал гид: Барятинский женился, потому что не хотел брать за себя фаворитку императора. Увернулся, отыскав невесту из более знатного рода.

Как бы там ни было, а свадьбу сыграли быстро, но все же с понятием – через полгода после помолвки.

Невеста служила фрейлиной у императрицы Александры Федоровны, поэтому и замуж ее выдавали из дворца. Платье пошили из белого глазета, украсили жемчугом, кружевами и серебряным шитьем.

По словам Груни, сама она того не видела, она ж горничная простая, а не “мадама”, которая у княжны служила лет с пятнадцати. Но девки дворовые, что паковали платье в корзину для отправки во дворец, сказывали, будто красоты такой не встречали еще!

– Ты дальше сказывай, – поторопила я служанку, пропуская мимо ушей то, что и так знала, – отчего князь решил в Италию ехать?

– Так после свадьбы, княгинюшка, вы загрустили отчего-то, бледненькая стали, да еще повадились часто батюшку навещать...

– Батюшку? – у меня волосы на затылке зашевелились. – Так он ж умер...

– Так вы к нему в фамильную усыпальницу ездили, в Марьино.

Я вновь призадумалась.

О князьях Березиных история сохранила мало информации, но то, что у них была родовая усадьба в Курской губернии – это я знала. Только ехать от Москвы до той усадьбы в девятнадцатом веке все равно, что в наше время от Москвы до Владивостока. Дней пять пути по хорошей дороге, не меньше, а хороших дорог в те времена отродясь не видали.

Хотя что это я, “в те времена”. Я же сама теперь в “тех” временах!

– ...все в крови принесли...

Я вскинула голову, услышав слово “кровь” и не сразу сообразила, что Груня шепчет.

– Повтори.

– Это все прачки, крест даю, – глаза у Груни стали большие и круглые, – слухи распускали, что белье у вас все в крови...

– А ты сама видела?

– Нет, княгинюшка. Меня ж тогда к вам не пускали. Только слышала, как ваша Фредерика на своем хранцузском барину что-то высказывала, руки заламывала и все повторяла “ле дохтур, ле дохтур”.

Я прикрыла глаза и откинулась на спинку диванчика.

Что там рассказывал экскурсовод? Старшая сестра княжны Березиной, Леонилла прожила почти сто два года, родила четверых детей... Вторая сестра, кажется, Ольга, родила восьмерых, и прожила чуть больше шестидесяти лет. Все четверо братья тоже дожили до глубокой старости.

Значит дело не в слабости организма, а в чем?

Что можно заподозрить у молодой жены, если ее простыни окровавлены, а скандала не было? Выкидыш?

В первый год после свадьбы от молодоженов естественно ожидают наследника. А его нет и нет. Это значит...

– Груня, а я болела... по-женски? – уточнила я, делая вид, что занята разглядыванием секретера из розового дерева.

– Не ведаю о том, барыня, я ж горничная простая, – откrestилась служанка, а потом, подумав, прибавила: – Но повитуху вам звали, это точно! И дохтур приходил. А потом барин в дорогу засобирался. Сказал, вам в теплом климате полегчает.

Что ж, картина медленно прояснялась. В 1843 году даже до дезинфекции рук еще не додумались, а “поехать на воды” или сменить климат было почти единственной рекомендацией от врачей.

– И сколько мы тут уже, Груня?

– Летом год поди будет.

– А легче мне стало за это время?

– Поначалу, как приехали – да. Графиня Анна Гавриловна вас приняла, этот флигель выделила, своих слуг приставила. Только князь наш от них отказался, местных нанял. А потом баронесса сюда зачастila, шумная такая, прямо как цыганка.

– Баронесса это фон Шталлер?

– Да, она самая. Вы-то у нас спокойная, тихая, за весь вечер словечка не скажете, только улыбаетесь, а она за троих болтала и всюду с вами ходила. Она вам и Чиччоли эту нанять посоветовала и подарки всякие дарила...

– И сколько времени она мне подарки дарила?

– Так седмицы три, как сдружились, али четыре... Все было хорошо, да приболели вы, княгинюшка, а князь лихоманки испугался. Доктура притащил, итальяшку смешного, чем уж ему наши доктора не потравили?

– Доктора тоже баронесса привела?

– Чиччола отыскала, – покивала Груня, – она тут знает многое, пусть нос и задирает, а порой без нее никак.

– А сама баронесса меня навещала?

– Приходила разок, букет передала с розами и печенье на розовой водице. Только вы тогда так ослабели, что уже и глотать не могли, ваша светлость, мы молочком вас едва отпоили.

Мне стало зябко. Я плотнее закуталась в шаль.

Похоже, травили мою тезку на совесть. И причина на ум приходила только одна.