Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 216 страниц)

15.

Я резко развернулась.

– Всё. Хватит.

Мужчины замолчали, изумлённо уставившись на меня.

– Один план – хорошо, а два – ещё лучше! – вспомнила я известную поговорку.

– Кирилл Петрович, мы наденем ваши плащи. Вы, господин Коршунов, проведёте нас по сточной канаве. А пропуск от миссии... – я перевела взгляд на секретаря, затем на перепуганную Груню, – используете его, чтобы забрать мою служанку.

Оффенбах нахмурился.

– Служанку? При чём здесь...

– Да, она останется здесь и поднимет шум, чтобы отвлечь внимание. Но после этого её наверняка арестуют. Ваша миссия должна будет её забрать. Как сотрудницу русского дипломатического дома. Вы можете это сделать?

Он на секунду задумался, постукивая себя пальцами по губам.

– Можем. Сделаем так, что она находится здесь по частному поручению супруги его превосходительства для забора белья. Но для этого ей нужно молчать и ничего не предпринимать до нашего официального запроса.

Я повернулась к Груне, которая смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Слышала? Ты остаёшься. Подожди немного и сделай вид, что ищешь пани Крушинскую. Если спросят, всем говори, что ты служанка княгини Витгенштейн и пришла за корзиной с бельём. Поняла? Тебя заберут из миссии и переправят к нам.

Груня глотнула воздух и кивнула, вцепившись в край фартука.

– Слушаюсь, п-пани.

Станислав, до этого молча наблюдавший, слабо кивнул в сторону Оффенбаха:

– Если служанка поднимет шум, это отвлечёт внимание от наших поисков. Моя супруга права.

Кирилл Петрович сухо ответил:

– Что ж, тут я с вами согласен. Девушка, запомните: вы Агафья, прачка из дома Витгенштейнов. Вы пришли за бельём и больше ничего не знаете. Через три часа после вашего задержания, если вас не отпустят, к вам придёт человек от миссии.

Груня испуганно закивала. А я поторопила, чувствуя, как внутри нарастает тревога:

– Раз мы договорились, то давайте начнём. Пока те люди, которые сейчас окружают здание, не ворвались сюда и не испортили все наши планы!

Кирилл Петрович быстро достал из мешка два серых грубых плаща. Коршунов шагнул к Станиславу.

– Ваше благородие, держитесь.

Он подхватил его под здоровую руку, приподнял. Станислав встал, закачался и тяжело оперся на плечо мичмана.

Я набросила плащ, натянула капюшон, заправила волосы. Второй плащ передала Станиславу.

Снизу донёсся приглушённый топот и неясные голоса.

Мы все замерли. Но звуки не повторились.

– Пора, – прошептал Станислав.

Мы вышли из номера. Первым шёл Коршунов с закутанным в женский плащ Станиславом, я – за ними. Кирилл Петрович и Груня остались. Как и все мои вещи, которых мне было жаль. Но я тешила себя надеждой, что кое-что всё же удастся вернуть вместе с Груней.

На первый этаж мы спускались не по парадной лестнице, а по узкой, деревянной, предназначенной для слуг. Стены здесь потемнели от времени и копоти, о чистоте ступеней никто не заботился. Воздух пах углем, пылью и старой штукатуркой.

Грубая, сколоченная из неструганных досок дверь вывела нас во двор. Там остро воняло помоями. Мы прошли ещё немного, обогнули дом, и я увидела остатки разрушенного здания: угол стены, вокруг которого валялся строительный мусор.

Там Коршунов сгрёб в сторону щит из гнилых досок, прикрытых щебнем. Под ним оказался чёрный квадрат – крышка люка.

И в этот миг с другого конца дома грянул резкий стук в парадную дверь. Удар кулаком или прикладом. А за ним – грубый голос на ломаном немецком:

– Открывайте! Немедленно! По прямому приказу его величества!

От неожиданности я нервно вздрогнула и схватилась за Станислава. Наши взгляды встретились в полумраке, и в его глазах я увидела решимость сквозь боль.

– Доверьтесь мне, – сказал он беззвучно.

Его ладонь легла поверх моей, судорожно вцепившейся в его рукав. От страха я не могла шевельнуться, но всё же нашла в себе силы кивнуть.

У парадного входа один за другим зажигались огни, шум и крики усилились. Однако Коршунов уже поднял крышку люка, спустился на несколько ступеней вниз и обернулся, принимая Мещерского почти на руки. Тот, скрипнув зубами, шагнул в чёрный провал, откуда пахнуло сыростью и землёй.

Не задерживаясь ни на секунду, я поспешила за ними. Под ногами хрустнула гнилая ступенька.

– Осторожнее! – хрипло шепнул мичман, подхватывая меня. – Теперь идите вперёд, до самого выхода. Там вас встретят.

– А вы? – я почувствовала, как кровь отлила от щёк. – Вы разве не с нами?

В полумраке блеснули его зубы:

– Нет, сударыня, я прикрываю отход. Даст Бог, ещё свидимся.

Отсалютовав мне, он ловко выбрался на поверхность. Тень люка поползла, сокращая полоску света. Глухой стук – крышка встала на место.

И тут же, сверху, сквозь толщу земли, я услышала отдалённый, но громкий хлопок. Это был выстрел. Он слился с моим испуганным вскриком, который был оборван Мещерским.

– Тише! – прошипел Станислав мне в ухо.

Он прижал меня к своему боку, а его ладонь закрыла мне рот. Я ощутила в горле комок. Помедлила, пытаясь унять сумасшедшее сердце, и молча кивнула.

Станислав не увидел – почувствовал мое движение. Ладонь исчезла. Раздался тяжелый вздох.

Мы стояли в полной темноте, вязкой и осязаемой. Пахнущей гнилью, тиной и остатками разложения. А над нами, в отдалении, раздавались пугающие звуки: крики, грохот выбиваемых дверей, звон стекла...

Вряд ли люди Оттона пришли бы громить пансион, принадлежащий баварцам. Скорее это наемники или бандиты, которым дали приказ схватить меня любым способом. Может, из той самой кампании, что пыталась меня похитить. Но выяснить это желания не было – ни у меня, ни у моего спутника.

– Идёмте, – шепнул он, чуть погодя.

Мы двинулись в темноту.

Я шла вперёд, одной рукой цепляясь за холодную, шершавую стену, другой – крепко обхватив талию Станислава.

Он тяжело опирался на меня, каждый его шаг давался с усилием, с глухим кряхтением, которое он тут же подавлял. Под ногами хлюпала грязь, иногда попадались скользкие камни, и я спотыкалась, удерживая нас обоих от падения.

– Мы... мы точно не заблудимся? – мой голос, приглушённый сводами, прозвучал будто жалкий писк. – Здесь же могут быть развилки. Или тупики.

– Не должно быть, – его ответ раздался прямо над моим ухом, хриплый, но уверенный. Он сделал паузу, переводя дыхание. – Это старая османская система. Они... редко строили что-то с нуля. Чаще использовали то, что осталось от прежних хозяев.

– От прежних?

Звук наших слов, даже сказанных шёпотом, отдавался эхом в каменном тоннеле. Но это было лучше, чем молчать и думать о том, что происходит сейчас в пансионе.

Чтобы не сходить с ума от накатывающей волнами паники, я заставила себя сосредоточиться на ответе Мещерского.

– От римлян, – пояснил Станислав. Ему явно было трудно говорить, но он продолжал, будто это отвлекало и его самого от боли. – Когда Греция стала провинцией Рима... они провели здесь акведуки, дренажи. Османы, когда пришли, нашли эти трубы и каналы в земле и приспособили под свои нужды. Просто... соединили. Так и получилась эта сеть. Она линейна. Как кишечник. Ответвления, если и были, давно обрушены.

Он замолчал, и несколько минут мы двигались молча, слыша только наше затруднённое дыхание и чавкающие звуки шагов.

16.

Мысль о том, что мы идём по двухтысячелетним римским коммуникациям, переделанным в османскую канализацию, казалась в этой кромешной тьме какой-то дикой, нереальной. История, которую я знала по книгам, в буквальном смысле хлопала у меня под ногами. Мерзкая и вонючая.

– Сколько ещё? – не выдержала я снова.

Время в темноте текло безумно медленно. Мне казалось, мы бредём уже час, если не больше. Рука, которой я держала Станислава, онемела, спина ныла от напряжения.

– Не знаю, – честно признался он. – Впереди должен быть выход к морю. Коршунов предупредил, там нас встретят.

Имя мичмана повисло между нами в темноте тяжёлым намёком на тот выстрел, что мы слышали. Я стиснула зубы и заставила ноги топать вперёд.

А ещё спустя бесконечность вдруг ощутила движение воздуха.

Оно было едва заметным. Но я сбилась с шага, замерла и вдохнула его полной грудью. Не спёртый и затхлый, а свежий, с примесью соли и влаги.

– Станислав, вы это чувствуете? – прошептала, снова вдыхая и не веря своим ощущениям. – Неужели... дошли?

– Чувствую, – его голос прозвучал облегчённо. – Мы уже близко. Идёмте.

Движение воздуха усиливалось с каждым шагом. Впереди, в абсолютной черноте, появилось слабое, смутное пятно – не свет, а скорее, чуть менее густая тьма.

Мы зашагали быстрее, почти побежали, спотыкаясь. Пятно росло, превращалось в неровный овал, окаймлённый чёрным силуэтом то ли свай, то ли камней.

Ещё несколько шагов – и мы вывалились наружу, ослеплённые не светом (ночь была безлунной), а расстилающимся перед нами пространством. Оно казалось бесконечным после тесного каменного чрева.

Я жадно глотнула воздух. Он был прохладным, влажным и невероятно чистым после канавы.

Далеко за нашими спинами слабо светился спящий город. А впереди слышался мерный, успокаивающий шорох волн, наползающих на прибрежные камни.

Мы стояли на узкой полоске берега, заваленной крупными валунами. Прямо перед нами темнела вода залива, а слева, метров на двадцать выше, нависал обрыв, поросший чахлым кустарником.

Станислав, всё ещё держась за меня, выпрямился. Он наклонил голову, прислушиваясь. Затем поднёс пальцы ко рту и издал короткий, резкий звук – не свист, а скорее, трель, похожую на крик ночной птицы.

Звук получился слабее, чем он, вероятно, хотел, но достаточно отчётливым.

Мы замерли в ожидании.

Меня вдруг пронзила ледяная мысль: а если там никого нет? Если лодка ушла, не дождавшись нас? Или тех двоих уже схватили?

Когда моя паника достигла предела, из темноты под обрывом, почти от самой воды, раздался ответ. Такая же трель, чуть более низкая.

Станислав шумно выдохнул. Я ощутила, как его рука, всё это время сжимавшая мою, немного расслабилась.

Из-под нависающего каменного карниза выдвинулись две тёмные фигуры. Они были одеты в простую, потрёпанную одежду местных рыбаков.

– Ваше благородие? – тихо спросил по-русски один из них.

– Он самый, – кивнул Станислав.

Он двинулся к ним и вдруг покачнулся. Я едва успела его удержать. Хорошо, что моряки уже подскочили к нам, подхватили его под локти и вежливо, но уверенно оттеснили меня.

Мы заковыляли по мокрым камням к урезу воды. Там, в тени большого валуна, покачивалась на мелкой волне знакомая лодка. Я уже видела такие на палубе «Сокола». Кажется, матросы называли их ялами.

– Позвольте, сударыня.

Один из матросов подхватил меня и, сделав пару шагов по воде, поставил в лодку, где был уже Станислав. Ялик качнулся под ногами, я как подкошенная рухнула на скамью. И тут же рука Мещерского удержала меня, обвилась вокруг талии, да там и осталась, словно забытая.

От ощущения этой руки, её тепла и уверенной хватки мне стало легче дышать.

– Вот и всё, – тихо сказал Станислав, когда весла бесшумно опустились в воду и лодка двинулась прочь от берега.

Моё сердце неистово застучало.

Неужели и правда всё? Неужели мы спасены?

Я не могла поверить нашей удаче и продолжала до рези в глазах вглядываться в удаляющийся берег, ожидая, что там вот-вот раздадутся крики и выстрелы.

Но лодка бесшумно скользила по тихому морю. Не в сторону порта, а к выходу из залива. И вскоре на горизонте показались знакомые мачты: «Сокол» ждал нас, как верный пёс.

Нас подняли на борт через штормтрап. Руки матросов были твёрдыми и уверенными. Капитан встретил нас на шканцах, его взгляд был напряжённым, но он лишь коротко кивнул:

– Живы. Слава Богу.

Станислава, который едва держался на ногах, тут же увели вниз. Я сделала шаг за ними, но капитан мягко, но недвусмысленно преградил мне путь.

– Пани, идите в свою каюту.

– А он... куда забрали пана Крушинского?

Разумеется, капитан прекрасно знал, что его пассажиры вовсе не поляки. Но мы оба, и вся команда, продолжали играть свои роли.

– В лазарет. Не беспокойтесь, наш доктор знает своё дело.

Я хотела возразить, что один доктор у нас уже был, причём королевский, и мне его методы не понравились. Но сил не хватило даже на это.

Коленки вдруг стали ватными, а в ушах зазвенело. Я покачнулась, удивляясь, почему мир вокруг покрылся туманом, и поняла, что медленно падаю.

Чья-то рука – боцмана или вахтенного – поддержала меня под локоть и довела до каюты.

Остаток сил я потратила на то, чтобы стащить с себя платье. Что было невероятно затруднительно без помощи горничной. Ругаясь сквозь стиснутые зубы, я сражалась с крючками и шнурками, пока, не озверев окончательно, рванула ворот, да так и упала на койку.

К чёрту всё. Не спала я в одежде, что ли?

Это была последняя связная мысль. А потом меня накрыл крепкий сон.

Проспала я, кажется, целые сутки. А когда открыла глаза, мозг ещё несколько минут отказывался понимать, где я и что случилось. Потом всё вернулось: скрип корпуса, запах смолы, солёного дерева и влажной шерсти (мой плащ, сброшенный на пол), приглушённые команды на палубе. И главное – липкий, холодный комок тревоги под рёбрами. Станислав.

Поднявшись, я потратила еще полчаса, чтобы наконец-то выпутаться из платья и поискать что-то поскромнее в узлах с нарядами купеческой дочери. Благо, что Груня не стала забирать всё на берег.

Мысль о бедной горничной напомнила мне, что нужно поторопиться. Обтеревшись водой с уксусом, я быстро переоделась, заплела волосы в обычную косу, накинула сверху платок и отправилась на поиски Станислава.

О еде даже не думала. Не до этого было.

Лазаретом оказалась обычная каюта. Находилась она в том же коридоре, через две двери. Корабельный врач, Семён Петрович, как раз выходил оттуда, когда я появилась на пороге. На его лице читалось плохо скрытое беспокойство.

– Как он? – спросила я, не здороваясь.

– С Божьей помощью, – проворчал он, глядя мимо меня.

Меня такой ответ не удовлетворил. Но, судя по неприятному взгляду, этот Семён Петрович тот ещё шовинист, вступать с ним в спор было себе дороже. Поэтому я не стала интересоваться диагнозом и методами лечения, герр Шульц меня уже просветил. Лишь сухо спросила:

– Можно к нему?

Врач недовольно опустил губы, но всё же кивнул:

– Только ненадолго. Ему нужен покой.

Войдя, я сразу почувствовала, что дело неладно.

В воздухе стоял спёртый запах лекарств и болезни. Станислав то ли спал, то ли провалился в забытьё. Дыхание его было неровным, прерывистым, веки подрагивали. Лицо осунулось и пылало нездоровым румянцем на лбу и щеках. Пересохшие губы потрескались. А повязка на предплечье казалась неестественно тугой, и на ней расплывались желтоватые пятна.

Я села на табурет рядом с койкой. Хотела прикоснуться к нему – и не решилась. Только смотрела, как под тонкой кожей его век бегают быстрые тени.

Он что-то забормотал, заставив меня напряжённо застыть.

Слова звучали неразборчиво. Это были обрывки бессмысленных фраз, имена. А потом вдруг ясно, отчётливо:

– Мари... Марьюшка...

Марьюшка...

Вот как он звал её про себя. Ту, другую.

Я отвела взгляд, поймав себя на глупом, колючем чувстве, которого сейчас быть не должно.

17.

Долго сидеть рядом со Станиславом мне не позволили. Явился доктор, ворча и роняя какие-то инструменты, велел мне идти к себе:

– Ступайте, пани, ступайте! Молитесь! Вашему мужу сейчас нужен покой! Да и моих молодцов смущать нечего!

Я неловко поднялась, удивляясь, каких таких молодцов поминает лекарь, и только тогда заметила в углу тесного помещения двух пожилых матросов. Один сматывал бинты, второй что-то растирал в ступке. Что-то подозрительно похожее на сунему.

Я сглотнула и ушла со звоном в ушах.

Молиться. Остаётся только молиться. Станиславу явно хуже. Лихорадка, бред, это покраснение на коже возле повязки – всё пугало. Неужели всё настолько плохо, что я могу остаться одна в чужом мире?

Я сжала руки, пытаясь понять – всё ли я сделала, что могла? Какой толк от знаний моего мира, если я не могу помочь человеку, который меня спас? Если не от немедленной смерти, то от позора и унижения?

Слёзы невольно выступили на глазах, но я не позволила им пролиться. Поднялась на палубу и, остановившись у борта, всмотрелась в горизонт.

Корабль стоял на рейде в нескольких километрах от Афин. Отсюда была видна лишь ломаная линия берега, покрытая слоем тумана. Но я знала, что город там. Такой спокойный и тихий внешне, и такой коварный внутри.

Интересно, что сейчас делают люди, которые пытались меня похитить? Где моя Груня, и чем занята Леонила? Сумела ли высокомерная сестрица убедить греческого короля в бесполезности преследований? Услышал ли Оттон намёки на ссору с русским Двором?

От всех этих мыслей у меня разболелась голова, и я ушла в каюту. Легла, накрывшись одеялом, и незаметно уснула. То ли разыгравшаяся мигрень тому виной, то ли мой ужас перед грядущим.

Так прошёл еще один день.

Утром меня разбудил стук в дверь. Это был матрос с подносом – капитан решил, что без супруга пани неприлично сидеть за одним столом с офицерами.

Я равнодушно оглядела тарелки.

Повар расстарался и приготовил куриный суп с лапшой непривычного мне вида, кусочки мяса в подливке на листьях салата и грубый хлеб с мёдом.

Сытно, вкусно, но мне кусок не лез в горло.

Я всё же заставила себя выпить суп – просто через силу, пожевала кусочек хлеба, а потом посмотрела на себя – мятое платье, растрёпанная коса, и лицо наверняка в дорожках от слёз.

Нельзя! Просто нельзя так раскисать!

Встала, заставляя себя шевелиться, плеснула в миску драгоценной воды, нашла носовой платок, сделала компресс и взялась за гребень.

Красивые длинные волосы разбирать без Груни было настоящим мучением – даже руки устали. Но я сумела разобрать колтуны и заплести две косы, чтобы аккуратно уложить их вокруг головы – простенько, но опрятно.

Одежды в каюте осталось мало, но кое-что свежее нашлось. Я оделась с

небывалой тщательностью, расправила все юбки и складки, взглянула на себя в маленькое мутное зеркальце – былой спокойной уверенности княгини не вернуть, но я сделала, что могла, и... пошла к Станиславу.

В маленьком лазарете стоял тяжёлый запах пота и болезни. Семён Петрович, склонившись над Мещерским, менял повязку и бормотал что-то о «миазмах» и «дурной крови». Увидев меня, недовольно нахмурился и попытался прогнать, но я заупрямилась:

– Что с ним? Почему ему не становится лучше?

Семён Петрович выпрямился, отложив грязный бинт в жестяной таз. А потом посмотрел на меня с глухим раздражением.

– Что с ним? – повторил он, поджимая губы. – С ним, пани, то, что бывает когда благородный господин получает колотую рану от грязного железа и лечится у шарлатана! Воспаление пошло вглубь и вширь.

Я ощутила, как внутри разливается холод. Подозревая, каким будет ответ, тихо спросила:

– И... и что это значит?

Врач тяжело вздохнул, вытирая руки о тряпку. Тряпка была такой же грязной, как и снятые бинты. Похоже, ее со вчерашнего дня никто не менял.

– По всей видимости, началось общее заражение крови.

Он произнёс это так, будто Станислав нарочно вёл себя неправильно, чтобы осложнить ему, Семёну Петровичу, работу.

– Сепсис? – вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать.

Врач на секунду замер, удивлённо уставившись на меня. Видимо, он не ожидал, что «пани» знает это слово.

– Ну, если вам угодно так называть... – он пожал плечами, снова погружаясь в своё высокомерное недовольство. – Течение тяжёлое. Я делаю всё, что положено, но организм слабеет. Силы на исходе. Тут, пани, не женскими припарками да песенками помогать. Боюсь, тут нужны решительные меры. Или...

– Нет! – оборвала я, не дав ему сказать страшное слово. – Прикажите своим работникам вынести пана на палубу! Я сама буду перевязывать его рану!

– На палубе он может подхватить простуду, пани! К тому же там изобилуют нижние чины... Миазмы ухудшат его положение.

Меня затрясло от вспыхнувшей ярости:

– Миазмов и тут хватает! От этой вони пан просто задохнётся! Прикажите сами, или я пойду к капитану!

Он замер, прожигая меня недовольным взглядом, но все же махнул рукой своим подчинённым.

Выходя, я услышала, как он процедил мне в спину:

– Под вашу ответственность, пани.

Станислава вынесли на палубу на куске парусины. Я принесла льняной отрез из своих запасов, душистое мыло, уксус и миску воды. Не знаю, насколько это поможет, но... «чистота сродни благочестию», так что пусть будет чистота! Тем более что ни герр Шульц, ни этот Семён Петрович не считали нужным даже руки помыть перед ним, как прикасаться к ране.

Я была уверена, дело не в грязном железе, а в их грязных руках. Но сказать это вслух не могла – мне бы никто не поверил. Как не поверят Игнацу Земмельвейсу, который в скором будущем прикажет врачам своей клиники мыть руки с хлоркой. Беднягу упекут в сумасшедший дом, где он умрет, а я не хотела повторить его судьбу. Поэтому решила молчать, но делать по-своему. И для начала оградить Станислава от грязных рук.

Когда влажная ткань коснулась его лица, Мещерский вздрогнул и облизнулся. Он явно хотел пить! Пришлось просить одного из матросов принести с камбуза «варёной воды» с парой капель вина. Давать раненому сырую воду я откровенно опасалась.

Пил Станислав жадно, я даже испугалась – неужели лекарь не давал ему воды? Когда он откинулся головой на валик, свёрнутый из моей шали, я сразу поняла – ему стало легче. На горячих щеках выступили капли пота, и температура немного упала.

Тая слабую надежду, я снова взялась за мокрую тряпку – вода, подкисленная уксусом, мыло там, где нужно подсушить кожу, и всё это под настороженными взглядами матросов и офицеров. На “Соколе” знали, кто такой Станислав Мещерский – правда раскрылась еще в тот день, когда нас остановил турецкий патруль. Но я для них оставалась загадкой.

Чтобы не замечать косых взглядов, я тихонечко запела «Аве Мария». Полячка не может молиться по-русски, а для меня эта песня всегда звучала молитвой.

Когда на залив опустилась ночь, я всё же позволила отнести Мещерского в лазарет. К этому времени поднялся холодный ветер, а простуды я ему точно не желала. Сама устало побрела в каюту, кое-как ополоснулась и рухнула в постель, забыв про ужин.

Второй день прошёл без изменений – я усилием воли заставляла себя шевелиться. Умывалась, одевалась, ела, потом шла к лекарю и требовала вынести Станислава на палубу. Лучше ему не становилось, он всё чаще бредил и впадал в забытье, но я делала всё, на что хватало моих сил.

Молчаливые матросы приносили мне подносы, выливали за борт помойное ведро и даже однажды вымыли лазарет морской водой, когда я пожаловалась, что пол там стал слишком липким. В благодарность я пела вечером, сидя на палубе, и мой голос помогал Станиславу заснуть.

Время шло, а его состояние не улучшалось. Я сама меняла ему повязки, не допуская никого к ране. Но пятно на бинтах росло, запах из-под них становился всё более тяжёлым и пугающим. Врач всё чаще хмурился и намекал на «крайние меры».

Я понимала, что это значит. Но не готова была согласиться, пока оставалась хоть капля надежды.