Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 104 (всего у книги 216 страниц)

Глава 18

Молодой полковник Саблуков меня не подвел. Он приехал на встречу.

Правда, ему пришлось исхитриться. Под его шубой прятался мундир камер-пажа, который он одолжил у брата.

– По городу, Ваше Величество, сейчас так просто не проехать, – оправдывался он, когда пустил меня в карету. – В офицерском мундире меня бы не пропустили многочисленные заставы.

В этом его «сейчас» чувствовался еле уловимый оттенок осуждения.

Я не придал ему значения и сразу перешел к делу.

– Николай Александрович! Мне угрожает смертельная опасность. Заговор! Обширный заговор, в который вовлечены сотни офицеров. К счастью, большинство из бывших. К несчастью, выбор у меня простой: или жестоко его подавить, или подставить шею под нож убийцы.

Саблуков потрясенно воскликнул:

– У кого поднимется рука на помазанника Божьего⁈

– Такие люди найдутся. Во главе их стоит граф Пален. Он окружил меня своими шпионами, и каждый мой шаг становится ему известен. В его руках тайная полиция, а болван Обольянинов, имея в распоряжении Тайную экспедицию, ищет бунтовщиков на ложных тропах, не видя, что у него творится под носом.

В карете повисла томительная пауза.

– Я чувствовал, – после недолгой заминки признался Саблуков. – В городе явно что-то зреет. Что-то нехорошее. Странные сборища, шепотки по углам на раутах у генералов. Как вы помните, наш полк лишь недавно вернули из Царского Села, где мы пробыли полтора года, и человеку со свежим взглядом виднее других, у кого глаз замылился.

Укоризненно покачав головой, я тихо заметил:

– Что ж ты молчал?

– Как? – вскричал Саблуков. – Донос? Вы же рыцарь, государь, и должны меня понять. Немыслимо поступить против чести. Мой старый друг дал мне совет, когда я поделился с ним своими подозрениями: будь верен своему государю и действуй твердо и добросовестно, стараясь держаться подальше от секретных предложений, кои могут последовать.

– Теперь держаться в стороне у тебя не выйдет, – надавил я. – Ты или со мной, или против меня.

Полковник вздохнул, спрятал лицо в воротник шубы.

– Что от меня требуется? Шпионить? Выведывать секреты? – на последней фразе его голос дрогнул.

– Расправиться с заговорщиками силами конногвардейцев.

Саблуков вскинулся с заметным облегчением:

– В моем подчинении лишь один эскадрон. Но в полку вас любят, и не только солдаты. Мои товарищи-офицеры ни то что не желали примкнуть к какой-нибудь конспирации, они ни разу при мне не позволили себе злого слова против вас.

– На конногвардейцев вся надежда. А что ваш командир?

– Генерал Тормасов? Не знаю что и сказать, – смутился полковник.

– Придет время, поймем, – с некоторым облегчением пообещал я, в тайне надеясь, что еще один герой Отечественной войны меня не предаст.

– Мне кажется, что не меньше надежды подают измайловцы. А их командир, генерал-лейтенант Малютин хоть и мот и гуляка, но он же ваш, гатчинский. Неужели он тоже? Я не встречал открыто недовольных среди его офицеров.

– А у преображенцев и семеновцев? – я знал ответ и проверял Саблукова, сделал себе зарубку в памяти насчет Малютина.

Он снова спрятал подбородок в шубу и глухо признался:

– Хватает. Даже среди солдат.

Больше ничего не добавив, полковник погрузился в раздумья. Я не торопил его, ждал, пока созреет. Сейчас на разных чашах его внутренних весов качались верность идеалам и принадлежность к почти ордену, в который превратилась офицерская среда. Общность корпоративных интересов, многолетние родственные и дружеские связи, сотни воспоминаний, разделенных чувств – все то, что составляло суть жизни Саблукова оказалось под угрозой.

– Заговор – это страшно, – я решил дать ему ниточку, чтобы выбраться из моральных терзаний. – Он разводит людей по разные стороны баррикад. Если ты уклонишься, тебе все равно с этим жить. Ты готов подать руку моим убийцам? Слушать их похвальбу? Смотреть в бесчестные глаза?

Николай Александрович вздрогнул. Я загнал его в угол. Вернее не я, а ситуация. Не мной она придумана, а теми, кто позабыл о присяге, долге и чести.

– Мы ждем визита английского флота. Помнишь об этом? – напомнил я очевидное.

– Вы сами во всем виноваты! – вдруг с отчаянием воскликнул Саблуков. – Ваша придирчивость и строгость сделали военную службу неприятной, невыносимой. Сколько невинно пострадало! Как тиранили нас гатчинские мирмидоны! Ваше странное, непредсказуемое поведение…

– Это не повод злоумышлять против законной власти, – спокойно возразил я, прерывая поток обвинений. – О том, что всех так беспокоит, мы еще поговорим. Я готов измениться. Но не готов смириться с мятежом во время войны.

– Эшафоты? – задрожал Саблуков, будто лютый сибирский мороз пробрался к нему под шубу. – Пытки в Тайной экспедиции?

– Нет! – твердо отрезал я. – Постараюсь максимально избежать крови.

Ни слова неправды. Действительно так думал. Пример народовольцев хорошо показал, как опасно плодить мучеников. И зачем? Законопатить в сырую промерзшую дыру, кормить объедками – и тихо-мирно передохнут.

Это главные злодеи. Сошкам поменьше я уготовил иное. Не Сибирь, нет. Полезное для России во всех смыслах – и для ее процветания, и для того, чтобы избавиться от гнили.

Саблуков мне поверил. Он все еще видел перед собой Павла – императора с благородным сердцем, но поспешного в решениях.

– Нам придется в какой-то момент взять под охрану Михайловский замок? – предположил полковник, сдаваясь. – Если вы посчитаете ситуацию совсем тяжкой, можно перебраться в дом Гарновского, где квартирует наш полк. От замка добраться до нас по Фонтанке быстро. А внутри – как в крепости. Нас выкурят только пушками.

– Дойдет и до пушек, если мы отдадим врагу инициативу, – пророчествовал я горько.

– Какая низость! – вырвалось у полковника.

Я притормозил его ажитацию взмахом руки и спокойно продолжил:

– Оборона не вариант. Нужно бить по штабам. По сборищу главных заговорщиков. Момент я подскажу.

Мы приступили к подробному обсуждению, что нужно делать шаг за шагом. Как прощупать лояльных командиров эскадронов Конного полка, как связаться с измайловцами, узнать настроения петербургского гарнизона, в который входили не одни только гвардейские части.

Особенно меня волновали артиллеристы. Если события выйдут из-под контроля, победит тот, у кого пушки.

Связь решили поддерживать чрез камер-гусара Кириллова. Мне, правда, еще только предстояло его завербовать, но были все шансы на то, что он не предаст.

Саблуков быстро понял, что мне известны четкие контуры заговора и что с определением причастных проблем не будет. Хорошо, что он не догадался, что все не так просто. Что помимо активных, существует масса пассивных сегодня, но способных стать активными завтра.

Немного поколебавшись, я вытащил из-под обшлага пачку бумаг, конфискованных у Луизы. Очень удачно они подвернулись под руку. Впрочем, я предполагал, что в любом случае выдам полковнику какие-нибудь письменные гарантии.

– Не буду тебя смущать обещанием наград, ты не из той породы, кто ищет везде выгод. Видишь, как я тебе доверяю, – сказал, протягивая подписанные бланки. – Ты можешь сделать с ними многое. Написать от моего имени обращение к офицерам, или освободить несправедливо обиженного из тюрьмы, или составить кому-нибудь протекцию. Выбор за тобой – благо государства или личный интерес.

– Как я могу думать о себе в такой ситуации!

– Спокойно! Повторяю еще раз: я тебе полностью доверяю.

– Я не подведу!

Удобные люди идеалисты. Теперь у меня появилось оружие. Я уже не так беззащитен, как весь вчерашний и сегодняшний день.

– Рад, что в тебе не ошибся. А теперь давай спокойно поговорим о том, что больше всего раздражает людей, какие распоряжения могли толкнуть офицеров на предательство. Честный разговор, выложи все как на духу. Обещаю, что не рассержусь. Только не говори мне, что запрещение носить круглые шляпы и башмаки с лентами возбудило всеобщую ненависть.

– Но оно возбудило! – с жаром выдал Саблуков. – Точнее – все в совокупности. И то, во что превратился Петербург, и мелочный контроль, и многие ваши обиды по самому ничтожному поводу. Давно укоренилось мнение, что, когда вы в дурном расположении духа, лучше попадаться вам на глаза из опасений за честь и свободу…

– А что не так с Петербургом? – перебил я собеседника.

– Он превратился в военный лагерь! А был блистательным европейским городом. Чтобы добраться сюда, мне пришлось преодолеть несколько рогаток и шлагбаумов, а ехать-то всего ничего.

– Я тебя услышал. Продолжай.

– Ваше Величество! Только не обижайтесь! Знаете, сколько за годы вашего правления поменялось цветов мундира конногвардейца? Девять! И каждый раз я выправлял себе мундир за собственный счет.

– Правда? – удивился я.

– Правда! А сколько осталось в моем полку офицеров, с кем начинал службу? Двое! Всего два человека, включая меня.

– Жестко, – присвистнул я совсем не по-царски. – Но отчасти объяснимо. По крайней мере в пехотных полках. Мы сократили армию вдвое. Куда девать лишних офицеров? Мы ввели новый Устав. Почему понадобилось четыре года, чтобы офицеры научились правильно выполнять приемы со спонтоном? Солдаты приняли новый строй, стараются. А их командиры? А сколько мертвых душ? Только из твоего полка исключено общим числом полторы тысячи! Мне младенцы на жеребцах не нужны.

– Все так, – согласился Саблуков – Но многие пострадали за пустое бахвальство, за эпиграмму, за отклонение в форме – за сущую безделицу!

– А тебе не приходило в голову, – гнул я свое, – что гвардия это элита, и служить в ней нужно так, как ты – безупречно⁈ Ведь тех, кого ты назвал, не в Сибирь отправили, просто перевели в другие полки.

Я чувствовал, что он со мной не согласен, что корпоративный дух не сломить, что аристократия привыкла, что места в гвардии принадлежат исключительно ей, что борьба Павла с сословными привилегиями ей не по сердцу.

И что с этим делать? Решение есть, но аристо оно не понравится. Когда выгоню гвардию на поле боя против страшного врага, когда она прольет реки крови, вот тогда и поговорим.

– А ваш поворот во внешней политике? То, как вы поступили с несчастным Людовиком, сперва его приютив, а потом изгнав из страны в угоду Парижу? – продолжал обвинять Саблуков.

– А вот в это не лезь! – окрысился я. – Если у нас государством начнут править полковники, мы неизвестно где окажемся. Вернее известно. В выгребной яме.

– Но Франция…

– Тебе одному скажу, коль промеж нас нынче дружба и любовь, – оборвал я оппонента. – Ни Франция, ни Англия не друзьям нам. И мы им ничего не должны. Если вцепятся друг другу в глотку, я буду только рад. И не только рад, но и помогу. – Саблуков оцепенело уставился на меня. – Что удивляешься? Это называется реальная политика. Мальта только предлог. Я тебе больше скажу: заговор основан на английские деньги. Уитворта помнишь? – Николай Александрович автоматически кивнул. – Ну так это он постарался.

– Не может быть!

– Что, удивился? Можешь не сомневаться. Когда пойдешь брать злодеев в дом Ольги Жеребцовой, сам убедишься.

– На Английской линии, – ахнул полковник, словно сам адрес указывал на источник смуты.

Потрясенный Саблуков замолчал. Человек неглупый, талантами не обделенный, он многое сразу сопоставил. И вся картина в совокупности ему очень не нравилась. Скверно теперь выглядел весь расклад, очень скверно.

– Мне пора, Николай Александрович, – засобирался я обратно в чертоги госпожи Шевалье. – Связь, как договорились.

Возвращение вышло столь же легким, как и выход к карете моего нового союзника. Луиза крепко спала, разметавшись на подушках.

Я присел к столу и, попивая кларет, проанализировал встречу с Саблуковым. В целом, остался доволен. Тьма в виде непривычного для меня положения, когда монархическая броня, надежно служившая мне во всех переселениях, превратилась в мишень, начала рассасываться.

Из головы не шли иностранные дела, то недоумение общества, которое они у него вызывали и которое выразил Николай Александрович. На грани веков весь мир жил нервно, непредсказуемыми скачками. Чудил не один Павел, хотя в его действиях присутствовала своя логика. Не меньше странного можно отыскать у всех крупных игроков. Вчерашние противники становились союзниками, а союзники, как к примеру, турки и шведы, превращались во врагов.

То мы совместно с Османской империей создаем в Адриатике республику Семи островов, то воюем, и наш флот громит турецкий в Дарданеллах. То мы объединяем усилия со шведами против англичан, то русские войска идут через Финский залив и Аландские острова на Стокгольм.

Я уж молчу про вторую антифранцузскую коалицию. Про вконец охреневших австрийцев. Они имели такие шансы, как русский корпус во главе с Суворовым, и так все провалили, что в итоге получили мощное поражение от генерала Моро. В ближайшее десятилетие их ждет много боли.

Да и англичане зарвались дальше некуда – у них через Ла Манш потенциальная армия вторжения, а они в самом скором времени отправят корабли адмирала Паркера и Горацио Нельсона в Ревель, чтобы уничтожить наш флот.

Азартно джентльмены сыграли и, что удивительно, победили. Словно Бог хранил Британию или – чем черт не шутит? – на их стороне действовал такой же попаданец, как и я.

Мне не верилось, что приказ об убийстве Павла пришел из Лондона, но если кто и выиграл от заговора Палена, то это она, вечно гадящая англичанка. Почему-то первое, что сделал граф, когда заговор победил, это примирение с Англией и остановка индийского похода.

Нужно срочно встретиться с Ростопчиным, чтобы прояснить, что творится в мире. Да и о ближайших делишках наших скорбных покалякать – о потере легитимности императорской власти, раз против нее составился столь мощный заговор, и как с этим бороться.

Возможность все обсудить представилась мне на утро. Росточин выполз из своей раковины и явился на доклад в шесть утра.

Выглядел Федор Васильевич неважно. Невыспавшийся, взъерошенный, в глазах тоска, в лице какая-то завороженность, словно мысли его витали где-то далеко-далеко.

Молодящийся щеголь, губки, будто женского рода, брови вразлет – все смыла тревога за свою судьбу. А еще нос! С легкой курностотью. Разве можно по желанию вырастить нос, похожий на императорский?

Взбалмошный, переменчивый «сумасшедший Федька», как его окрестила в свое время Екатерина, спровадив ко двору сына, с Павлом был очень близок. Весь сотканный из противоречий, он отличался благородством, отсутствием корыстолюбия и верностью.

Император его за это ценил. Как он мог поддаться на интригу Палена против своего клеврета? Боги точно решили его наказать.

Федор Васильевич порывался оправдаться за злополучное письмо Приклонского.

– Потом поговорим, – хмуро остановил я его оправдания. – Прежде о делах. Как продвигаются переговоры в Париже и что слышно с берегов Темзы?

Текущий политический момент войдет в историю как пример выдающейся несуразности. Мы находились в состоянии войны с Францией, но исполняли с Бонапартом танец любви, упражняясь в любезностях. Ещё Испании войну объявили, а где с ней сразиться не придумали. А с англичанами войны не было, но их флот готовился нанести по удар по нашему.

Павел не бездействовал, понимая, что все только начинается. В конце прошлого года он написал Наполеону:

«Не мне указывать Вам, что делать, но я не могу не предложить вам предпринять или, по крайней мере, произвести что-нибудь на берегах Англии, что может заставить ее раскаяться в своем деспотизме и своем высокомерии».

– Ответ первого консула получен, – доложил Ростопчин. – Он сообщает, что три-четыре сотни канонерских лодок готовы в любой подходящий момент – когда установится продолжительный штиль – на веслах пересечь Ла Манш, чтобы высадить 20 тысяч французов для атаки на Лондон.

– Надеюсь, там сообразили, что угроза нашествия никогда еще не была столь ощутима?

– Боюсь, что нет, Ваше Величество. Эмбарго, наложенное на их суда в наших портах, а еще больше наш союз вооруженного нейтралитета с датчанами, шведами и пруссаками, которые положили глаз на Ганновер, толкает их к походу на Балтику.

– И он состоится, граф, я в этом убежден. Предупредите наших союзников. И дайте поручение нашим морякам любыми путями вырваться из ловушки льдов Ревельского залива – пусть хоть его пилят, – и постараться соединиться со шведским флотом до того, как англичане прорвутся в Балтику через Зунд.

Ростопчин покорно кивнул и, собравшись с мыслями, сообщил:

– Государь, склоняюсь к мысли, что французы водят нас за нос или сами не знают, чего хотят. Я всегда говорил: в французской всякой голове ветряная мельница, госпиталь и сумасшедший дом. Переговоры о мире откровенно буксуют. Да, нам вернули наших пленных со знаменами и обмундированием и сделали множество выгодных предложений. Но вопрос с Мальтой остается открытым. Может, мне отправиться в Париж?

– Бежишь с корабля, Федор? – усмехнулся я.

Кабинет-министр Иностранной коллегии смутился, отвел глаза. Опытный царедворец, он верхним чутьем угадывал не только царскую грозу, но и нечто более страшное – возможно, даже коренные перемены. И оттого хотел держаться от этого подальше?

Что же касается темы с французским вторжением на британские острова, то тут все вилами по воде писано. Скорее нет, чем да. Знаменитый Булонский лагерь появился не в 1803-м, а в прошлом году. Но не в 1801, ни 1805 бросок через Ла Манш не состоялся. Что бы ни утверждали историки, я был убежден, что спасение Англии случилось не из-за образования Третьей коалиции, а вполне по трезвому расчету Бонапарта. Он не хотел жертвовать своими солдатами, которых английский флот мог легко отрезать от континента. Победную точку поставит Трафальгар.

– Прежде чем перейти к другой части нашей беседы, закончу с Наполеоном. Итак, вот тебе мой прогноз. Никакого десанта не будет. Бонни лишь давит на Лондон, пугает, вынуждает отступить. Он серьезно недооценивает, в каком ужасном положении оказался британский кабинет. Его финансы расстроены, два неурожайных года скоро вызовут голод. Нужно что-то придумать, как подтолкнуть первого консула решиться на авантюру.

Ростопчин покивал с умным видом. Даже обрадовался. В глазах появилась надежда, что опала минует, что он мне нужен.

В качестве главы внешней политики? В этом я абсолютно не был уверен. Зато не сомневался, что он мой единственный на данный момент союзник из политиков-тяжеловесов.

А посему переходим ко второй части Марлезонского балета.

К несказанному ужасу кабинет-министра перед ним была разыграна пантомима в духе Александра Васильевича Суворова, любившего эпатировать эксцентричными выходками. Я вскочил из-за стола, подбежал к попятившемуся Ростопчину. Приложил палец к губам, потыкал им в ухо, намекая на подслухов. Скорчил страшную рожу, потом разулыбался. И, как мог, изобразил руками вопрос: ты понял?

Федор Васильевич замер, но годы, проведенные на паркете, подсказали ответ.

Он энергично закивал.

И тогда я начал кричать, комкая слова. Что-то вроде «Сударь, избранный вами путь ведет или за дверь, или на плаху».

О, что это был за крик!

Мне самому понравилось. Нечленораздельный. Визгливый. Оглушающий.

Надеюсь, те, кому он предназначался, тоже останутся довольны. Особенно граф Пален.

Закончив кричать, я подмигнул все ж таки ошарашенному кабинет-министру, схватил шляпу и трость и поманил за собой на выход.

Мы прошли через библиотеку.

Увидевший меня в коридоре часовой громко закричал:

– Вон!

Из караулки выбежали солдаты-измайловцы и быстро построились. Командовал ими юный поручик, взволнованный и бледный, чувствовавший, что случилось нечто экстраординарное.

– За мной, – приказал я.

Процессия свернула в галерею Рафаэля, миновала вход в приемные покои императрицы и через длинную анфиладу комнат с незаконченной отделкой добрались до так называемого Мальтийского тронного зала.

Отделанное малиновым бархатом и светло-красным с белым мрамором, это круглое угловое помещение предназначалось для проведения церемоний и парадных аудиенций. Но еще ни одного официального мероприятия здесь не состоялось.

Имелся и трон, похожий на тот, на котором расселся в свою первую ночь в Михайловском замке.

Но не его наличием диктовался выбор зала для продолжения разговора.

– Караулу разделиться и занять посты у обеих дверей зала, – приказал я обер-офицеру-измайловцу.

Солдаты сразу же повиновались. Мы с Ростопчиным получили столь нужную приватность. Я надеялся, что здесь нас никто не подслушает.

– В городе заговор, Федор, в пользу Цесаревича, – тянуть кота за Фаберже не имело смысла. – Если спросят, что мы делали в этом зале, скажешь, что лишал тебя звания великого канцлера Ордена иоаннитов.

Короткий экскурс в истории паленской конспирации вынудил Ростопчина оторопеть. Он не знал! Ловил Панина, Воронцова, лишенного звания посла и засевшего в Лондоне, хотя ему было приказано вернуться, а Палена проглядел.

Моя предложение изобразить из себя жертву царской опалы, чтобы усыпить заговорщиков, воспринял спокойно. Он согласился, что проявляемая мной осторожность более чем оправдана.

– Нужно возвращать Аракчеева, – тут же предложил кабинет-министр. – Вы, государь, возбудили против себя ненависть служилого дворянства, потому что заставляете его служить. Ну так Аракчеев быстро им объяснит, что почем.

Генерал-майор Алексей Андреевич Аракчеев имел в Петербурге страшную славу. О его строгостях в бытность военным комендантом столицы рассказывали ужастики. Мне этот персонаж категорически не нравился. Но такие люди в трудные времена полезны.

Кроме того, нужно воздать должное его успехи на поприще артиллерийского дела. Правда, он по сути лишь закончил то, что начал Павел еще в Гатчине. Но и от себя немало добавил нового. Нужно брать!

– Опасаюсь, что Пален перехватит фельдъегерей, если отправлю Аракчееву вызов, – признался я. – Поручаю тебе это дело. Действуй через своих людей с максимальной секретностью. Плохо то, что Пален замазывает все больше и больше людей. Дураков, просчитавшихся хитрецов и даже умных. Тех, кому деваться некуда, и тех, кто рассчитывает оказаться в выигрыше. Каждый божий день Пален, не подозревая об этом, ломает чужие судьбы. Пришла пора его остановить.

– И сколько ждать?

– Думаю, дней десять.

– А что если взять и арестовать Цесаревича? – предложил Ростопчин со свойственной ему холодной рассудочностью.