Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 123 (всего у книги 216 страниц)

Он настаивал, что для его королевства критически мало иметь всего лишь городскую гвардию, крепостные гарнизоны, десять регулярных пехотных полков и пять кавалерийских.

– Да о нас вытрет ноги даже Бавария!

– Бавария, как и Вюртемберг, Баден и Саксония, находятся под нашим контролем. Они и пикнуть не посмеют в вашу сторону без приказа из Парижа, – предельно ясно объяснил Талейран.

Он мог бы добавить, что их армии столь же послушны. Что они по свистку вольются в состав наполеоновской армии. Настаивая на разоружении Австрии, я мотивировал свое желание ее милитаризмом. А на самом деле стремился исключить из уравнения вооруженные силы Вены – и гадать не нужно, в случае общеевропейского конфликта они окажутся на стороне моих противников.

Ни Талейран, ни Наполеон не раскусили мой замысел. Они были слишком упоены победой над австрийцами и действовали, исходя из логики «горе побежденным».

– Наша военная промышленность! – плакал Штадион. – Без государственных заказов разорятся тысячи ремесленников!

– Мы с удовольствием загрузим их заказами, – тут же оживился я.

Французы переглянулись, но возражать не стали.

После моего обещания переговоры пошли легче.

Раскидав все дела с австрийцами, отправился в Краков.

Его поляки сами освободили, подняв восстание. И одно это создало проблему.

Когда я в сопровождении небольшой армии появился на правом берегу Вислы, напротив Кракова, сразу пересечь реку и войти в город не вышло. Ворота мне не открыли. Поляки категорически отказывались пускать русских. Напрочь забыли, чем закончилась в последний раз такая шалость.

У них вообще с памятью всегда сложности. И гонора переизбыток.

Понятно, что штурмовать Вавельский замок, как это сделал Суворов, или брать город на шпагу, я не собирался. Но и наглость прощать не с руки.

– Хотите со мной поссориться? Могу вам прямо сейчас бяку устроить. Величка с ее соляной шахтой у меня за спиной, – разозлившись, прозрачно намекнул посланцам Временного Политсовета, кто и что их кормит.

Совет тут же передумал лезть на рожон. Остаться без единственного источника государственных доходов в его планы не входило. Поляки очухались и с извинениями пропустили меня в город с надежной охраной.

Мы заняли старый королевский замок, и в его большом Сенаторском зале собралась знатная толпа магнатов и шляхтичей. По-моему, они балдели от своего выпендрежа: самого русского царя у ворот заставили ждать!

У меня с собой была еще домашняя заготовка. Очень подходящая к данному случаю. В самый раз, чтобы панов в чувство привести. Известие о том, что Галиции им не видать как своих ушей.

Голые стены зала напоминали о последнем разделе Польши. Раньше их украшали гобелены короля Сигизмунда Августа, но их вывезли в Петербург, после того когда с Речью Посполитой было покончено.

Некрасиво вышло. Надо бы их вернуть.

Среди собравшихся на черно-белом мраморном полу я разглядел Тадеуша Костюшко, прибывшего из Парижа и вошедшего во Временный Политический совет. Он мило со мной раскланялся, дав понять, что обещание, данное при его освобождении, не забыто.

Я известил шумное собрание о признании Парижем и Веной нового польского государства. От Кракова до Брест-Литовска, включая Люблин. Вся австрийская восточная Польша. Про Галицию сказать не успел.

Вопли радости, звон сабель, вздернутых к кессонному потолку.

Когда-то роскошный, он сильно обгорел во время пожара в XVII веке. Погибла большая часть рельефных изображений голов реальных людей из свиты короля. Из 194 портретов уцелело лишь 30. Чем не символ того, что случилось с Польшей?

Мое сообщение о судьбе Галиции напомнило панам о национальной трагедии. Шум усилился. Охрана сплотилась вокруг меня. Все знали, что замок набит русскими солдатами, и Политсовет дал гарантии моей безопасности, однако ж ляшским горячим головам никто не указ.

И тем паче «Указ о запрете владения православными крестьянами лицами иных конфессий». Он вообще оказался за гранью. Я понял, что зачитывать его перед всем залом оказалось плохой идеей и поспешил ретироваться.

Политсовет юркнул за спины моей охраны, и мы вместе, кое-как проснувшись в дверь, направились в Зал Послов, чтобы спокойно все обсудить. Оставшихся панов заблокировали солдаты, выставив штыки.

– Пусть охладятся, я им окна открыл, – сообщил догнавший нас Костюшко.

Он был заражен странным весельем. Хихикал без причины, злорадно поглядывая на соратников.

– Что лыбишься, пан? – сердито спросил его Адам Чарторыйский. – Повода для смеха вроде не наблюдается.

– А я вам говорил: освобождайте крестьян. Сами. Не ждите, – вздернул курносый нос Тадеуш и участливо посмотрел на магнатов. – Ловко вас русский царь переиграл. Раскололась Речь Посполитая, не собрать. Литва теперь отрезанный ломоть.

– Это от чего же? – удивились магнаты. – Все на дыбы встанем. Галичане…

– Что-то я не слышал об униатах, – подсказал Костюшко. – Украинское быдло никто не требует освобождать.

– Вот дьявол! – в сердцах воскликнул Потоцкий. – Получается, нас в Литве никто не поддержит? Остальной Польше и дела до нас не будет.

– Князь! Не зарывайся! – сердито одернул я магната. – Ты мой подданный. Не смей при мне о рокоше толковать. И без меня не смей!

– Какой рокош, Ваше Императорское Величество! Его же теперь собственные крестьяне на вилы поднимут! – не прекращал насмехаться Костюшко.

– С вас станется и в Варшаве бузу затеять.

– А как же без Варшавы? Мы думали…

– Что вы думали, милостивые государи? Что я поддержу мятеж против своего друга, прусского короля?

– А как же…

– Что ж вы такие торопыги! Не успели свободу обрести, уже за сабли хватаетесь. На Берлин! Даешь Вроцлав! Головы включите. Вас же раздавят как муху.

– А как же нам быть? Нам без Великой Польши жизнь не мила!

– Дайте мне за вас все решить. Думаете вы Берлину не надоели? Да он уже не знает, как от вас избавиться! Хочу предложить ему австрийскую Силезию взамен Великой Польши. Французы согласились. Теперь очередь Берлина. Если будете путаться под ногами, палец о палец за вас не ударю.

Поляки призадумались.

На словах все просто. А на практике? Как удержать своих людей? Кипит кровь в венах у шляхетства, кружат голову открывшиеся перспективы. Все понимают, что Краков, Люблин – лишь первый шаг. Одна древняя столица, обретшая независимость, и город, где была создана Речи Посполитая – это скорее насмешка над польским делом. Что будет и второй, куда значительнее.

А еще литовские магнаты волком глядят. Эти могут переметнутся к моим врагам, если им обещают вырвать Литву из-под власти русского царя.

Может, я поторопился с указом?

Прочь сомнения. Мне нужно сцементировать свою империю. Если Наполеон увидит нашу силу, трижды призадумается терять меня как союзника. Лишь бы хватило времени на столь серьезные социальные преобразования.

Пока члены Политического совета спорили между собой, я, чтобы отвлечься мысленно вернулся к разговору с претендентом на королевский трон Венгрии, графом Эстерхази. Вот же задачку мне задал Ференц!

Глядя на курносый нос Костюшко, можно скорее допустить, что это он Екатерину Алексеевну наградил ребенком по имени Павлик. С Эстерхази у меня никакого сходства. Впрочем, как и с Салтыковым, которому светская молва и намеки Екатерины приписали отцовство Павла.

Если же признать, что Ференц не солгал (я практически был уверен, что его папаша все выдумал), остается один вариант. Этот дурацкий нос мог появится в результате болезни, вызвавшей сильное натяжение мышц лица. Изначально ведь его не было. Память Павла хранила воспоминание, что в 16 лет он пережил тяжелый недуг и черты его исказились необратимо.

Тогда что же получается? Отцом мог быть и Петр?

Тогда мое путешествие не закончится в теле Павла?

Так, стоп! Петр же не короновался! Его посмертно короновал Павел, нацепив корону на череп.

А с чего я взял, что это играет какую-то роль? Словам Шайтана, особенно переданным через дочку, нет веры ни на грош. Любой вариант возможен…

– Мы согласны, государь! – выдернул меня из потока размышлений Костюшко.

– Согласны – с чем? – оплошал я, как нерадивый ученик на уроке, прослушавший рассказ учителя.

– Согласны подождать.

Я откашлялся и с пафосом провозгласил:

– У вас есть еще национальный характер, есть родной язык, и вы по праву гордитесь древностью своего славного прошлого. Верните же себе национальное бытие! Станьте теми, кем были когда-то! И выберите себе короля.

– Ваше Императорское Величество! У нас уже есть кандидат, и вам он прекрасно известен, – заносчиво высказался Чарторыйский и со значением посмотрел на Костюшко.

Глава 20

Несложно догадаться, что хотели они цесаревича Александра. Из шкурного интереса и простого расчета, что ради старшего сына я расстараюсь, а они получат по максимуму польских земель.

Их планы, конечно, серьезно спутали мой указ о запрете владения православными крестьянами лицами других конфессий и решение об аннексии Галиции. Впрочем, ничто панам не мешало в будущем переиграть, заранее обработав в нужном духе моего старшего сына. Не дожидаясь, пока он взойдет на трон.

– Если отдам вам Сашу, он потеряет право на российский престол, – сообщил я.

Поляки сразу поскучнели. Больше всех – Чарторыйский.

Лишь Костюшко воспринял мои слова безразлично. Подозреваю, что он после своего путешествия в Америку и Францию, мечтал о республиканском образе правления. Не о бывшей шляхетской республике, которая прокутила свою честь и славу предков. А о демократической республике с равенством сословий.

Мечтал, но помалкивал. Не та компания, чтобы делиться сокровенным.

И я не имел желания выкладывать все карты на стол, понимая, что нас ждут трудные времена.

Проблемы не заставили себя ждать. Не успел я покинуть Краков, как началось. От разведки поступали все новые и новые неприятные сведения.

Активизировались англичане. Преимущественно в Пруссии, Прибалтике и Петербурге. Макаров мне докладывал, что его подозрения насчет купца-грека оправдались. Именно через его фирму выстраивалась конспиративная цепочка от Невского проспекта до стен Кенигсберга.

– Замечены очень подозрительные личности, путешествующие по западным провинциям под видом закупщиков сала и щетины, – докладывал мне глава Тайной экспедиции, когда я вернулся в Петербург.

– Чем они подозрительны?

– Устраивают тайники. Один мы вскрыли и обнаружили там порох.

Это было странно. Для кого предназначались взрывчатые вещества? Для повстанцев?

– Готовится восстание среди «литвинов»? – предположил я.

Макаров ответил с сомнением:

– Слишком малые запасы.

– Тогда непонятно. Следи дальше.

Ладно англичане, они имели причины гадить. Но вот французы…

У меня складывалось впечатление, что Талейран задался целью столкнуть Наполеона с нами. Информация от де Витта с каждым месяцем становилась все важнее и важнее.

Ее нарастающе критический характер говорил об одном: польский вопрос стремился превратиться в главный в международной повестке. Не только за столами дипломатов в роскошных гостиных, но и в темных подворотнях, где шуршат крысы и обделываются грязные делишки. Французские шпионы наводнили Краков и Варшаву. Проникли в Литву.

И там полыхнуло. Мы были к этому готовы. Войска как раз возвращались из австрийского похода.

Быстрый бросок из люблинского воеводства, и в Сибири возникла напряженка с пересыльными тюрьмами. Слишком много мелких и средних шляхтичей были захвачены с оружием в руках.

Я бы их и в Калифорнию сбагрил, но побоялся, что споются с католическими миссиями. Губернаторствовал там прощенный генерал Депрерадович на пару с камергером Рязановым – один в Верхней, другой в Нижней Калифорнии. Дела у них шли ни шатко ни валко. Баранов из Русско-Американской компании все время жаловался на перебои с поставками продуктов на Аляску.

А в Белой Руси, на другом конце нашей земли, шел гигантский социальный эксперимент. Непрерывно росло число государственных крестьян. Появились латифундии нового типа.

Сильно выручали бывшие гатчинцы. Над ними много смеялись – и в это время, и в будущем. А ведь из них вышли отличные администраторы среднего звена. Исполнительные, работоспособные, внутренне приверженные к порядку.

Они создавали по моему указанию крупные сельские общины типа артелей на конфискованных землях для производства товарного зерна и картофеля. Заказчиком выступала армия. Нам требовались бесперебойные поставки провианта для магазинов. Его даст урожай 1805 года.

Жесткое решение с Литвой внесло разброд и шатание в ряды руководителей Временного Политического совета. В Краков прибыл наполеоновский генерал Ян Домбровский и тут же начал сплачивать вокруг себя сторонников великопольского восстания.

Ему противостояла группа Чарторыйского, поверившего в мое обещание решить польский вопрос путем дипломатических переговоров и сложных территориальных обменов.

С этим было очень непросто. Нашего влияния в Берлине оказалось недостаточно, чтобы быстро все порешать. Прусский король метался. Его эмиссары не вылезали из Парижа.

Полной неожиданностью для меня оказалось требование провозгласившего себя императором Наполеона, чтобы Пруссия вышла из договора о нейтралитете и стала официальным союзником Франции.

Против кого? Против меня? У нас вообще-то общая граница.

Мы выразили официальный протест и потребовали передать Пруссии австрийскую Силезию без всяких военно-политических условий. От Талейрана – тишина. Зато акции Домбровского в Кракове значительно выросли.

Костюшко держался наособицу и занимался военными вопросами. Тихой сапой – не без моей помощи – формировал и обучал уланские полки.

Существовал риск, что эта конница в конечном итоге достанется Наполеону. Я полагался на рыцарский характер Тадеуша, на то, что, дав слово, он не предаст. Его, судя по всему, устроила моя личная гарантия, что Польша получит конституционную монархию, в которой постепенно отменять крепостное право.

Мы состояли в переписке.

Он честно мне признался, что консультировал Директорию о состоянии русской армии в 1799 году, и сейчас корил себя за это.

Я заинтересовался, попросил прислать копию письма.

Он отправил.

Интересный документ. Прежде всего тем, что можно было сравнить, что было и что стало.

Костюшко писал о стойкости русского солдата, доходящей до фанатизм. Он скорее позволит себя убить, чем отступить, это машина – такое мнение вынес генерал из сражений с нашими войсками.

«Русские офицеры большею частью храбры. Число образованных или которые приобрели хоть немного военных знаний – весьма незначительно. Много трусов, фатов и петиметров на свой лад».

Артиллерии много, но она не знает цельной стрельбы.

Кавалерии тоже много, но выучена посредственным маневрам и легко может быть рассеяна.

Егеря очень хороши. Умеют отлично прятаться, маневрировать с быстротой и легкостью. Но их очень мало.

Особо он выделял корпус казаков – глаза и уши русской армии. Их он рекомендовал уничтожать в первую очередь, предполагая, что от казаков будет много неприятностей.

Я с удовлетворением сложил письмо и мысленно себя похвалил. Мои реформы изменили почти все, в чем польский герой видел нашу слабость. Поднялся и уровень офицеров – конечно, не всех, но значительной части, – и выучка кавалерии. И арта вышла на новый уровень – вовсю использовала прицел полковника Маркевича и была способна выполнять тактические задачи куда более высокого полета. И егерские батальоны воссозданы. Они не просто заменили застрельщиков, но обучены действовать самостоятельно.

Что же касается казаков, то с ними еще интереснее. Я имел обстоятельный разговор с Платовым, и мы совместно разработали концепцию «малой войны». Теперь донцы начнут действовать на коммуникациях противника совместно с легкой кавалерией типа венгерских гусар. И применять «веретено» – метод, сочетающий тактическое отступление по образцу татаро-монголов с артиллерийской засадой. Налететь, увлечь врага за собой и вывести его на наши пушки.

Да, я оставил казачьему корпусу батареи, выделенные для Индийского похода, и еще прибавил. А Платов отработал с ними взаимодействие, чем меня очень порадовал.

А еще я удвоил Западную армию и подготовил войсковую группу для рывка на Кенигсберг. Мне категорически не нравилось направление, которое приобретало франко-прусское сближение. Оно никоим образом не приближало высадку на британские острова.

Складывалось впечатление, что Бони не рвется ломать хребет английскому льву. Мне это стало очевидным к осени 1805 года.

В конце сентября у выхода из Кадиса эскадра Сенявина соединилась с франко-испанским флотом под командованием француза Вильнева. В Гибралтаре их ждал Нельсон с 27 кораблями. Почти двойное численное преимущество союзников вынудило его отступить в океан.

И что же адмирал Вильнев? Он повел корабли осаждать Мальту.

– Как это понимать? – спросил я у Коленкура, посла французской империи в Петербурге, перед спектаклем Императорского театра в Большом (Каменном) театре, последнего в осеннем сезоне. С 15 ноября начнется Филиппов пост, и все увеселения – театры, балы – прервутся до конца декабря.

Маркиз Арман ловко притворялся большим другом России. Он приехал к нам прямиком из Вены, где входил в число восьми адъютантов Бонапарта.

Это был уже второй его визит в Россию.

Первой его дипломатической миссией стала работа над мирным договором, подписанным мною и Бони в Людвигсбурге. Тогда он держался скромно, почти в тени. Уверен, что де Бонней передала ему всю свою агентуру перед отъездом в Париж.

Он знал наши дела.

Он писал в Париж (а мы читали, выкрав шифр), что успехи австрийского похода чрезвычайно восторженно были восприняты русским обществом. Что оно простило Павлу первые четыре года его правления.

Отмечал, что экономический подъем в стране и насыщенная культурная жизнь в больших городах благоприятно сказались на настроениях дворянства, в рядах которого стремительно уменьшалось число оппозиционеров. А самых буйных теперь держит за фалды родня. Конфискация имущества – она кого хочешь превратит в верного царю отечеству слугу.

Докладывал о реформах в армии. Что они превратили ее в эффективную машину, где способному офицеру, даже недворянину, открыты все карьерные дороги.

А реформы Сперанского и карательная служба Госконтроля Державина накинули узду на вороватых чиновников.

Коленкур все это видел и страшился столкновения между Францией и Россией. Как человек очень умный, хотел этого избежать, на что не раз мне намекал. Он ненавидел Талейрана, считал его подстрекателем, потакающим низменным чертам характера Наполеона.

Все понимал. И ничего с этим поделать не мог. Сглаживал противоречия, был очень мил, но следовал инструкциям из Парижа.

На мой прямой вопрос он ответил уклончиво:

– Вхожу в рассуждение, что мой император спешит выполнить свое обещание передать вам Мальту.

«Ты сам-то в это веришь», – говорил мой скептический взгляд.

Итак, Лондон может пока спать спокойно. Что же творится в Берлине? Не отправить ли туда Сашу? Или срочно назначить встречу с Фридрихом III Вильгельмом в Мемеле?

Об этом я думал, сидя в ложе и слушая пение певицы из Парижа. У нас часто теперь проходили гастроли разных трупп и музыкантов – французских, итальянских, даже австрийских. Я серьезно запустил дела в культурном строительстве (сравнение с Веной открыло мне глаза) и теперь энергично догонял.

Очень хотелось украшать Петербург и Москву. Это я поручил цесаревичу.

Он собрал комиссию, и она фонтанировала масштабными архитектурными проектами. Казанский собор, реконструкция Дворцовой площади, стрелка Василевского острова, генеральный план Москвы.

Дайте все и сразу! И Александрийский столп в придачу!

А у меня денег нет, чтобы закончить Исаакиевский собор, заложенный еще при Екатерине. По Питеру летала эпиграмма: «Се памятник двух царств, обоим столь приличный: на мраморном низу воздвигнут верх кирпичный». Не в бровь, а в глаз.

На сцене шла опера «Леста, днепровская русалка» – сказка-феерия, которые нынче в столице сделались весьма модными. Либретто немецкой «Русалки, Девы Дуная» адаптировали под Россию, и это сработало: зрители были в восторге от сочетания сказочной любовной линии с зрелищными превращениями, фейерверками и полетами по воздуху.

Представление, конечно, не дотягивало до мощи постановок Эмануэля Шиканедера в Вене, когда использовали до тысячи статистов, палили из настоящих пушек, а по сцене проносилась кавалерия. Я рассчитывал угостить столичных театралов этим масштабным зрелищем. Шиканедер разорился, у него отобрали Театр Ан дер Вин, и были высоки шансы, что он согласится на переезд в Петербург.

– Ваше Величество!

Голос сзади заставил меня обернуться, оторвавшись от момента, когда Леста, коварно брошенная князем, топится в Днепре.

На пороге ложи стоял запыленный до бровей фельдъегерь. Он молча передал мне конверт.

Я распечатал, впился глазами в текст. С раздражением скомкал письмо и встал.

Чарующее пение со сцены смолкло – артисты сообразили, что случилось нечто экстраординарное. Все головы в партере повернулись ко мне.

– Седлайте коней, господа! В Варшаве революция! – обратился я к офицерам в зале.

– Чур я с конногвардейцами! – радостно завопил Константин.

– Ты опять меня надолго покидаешь, – печально вздохнула Мария Федоровна.

– Мы идем подавлять поляков? – осторожно осведомился побледневший Александр.

– Подавлять? Шутишь? Мы идем добывать тебе польский трон!

С небольшой задержкой, вызванной ожиданием, когда морозом прихватит дороги, Западная армия вошла в Южную Пруссию. К середине декабря мы достигли Вислы, не произведя ни одного выстрела.

К этому времени немногочисленные прусские гарнизоны очень быстро сдались повстанцам, а они в свою очередь убедились в нашем миролюбии. Что мы пришли не карать, а защищать. И силой навязать Берлину неожиданную политическую конфигурацию – прусско-польскую конфедерацию с двумя монархами.

Только так, по моему мнению, можно было закруглить польский вопрос. Вдобавок, на политической карте Европы возникало новое государственное образование – как противовес Рейнскому союзу, созданному Наполеоном без моего согласия из южных и западных германских княжеств, превращенных им в королевства.

Ну и что греха таить – я этим ходом рассчитывал исключить Пруссию из списка будущих объединителей Германии в одно национальное государство. Точно также, как исключила себя многонациональная Австрия.

Невыполнимо?

Это как посмотреть.

Идея прусско-польской конфедерации родилась не в моей голове, ее придумали сами поляки. Когда искали выход из тупика, созданного тремя разделами Речи Посполитой. Они несколько раз предлагали прусскому королю польскую корону. Берлин отмалчивался. Он оказался не готов к столь радикальным переменам.

Временный Политический совет посчитал, что, раз уния с Российской империей не входит в мои планы, ему нужно искать иные решения. Из опыта истории он извлек печальный вывод – в одиночку Польше не устоять. По преимуществу по той причине, что число окружавших Польшу хищников хоть и уменьшилось, но зато аппетиты оставшихся выросли. Пришло время сверхдержав – термин еще не родился, но суть витала в воздухе.

– Я не верю французам, – откровенно высказал в лицо Домбровскому Тадеуш Костюшко. – Несколько моих писем в Париж с просьбой дать гарантии, остались без ответа. В лучшем случае нас ждет судьба протектората.

Их спор закончился дуэлью. Оба отделались легкими ранами, ненадолго уложившими их в постели.

Что сыграло мне на руку. Русские войска вступили в Варшаву как друзья, и профранцузская партия не посмела нам помешать.

Через несколько дней Александр короновался как король польский. Немного посопротивлялся, но я настоял.

Варшава гуляла три дня.

А мои войска двигались к прусской границе.

В качестве демонстрации – воевать я не собирался.

Мне казалось, что Берлину пора уже сообразить, что на двух стульях не усидеть, что выбор между Россией и Францией – выбор между плохим и очень плохим. Ему не остаться в стороне от надвигающейся схватки. Слишком сильное давление на него оказывалось – сперва Парижем, потом мною. Пришло время делать выбор.

Они и выбрали. Совсем не то, на что я рассчитывал, когда планировал ответные шаги. Такой бред трудно себе вообразить. Не зря придумано, что от дурака можно ждать чего угодно.

Нет, я понимал, что в Берлине, узнав о моей идее конфедерации, будут мягко говоря, не в восторге. Что там есть горячие парни, чуть-что хватающиеся за оружие. Что прусские бароны считают себя пупом земли, а на поляков, которых им сватают в равных сограждан, смотрят как на пыль под ногами.

Все так.

И не так.

Ибо в Берлине сейчас правили робкие. Не дальновидные, не умные, а именно трусы.

Все европейское дворянство переживало глубокий кризис, утратив последние остатки пассионарности. Ему к концу XVIII века милее было восхищаться роскошными дворцами, играть в масонство и упражняться в куртуазности. Оно променяло меч на флейту, а стальные латы превратило в украшения замков.

Пруссия не избежала сей печальной участи. Что сталось со знаменитой армией Фридриха? Посмешище! Немногочисленные отпрыски буйных вояк вынуждены были продавать свою шпагу той же России.

Разве этого в Берлине не знали? Не бывает же так, что вся элита государства разом сошла с ума?

Оказалось, что бывает.

Пруссия объявила войну России.

Она посчитала себя загнанной в угол. Вообразила, что ее ждет участь Австрии.

Что делает загнанная в угол трусливая крыса? Она бросается в атаку, уверив себя, что ей по силам победить.

Анекдот.

Мы разбили прусские войска с той же легкостью, с какой щипцами колют орехи.

Повторилась в перевернутом виде история четырехдневной войны. Вместо Йены и Ауэрштедта случились Познань и Мемель.

В первом случае отличился авангард Багратиона.

Посмотрев в австрийском походе на князя в деле, я несколько в нем разочаровался. Он оказался блестящим тактиком и никудышным стратегом. Маневры Кутузова его раздражали. Ему бы добраться до неприятеля, вцепиться ему в горло и бить, бить, бить. Пока не запросит пощады.

Пуле он предпочитал штык, хотя как шеф егерей сделал немало для обучения восстановленных батальонов. Еще казаков научил, как с тяжелыми кирасирами бороться. А вот артиллерией явно пренебрегал. Не оценил должным образом ее успех в деле под Мишкольцем.

– Князь Петр, заклинаю тебя, не лезь на рожон, – попросил я Багратиона, когда напутствовал в поход. – Не смей лично водить полки в атаку.

Иногда так случается на войне, что больший успех приносят не достоинства военачальника, а его недостатки. Мое «не лезь на рожон» Петр Иванович благополучно забыл. Столкнувшись с передовой армией пруссаков, вставшей на дневку, он атаковал ее сходу, едва дав развернуться своим полкам. Без артподготовки. Ночью. Не дожидаясь остальной нашей армии.

Успех был полным.

Имея вдвое меньше солдат, Багратион разнес лагеря передовой линии и бросил в преследование казаков и польских улан. Паника заразила всю прусскую армию. Ее гнали до рассвета. А когда взошло солнце, она сдалась. Вместе с огромным обозом, забитым офицерским барахлом, боеприпасами, фуражом и провиантом.

Так что основной нашей армии выпала на долю роль трофейщика и конвоира. Пленных было так много, что мы даже не стали их разоружать. Послушные прусские солдаты маршировали под своими знаменами, сопровождаемые небольшими конными разъездами.

Уцелевшие части, не попавшие в ночную мясорубку, мы преследовали по пятам до самой Познани. Кавалерия сделала утомительный крюк, обошла отступающего противника и выставила пушки на высотах около города.

К нам тут же выслали парламентеров из штаба фельдмаршала Фридриха Гогенлоэ.

Он с трудом ориентировался в обстановке. Война началась в обстановке военного психоза, весь генералитет был уверен в победе над русскими варварами. Когда пришли новости о сокрушительном поражении передовой армии, полярность настроения сменились с плюса на минус. Главную армию охватила паника. Гогенлоэ просил о почетной капитуляции.

Я ее принял. При условии, что войска, дав обещание не участвовать в войне с русскими, остаются в Познани до ее завершения.

Пруссаки потеряли убитыми, ранеными и пропавшими без вести не более трех тысяч, а сдалось под шестьдесят.

Путь на Берлин был открыт, но все зависело от итогов сражений в Восточной Пруссии.

Под Мемелем, на русско-прусской границе, вышло не так лихо и намного кровопролитнее.

Командовал сам король Фридрих, кавалерию вел генерал-лейтенант фон Блюхер, а дивизиями командовали принцы, включая Оранского. Пруссаки имели численный перевес над обсервационным корпусом Милорадовича. Они планировали, разбив его, пройти победным маршем по Прибалтике и завершить кампанию парадом в Петербурге.

Бой длился целый день. Беспрестанные атаки – то пехоты, то кавалерии. Ужасающие потери с обеих сторон. Ранение или смерть многих немецких командующих прямо в бою.

Перелом наступил, когда случайной бомбой разнесло Фридриха.

– Король погиб! Мы пропали!

Пруссаки отступили, ведомые Блюхером, и это отступление напоминало бегство.

Милорадович, потеряв пятую часть своего корпуса, преследовать их не смог. Лишь на следующий день его войска вступили в Мемель. Еще через день им сдался Кенигсберг.

Там же находилась королева Луиза. Она была готова от имени своего маленького сына подписать мир, как только его признают королем.

Необходимость спешить в Восточную Пруссию отпала. Теперь мы могли двинуться на Берлин. Прибывший оттуда офицер уверял нас, что в городе все смирились с гибелью королевства и покорно ждут русского царя.

Как раз наступило Крещение. Отпраздновали, и я отдал приказ начать движение.

На второй день похода, в деревню, где на ночевку встал штаб и моя свита, прискакал де Витт.

– Государь, французская армия идет на Берлин!