Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 195 (всего у книги 216 страниц)

– По их таблице – двести миллиметров, – сказал капитан. – Лоб рубки и лоб корпуса.

– Двести.

– Двести, товарищ майор. Тут ещё интересно: пулемёта в штатном вооружении нет вообще. Только пушка.

– Это я уже знаю, – сказал Ковалёв. – Это мне сегодня пехота рассказала.

Он записывал долго.

Записал: тяжёлая самоходная установка, лобовая броня 200 мм, орудие 88 мм с длиной ствола около 70 калибров, начальная скорость высокая, действительный огонь по одиночной цели с 1500—2000 м, скорострельность по наблюдению – выстрел в 25—30 секунд. Пулемёта нет.

Записал: борт берётся 57-мм с 250 м, но не с первого снаряда, потребовалось три. Гусеница и каток берутся уверенно. Горит снизу, с задержкой около минуты.

Записал: без пехоты прикрытия и при обнажённом борте машина беспомощна против сапёров и пехоты на близком расстоянии.

Записал главное, ради чего сел:

«Против такой машины расчёт на подпускание не работает, потому что подпускание есть добровольное действие противника. Он подходит только тогда, когда иначе не достаёт. Если он достаёт с 1700, он не подойдёт ни за что, и батарея, ожидающая 500 м, будет расстреляна, не сделав выстрела».

И ниже:

«Отсюда: заставить подойти может не правило, а только местность. Огневые позиции надо выбирать не там, где удобно стрелять, а там, где противнику некуда деться. Насыпь, дефиле, мост, гать, минное поле, болото. Задача командира – не ждать, когда подойдут, а отнять у него все дороги, кроме одной».

Он перечитал и понял, что это и есть настоящий пункт четвёртый, и что он написал его на двадцать три месяца позже, чем нужно.

Потом он достал серую книжку из планшета.

Он держал её в руках и думал, что с ней делать, и передумал два раза.

Сжечь.

Нельзя. Это документ, разосланный по трём фронтам, у него номер и гриф, и сжечь его – жест, а жестов он себе не позволял с сорок первого года.

Оставить как есть.

Тоже нельзя.

Он открыл её на четырнадцатой странице, взял карандаш и вписал на полях, поперёк, своим круглым почерком, мелко, чтобы поместилось:

«Действительно только против машин, вынужденных сближаться. Против машин с дальнобойной пушкой и тяжёлым лбом недействительно. См. вложенное».

Потом развернул листок в клеточку, дописал внизу четвёртым пунктом то, что записал в тетради про местность, поставил дату – 8.VII.43 – и подпись.

И вложил обратно. Развёрнутым.

Восьмого июля Ковалёв в первый раз за всю войну поставил на своей бумаге дату и подпись.

Он сделал это не для того, чтобы отвечать.

Он сделал это потому, что сегодня утром узнал, чем отличается бумага с подписью от бумаги без подписи, и узнал по гильзам: на позиции третьей батареи была одна стреляная гильза.

В три часа ночи он написал донесение и отдельно – рапорт в штаб артиллерии фронта, подполковнику Дрозду, для передачи по инстанции, на двух листах, с описанием машины, с таблицей уязвимых мест и с требованием – он так и написал «считаю необходимым потребовать» – немедленно, до нового издания, разослать по частям выписку об отмене пункта четвёртого в отношении тяжёлых машин противника.

Это была третья подача.

Ответ придёт в сентябре. В ответе будет сказано, что замечания учтены при подготовке нового издания.

Ковалёв закрыл тетрадь в четвёртом часу и вышел наружу.

За насыпью горело и потрескивало, и на фоне зарева видна была коробчатая туша с задранным длинным стволом, в двухстах восьмидесяти метрах от позиции Шестакова, и вокруг неё уже ходили.

Он стоял и смотрел на неё и думал про Ключарёва, который умел думать перед тем, как ответить, и который сегодня подумал и ответил.

«Они подойдут».

Он подвёл итог суткам – коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Они не подошли.

Глава 15

Девятое июля Ковалёв прожил цифрами.

Он потом честно пытался вспомнить этот день как день – с утром, полуднем и вечером, – и не смог. Осталось одиннадцать записей в журнале Бурмистрова, четыре его собственные пометки на полях карты и запах, который к вечеру перестал различаться.

Немец шёл трижды: в шесть, в десять сорок и в пятнадцать. Дважды по насыпи, один раз по огородам, и каждый раз впереди ставил тяжёлые, и каждый раз тяжёлые останавливались на полутора километрах и работали оттуда.

Теперь полк знал, что с этим делать, и делал.

Орудия не стояли. Это было единственное, что Ковалёв за ночь успел вбить во всех, кто ещё мог слушать: после третьего выстрела с одного места – уходить. Не после боя, не по команде, а после третьего выстрела.

Восьмого июля он смотрел, как на позиции третьей батареи не сменили ни одной позиции и не сделали ни одного выстрела. Девятого в полку меняли позиции все и постоянно.

Тягачей на это не было. Перекатывали на руках, по десять – двенадцать человек на орудие, на сорок-шестьдесят метров, между заранее намеченными местами, и намечал их лично Ковалёв в ночь на девятое, с фонарём, в четыре часа, обойдя все одиннадцать орудий.

Он назвал это «гнёздами». В каждом гнезде – три места, все три отрыты по колено.

По колено было всё, на что хватило людей.

Это спасло, по его подсчёту, три орудия и человек сорок, и это же убило Рябинина.

Рябинин перекатывал второе орудие из первого места во второе, вместе с расчётом, и его накрыло на переходе – не самоходкой, а обыкновенной миной, одной из серии, положенной наугад по площади.

Из двенадцати человек, толкавших орудие, уцелело семеро. Рябинин умер через сорок минут на пункте у Мангасаровой, в сознании, и Мангасарова, девятнадцати лет, ростом с карабин, вышла потом за угол и стояла там, и никто её не трогал, а через четыре минуты она вернулась и работала до темноты.

Малахова эвакуировали в семнадцать.

Он не хотел и не шёл, и командовал сидя, как командовал вторые сутки, и Ковалёв в конце концов приехал сам и посмотрел на его ногу, и сказал:

– Малахов, у вас батареи нет. Вы командуете двумя орудиями, которых тоже нет. Поезжайте.

– Товарищ майор, – сказал землемер. – Я вам кальку оставлю. Я тут за три дня всё промерил. Тут теперь у меня каждый бугор с отметкой.

Он действительно оставил кальку, и Ковалёв ею пользовался потом до конца месяца.

К девятнадцати часам всё кончилось, и Бурмистров сел считать.

– Орудий налицо семь, – сказал он. – Из них трёхдюймовых три, пятьдесят седьмых четыре.

Ковалёв повторил про себя: семь.

Двадцать было шестого числа вечером. Семнадцать – седьмого. Одиннадцать – восьмого. Семь – девятого.

– Людей?

– Налицо сто десять. Убито за сутки двадцать шесть, ранено тридцать три, эвакуировано девятнадцать.

– Комбаты?

– Тюрин и Шестаков.

Бурмистров сказал это ровно и после паузы добавил:

– Товарищ майор, по документам у нас пять батарей.

Ковалёв посмотрел на него.

– По документам, – сказал он, – у нас в марте было двадцать орудий и ни одного на месте. Я к этому привык с обоих концов.

Он взял карандаш и расписал на листке то, что осталось.

Сводная батарея – три ЗиС-3, командир старший лейтенант Тюрин. Пятая батарея – четыре ЗиС-2, командир лейтенант Шестаков. Вторая, третья и четвёртая батареи – существуют. Печать есть, номера есть, командиров нет, орудий нет.

Он посмотрел на этот листок и вспомнил татищевский барак, снег на подоконнике, печать в сейфе и знамя в чехле.

Тогда полк был бумагой, в которую надо было налить людей и железо.

Теперь он был той же бумагой, из которой людей и железо вылили за трое суток.

Пополнение пришло в ноль сорок, в ночь на десятое.

Шесть машин, шестьдесят два человека, младший лейтенант при списке.

Младший лейтенант был чистый, в необмятой гимнастёрке, и очень старался, и доложил по форме, и Ковалёв, слушая его, смотрел не на него, а на людей, которые слезали с машин.

Они слезали медленно, потому что ехали шесть часов, и становились в две шеренги не там, где надо, и Ковалёв по тому, как они становились, сразу понял состав.

Человек двадцать – из выздоравливающих, из батальона при госпитале; эти стояли правильно и молчали. Человек пятнадцать – из тылов стрелковой дивизии: повозочные, хлебопёки, писаря. Эти стояли неправильно и смотрели по сторонам. Остальные – молодые, призыва этого года, из запасного полка, четыре недели подготовки, из них две на хозработах.

Артиллеристов среди всех шестидесяти двух было девять.

Девять.

– Товарищ майор, – сказал младший лейтенант, – прибыло шестьдесят два человека для пополнения потерь. Разрешите передать список?

– Сколько вам времени дали на нас?

– Мне приказано сдать людей и вернуться.

– Идите, – сказал Ковалёв.

Он посмотрел на часы. Ноль сорок восемь.

Светать начнёт в три сорок. Немец, по всему, пойдёт в шесть.

Пять часов, из которых людям надо дать поспать хотя бы два, иначе они будут не солдаты, а мебель.

Значит – час.

Час на то, чтобы из хлебопёка сделать номер расчёта.

– Сычёв.

– Я.

– Накормить. Двадцать минут. Ромбы.

– Ромбы есть, – сказал старшина. – Шестьдесят четыре штуки, я держал.

Сычёв выдавал нарукавные знаки из фанерного ящика, по одному, и требовал, чтобы каждый расписался в ведомости, и в ведомости было написано: «Знак нарукавный установленного образца – 1 шт.», потому что ромб был имущество и подлежал учёту.

Один из пополнения, немолодой, с хлебопекарскими руками, взял ромб, повертел его и спросил:

– Товарищ старшина, а правда, что с таким в плен не берут?

Вокруг стало тихо.

Сычёв не поднял головы от ведомости.

– Правда, – сказал он. – Расписывайся вот тут.

Ковалёв стоял в трёх шагах и слышал.

Он знал, что это неправда – вернее, что это правда не как правило, а как случай, и что за два года он слышал и то, и другое, и что проверить нельзя. И он знал, зачем Сычёв так ответил, и не поправил.

Обучение он провёл сам.

Он поставил сорок человек – тех, кому предстояло идти в расчёты, – вокруг орудия Тюрина, в темноте, при двух фонарях, прикрытых с трёх сторон.

И у него был час.

Двадцать месяцев он строил систему обучения расчёта. Норматив развёртывания. Шестьдесят секунд. Взаимозаменяемость номеров. Стрельба по движущейся. Работа при выбывшем наводчике. Карточки огня.

Всё это требовало недель, и недель у него не было.

Поэтому первое, что он сделал, – решил, чего не будет.

Не будет наводки. Наводчика за час не сделать; наводчиков он возьмёт из тех девяти, что артиллеристы, и из подносчиков, которые смотрели три дня. Не будет теории. Ни бронепробиваемости, ни таблиц, ни типов снарядов. Не будет строевого.

Останется четыре вещи.

– Слушать, – сказал он. – Я командир полка. У меня для вас час. Я научу вас четырём вещам. Четыре вещи вы будете знать так, чтобы делать их ночью, с закрытыми глазами, оглохшим и мокрым. Больше я не успею, а больше вам сегодня и не понадобится.

Он показал первое.

– Это снаряд. Он тяжёлый, он двенадцать килограмм, и его надо подать вот так, двумя руками, а не одной. Вот ящик. Вот ровик. Между ровиком и орудием вы будете ходить весь день. Ваша работа – чтобы у заряжающего всегда был следующий. Если у него нет следующего – орудие не стреляет, и тогда неважно, кто у него наводчик.

Он заставил каждого поднять и подать. Каждого из сорока. Это заняло девятнадцать минут.

Второе он показал сам, на станине.

– Это откат. Ствол уходит назад вот сюда. Вот эта черта на земле – сюда он приходит. За эту черту не заступать ни при каких обстоятельствах. Не наклоняться, не поднимать, не подбирать, не подлезать. Человек заступает сюда один раз в жизни.

Он помолчал секунду.

– В марте этого года у меня на занятиях так погиб боец. Не в бою. На учении, при своих, днём, при мне. Его звали Ерофеев. Я вам говорю про него не для страху, а потому, что я тогда объяснял это неделю и всё равно не уберёг. А у вас есть минута.

Сорок человек стояли молча.

– Повторите вслух, – сказал Ковалёв. – Все. Куда не заступать.

Они повторили. Он заставил повторить второй раз.

Третье было про землю.

– Щель вот здесь, в двадцати шагах. Когда придёт налёт, вы уходите в щель по команде и только по команде. Расчёт при орудии остаётся. Подносчики уходят. Не разбегаться, не ложиться в чистом поле, не бежать назад. Двадцать шагов и вниз.

Четвёртое он оставил на конец и думал перед этим полминуты, потому что четвёртое можно было и не говорить.

– И последнее. Как выносить.

Он показал, как берут раненого вдвоём, как складывают шинель, как тащат волоком, если носилок нет, за скатку под мышками.

– Это вы будете делать сегодня, – сказал он. – Может быть, не один раз. Тот, кто это умеет, спасает больше, чем тот, кто умеет наводить.

Он кончил в один пятьдесят. Уложился в час и две минуты.

Потом он отвёл в сторону Тюрина.

– Прокудина ко мне.

Прокудин пришёл. Ковалёв посмотрел на него и не сразу вспомнил, что этому парню он двое суток назад на чужом бруствере велел встать и протереть замок.

– Прокудин, сколько ты в полку?

– С марта, товарищ майор. Четыре месяца.

– Сколько боёв?

– Три дня.

– Три дня, – повторил Ковалёв. – Значит, ты у меня старый. Бери восьмерых из новых. До света будешь показывать им то, что я сейчас показал, а потом ещё раз. Понял?

– Понял, – сказал Прокудин.

У него сделалось такое лицо, что Ковалёв отвернулся.

Ночью, с двух до трёх, он занимался пятьдесят седьмыми.

Шестаков доложил остаток: семь выстрелов.

– Раскладка такая, – сказал Ковалёв. – На первое орудие два. На второе два. На третье два. На четвёртое один.

Шестаков молчал.

– Что?

– Товарищ майор, четвёртое орудие у меня лучшее. Там Курдюмов наводчик. Он вчера с двухсот пятидесяти три в борт положил.

– Поэтому ему и один, – сказал Ковалёв.

Шестаков посмотрел на него.

– Он единственный, кто попадёт с первого, – сказал Ковалёв. – Остальным я даю по два, потому что им, может быть, понадобится второй. Ему второй не понадобится.

Он сказал это и услышал, как это звучит.

Так считают расход. Так он считал в марте выстрелы на пристрелку, зная, что второй уйдёт в белый свет. Так он считал жерди, гильзы, лошадей и подковы.

Так он сейчас посчитал Курдюмова.

– Товарищ майор, – сказал Шестаков, – я ему скажу, что у него один, потому что он лучший?

– Скажите как есть, – сказал Ковалёв. – Он поймёт правильно.

Сычёв вернулся в половине третьего.

Он ездил за снарядами и ездил, как обычно, туда, куда ему официально ездить было незачем.

– Товарищ майор. Нашёл я тех, у кого пятьдесят седьмые.

– И?

– Истребительно-противотанковый дивизион, отдельный. Стоял левее, за бригадой.

– Дали?

Сычёв помолчал.

– У них восемь выстрелов на дивизион, товарищ майор. – Он сказал это без выражения. – Начальник боепитания у них – капитан, немолодой, толковый. Я к нему с бумагой, а он мне с ходу: «Старшина, у тебя сколько?» Я говорю – семь. Он говорит: «У меня восемь. Давай ты у меня не будешь просить, а я у тебя».

– Что вы ему ответили?

– Я ему табаку дал, – сказал Сычёв. – Больше нечего было.

Ковалёв сел писать в три часа.

Сначала он записал то, что записал бы всякий: работу гнёзд, перекатывание после третьего выстрела, три места на орудие по колено, потери на переходах между местами, гибель Рябинина на переходе. Записал, что гнездо спасает орудие и подставляет людей, и что другого выхода нет, и что это надо знать заранее, а не открывать в бою.

Записал час обучения: четыре вещи, порядок, время на каждую, – подробно, потому что чувствовал, что это придётся повторять и повторять.

Потом он открыл чистую страницу и стал считать.

Он считал не потому, что собирался что-то с этим делать.

Он считал потому, что цифры лежали перед ним третьи сутки и сами складывались, и не сложить их было нельзя, как нельзя не дочитать столбик.

Орудия. Двадцать, семнадцать, одиннадцать, семь. Убыль по суткам: три, шесть, четыре. Итого тринадцать за трое суток. В среднем – четыре и три десятых в сутки. Двадцать разделить на четыре и три десятых – четыре и шесть десятых.

Люди. Двести восемьдесят четыре, двести двадцать один, сто пятьдесят пять, сто десять. Убыль: шестьдесят три, шестьдесят шесть, сорок пять. Итого сто семьдесят четыре. В среднем пятьдесят восемь в сутки. Двести восемьдесят четыре разделить на пятьдесят восемь – четыре и девять десятых.

Он подчеркнул обе цифры.

Четыре и шесть. Четыре и девять.

Полк израсходуется целиком за пять суток активной обороны. Не будет разбит, не будет окружён, не отойдёт – просто кончится, ровно, по столбику, как кончается что угодно, что тратят с постоянной скоростью.

И в этом месте у него в голове поднялось то, что он старался не трогать.

Он помнил эту цифру.

Он не помнил, где её прочёл – в книге, в статье, на экране, в другой жизни, в комнате с батареей центрального отопления, – но он помнил сухую фразу, набранную чьим-то шрифтом: средняя продолжительность активной боевой работы истребительно-противотанкового полка в оборонительном сражении составляла от трёх до пяти суток, после чего часть выводилась на переформирование.

Тогда, в той комнате, это была цифра.

Сейчас у неё был числитель: двести восемьдесят четыре человека, шестьдесят два из которых пришли два часа назад и не умеют подавать снаряд.

Он сидел и смотрел на подчёркнутое.

Потом он посчитал ещё одно, последнее, и вот этого уже совсем не надо было считать.

Двойной оклад рядовому и младшему начальствующему составу. Полуторный – начальствующему. Особый учёт всего состава до командира дивизиона. Раненых после госпиталя возвращать в свою часть.

Он знал приказ 0528 наизусть – он его четыре месяца применял, требовал по нему, спорил по нему и гордился им, как гордятся хорошим инструментом.

Сегодня он прочёл его иначе.

Двойной оклад – это не награда. Это тариф. Особый учёт – это не отличие. Это учёт расходуемого имущества, которое нельзя тратить не по назначению. Раненых – в свою часть, потому что иначе через пять суток в части не останется никого, кто видел танк.

Приказ был умный, честный и правильный. Он был написан людьми, которые всё это посчитали до Ковалёва, в сорок втором году, и посчитали лучше, и заложили результат в штат.

Полк расходный. Это не метафора, не горечь и не обида. Это строка в расчёте.

Ковалёв дописал внизу страницы четыре слова и посмотрел на них.

Потом взял страницу двумя пальцами у корешка и вырвал.

Он вырвал её не из брезгливости и не в отчаянии.

Он вырвал её потому, что тетрадь читали. Её читал Бурмистров, когда Ковалёва не было, – с разрешения и по делу. Её однажды попросил Ключарёв, и Ковалёв дал. Её после его смерти – а он считал и эту вероятность, и она тоже была в столбике – заберут и отправят в штаб вместе с планшетом.

И там, в тетради командира полка, будет лежать расчёт, из которого следует, что полку осталось двое суток.

Такое нельзя оставлять написанным. Не потому, что неправда, а потому, что бумага живёт дольше человека и не умеет объяснять, при каких условиях она верна. Восьмого июля он это выучил на всю оставшуюся жизнь.

Он поднёс лист к коптилке и сжёг, придерживая за угол, и растёр пепел о доску.

А потом взял чистый и написал другое.

Он написал рапорт.

'Командующему артиллерией 13-й армии. Копия: начальнику штаба артиллерии Центрального фронта.

Докладываю. За период 7—9.7.43 г. полк потерял 13 орудий из 20 и 174 человека личного состава. Средняя убыль составляет 4,3 орудия и 58 человек в сутки активной обороны.

При сохранении темпа боевых действий полк полностью утрачивает боеспособность на пятые сутки.

Прошу:

Установить подачу пополнения личным составом не разовым порядком, а из расчёта 50—60 человек в сутки на период активных действий.Направлять в составе пополнения не менее 30 процентов подготовленных артиллеристов. Прибывшее 10.7.43 г. пополнение содержит 9 артиллеристов на 62 человека, что делает невозможным замещение номеров расчётов, кроме подносчиков.Подать 76-мм орудий взамен убывших – 13 единиц, либо принять решение о выводе полка на доукомплектование.Считаю необходимым отметить: части истребительно-противотанковой артиллерии расходуются в оборонительном сражении с постоянной и предсказуемой скоростью. Эта скорость может быть подсчитана заранее и заложена в план подачи пополнения. Прошу планировать подачу заблаговременно, а не по факту потерь.

Командир 1**-го истребительно-противотанкового артиллерийского полка майор Ковалёв'.

Он перечитал.

Из всего, что он сегодня посчитал, наверх ушла только одна вещь – та, которую можно было превратить в заявку.

Ужас превращался в требование, и в этом виде его принимали к рассмотрению.

Он расписался круглым старательным почерком с наклоном влево, поставил дату и отдал Бурмистрову.

Бурмистров прочёл рапорт стоя, до конца, и дольше всего держал глаза на четвёртом пункте.

– Товарищ майор, – сказал он. – Четвёртый пункт вам не простят.

– Он верный.

– Он верный, – согласился начальник штаба. – И он говорит вслух то, что у них написано в штате и о чём не говорят вслух.

Он свернул листы.

– Отправлю, – сказал он.

В три сорок начало сереть.

Ковалёв вышел наружу. У орудия Тюрина сидели вокруг фонаря восемь человек и один – самый молодой из старых, четыре месяца в полку и три дня на войне, – показывал им, как берут снаряд двумя руками.

Ковалёв постоял, посмотрел и не стал подходить.

Он подвёл итог суткам – коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Полк расходный.