Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 121 (всего у книги 216 страниц)

Он, как и узкий круг главных генералов, был в курсе, что мы выжидаем удобной минуты для нападения на Австрию.

– Нет, господа, сделаем по-другому, – принял я решение. – Давайте как-то уведомим австрийцев о подготовке похищения. Пусть они попробуют защитить герцога. Нам в эту драму лезть нельзя. В Париже нас не поймут.

Ростопчин взялся все устроить, и теперь оставалось только ждать, чем закончится мутная история с похищением.

Я окунулся в практические дела и о ней забыл. Она напомнила о себе в марте 1804-го года, и сразу стало понятно, что в воздухе запахло континентальной войной.

Уведомленные через третьих лиц австрийцы не остались в стороне и не сидели сложа руки. Они тайно отправили в Баден сотню гусар и устроили засаду на французов.

Однако их переиграли.

Агент Талейрана, некий Шульмейстер, похитил не герцога, а его любовницу и спрятал на самой границе, на французской стороне. Энгиенскому привезли от нее письмо с просьбой о спасении. Он бросился на выручку.

Понятно, что как только он пересек границу, его сразу схватили.

И тут появились австрийцы.

Завязался кровавый бой между гусарами и французскими драгунами. Герцога отбили, вывезли снова в Баден. А драгуны, получив подкрепление, бросились в погоню.

В итоге, Энгиенского ранили, но он спасся и уехал в Вену.

Возник дипломатический скандал. Французов обвиняли во вторжении на территорию суверенного немецкого курфюршества, они, в свою очередь, – цесарцев на свою.

Наполеон был полон решимости отомстить. Выступая в булонском лагере перед солдатами, он пообещал им знаменитого вина со склонов холмов вокруг Вены.

Англичане потирали руки. Своего они добились. И активизировали действия своей разведки в России.

Об этом мне доложил глава Тайной экспедиции.

На след напал он случайно. Изучал масонский след в заговоре Палена, а обнаружил ниточку, куда интереснее.

– Как известно вашему величеству в списках заговорщиков оказалось много розенкрейцеров. Сие неудивительно, ибо за два года до печальных событий в Петербурге изволили навлечь на себя ваш гнев и были обречены на безгласное существование, а то и на весьма язвительные насмешки государя императора.

– Среди непримкнувших к мятежникам также хватало вольных каменщиков, – немного раздраженно заметил я, поглядывая на часы.

– Совершенно верно, – кивнул Макаров. – По сей причине, занимаясь следствием вместе с Его превосходительством Аракчеевым, решили мы не валить все в кучу, а посему доложили вам, что заговор нельзя считать масонским. Одно не давало мне покоя – смерть генерала Талызина. Какие тайны пожелал он скрыть, когда принял решение принять яд. Нет ли связи с его членством в ложе «Молчаливость»?

Александр Семенович поведал мне, что в хлебосольном доме командира преображенцев часто собирались люди противоположных взглядов. Генерал имел редкую способность мирить непримиримых и угощать своих гостей редким визитером из-за рубежа.

Путешественники эти обычно принадлежали к Великой ложе Англии, что и понятно: «Молчаливость» изначально возникла под влиянием сенатора Елагина, главного русского масона и провинциального великого мастера этой ложи.

– По очевидным причинам расспросить Талызина о скрытом характере этих визитов я не мог. Когда спрашивал подследственных, о чем велись беседы, ничего путного не узнал. Но я не отчаивался. Наводил справки о посетителях квартиры в Лейб-кампанском корпусе Зимнего дворца. Один человек привлек мое внимание. Купец Калерджи, торговец щетиной и салом.

Я навострил уши. Знакомая фамилия. Одной из важных шпионок в эпоху Николая I была Мария Калергис, племянница Нессельроде. Греческую фамилию получила от мужа. Нет ли тут связи?

– Щетина и сало плохо сочетаются с мундиром преображенца, – продолжил рассказ Макаров. – Если только не принять во внимание, что главными покупателями у этого купца являются англичане. С открытием наших таможен они зачастили в его дом на Невском.

– Он настолько богат?

– Миллионщик. И имеет широкую закупочную сеть по всей России.

– Понимаю, на что намекаешь. Правда, купец на то и купец, чтобы иметь клиентов и торговых агентов. Он хоть в чем-то предосудительном замечен?

– Пока нет. Следим.

– Англичане активизировались, – отрешенно сказал я. – Особенно в Швеции. Пытаются расколоть Северную лигу. Покоя им не дают батареи в Зундском проливе. Должны и у нас происками заняться. Присматривай.

Из Вены, где реваншизм возобладал над здравым смыслом, в Петербург и Берлин устремились эмиссары. Они настаивали на гарантиях невмешательства, сохранения и Россией, и Пруссией нейтралитета.

Я заверил цесарцев, что, моя армия не тронется с места, а если придется им тяжко, придет на помощь. Обещал повлиять на Пруссию. И согласился на восстановление дипломатических отношений.

Эмиссары уехали успокоенными.

Через несколько дней в Михайловском замке, в бывшем Тронном зале, было собрано большое совещание. На повестке дня – итоги трехлетней реформы в армии. И обсуждение планов войны с Австрией.

Мы проделали огромную работу. О том, чего добились, докладывал Михаил Илларионович Кутузов.

– Когда начинали, мы плохо представляли себе, с чем столкнемся. Государем была поставлена задача подготовить Западную армию числом не менее ста тысяч человек, не считая вспомогательных частей, к активным действиям за пределами России. Перемещение такой огромной массы войск, управление ими на поле боя потребовало в корне пересмотреть практически всю структуру командования. Вот тогда-то нам и открылось, почему Его Императорское Величество настаивал на введении должности начальника полкового штаба и создании, как он сформулировал, вертикальной и горизонтальной системы управления. В стенах этого замка нами было подготовлено за три года более тысячи штабных офицеров, уже служащих в действующей армии, триста обер-офицеров для службы генерал-квартирмейстера. Отдельным потоком прошли сотни артиллеристов, десятки инженеров. Это заслуга уже не нашей Академии, а созданного на базе лейб-гвардии артиллерийского батальона особого училища.

Я не был уверен до конца, что все выпускники Академии окажутся на высоте поставленных задач. Время нас поджимало, проводить строгий отбор через вступительные экзамены мы начали лишь в этом году. Многие офицеры не желали отрываться от полкового быта, грызть гранит наук, вспомнив кадетские времена. Да и не верили многие, что выйдет что-то путное из новой царской затеи.

Однако худо-бедно большая штабная структура сформировалась. Главный штаб – штаб корпуса – штаб дивизии – штаб бригады – штаб полка. Управляемость должна была возрасти, просто обязана. Соответственно степень ручного управления главнокомандующего – снизиться. Хорошо это или плохо, покажет война.

Была также реорганизована интендантская служба. Объединены комиссии комиссариатская, отвечавшая за вещевое и денежное довольствие, и провиантская, снабжавшая армию провиантом и фуражом. Введен строгий учет для пресечения воровства. На дивизионном уровне мы полностью отказались от обывательских подвод и обеспечили войска четырехконными фурами.

Князь Багратион, произведенный в генерал-лейтенанты, доложил о восстановлении егерских батальонов. Успехи были, но могли быть и лучше.

Рост числа егерей сдерживали возможности тульского оружейного завода, фактически рассеянной мануфактуры. Он не успевал произвести требуемое количество винтовальных ружей. Пришлось даже собирать штуцера по полкам, отобрать их у унтеров мушкетерских рот.

Зачем им в свое время выдали винтовки, я так и не понял. Возможно, их просто некуда было девать после расформирования егерских батальонов.

По моему предложению, всем унтер-офицерам, кто стоял в строю, особенно вооруженных алебардами, раздали мушкетоны. Почему бы не осыпать врага перед штыковой сшибкой картечью или рубленым свинцом, подумал я. С моей идеей согласились.

А вот с гренадерами моя задумка не срослась. Повторить тему с гранатами, как в Крыму в теле Николая, я не смог. Не было нужной смеси, пластырей, терочных взрывателей и прочего. Гранаты с начинкой из пороха и примитивным фитилем больше угрожали самим метателям, чем их противнику. Так что парни в зеленых шинелях так и остались элитной штурмовой пехотой.

Кавалерия. Ее ждала серьезная проверка. Если австрияки и могли чем-то похвастать, так это легкой конницей и самоотверженной храбростью кирасиров. Наши спешно сформированные конно-егерские полки и казаки могли задать им жару, но вряд ли выдержали бы прямое столкновение. Расчет строился на новой тактике, на легко-конной артиллерии.

Артиллерия пехотная. Три года оказались трагически малым сроком для всех преобразований. Очень не хватало грамотных офицеров-артиллеристов. Правда, единообразия в орудиях мы добились, и пехотные офицеры уже усвоили, как взаимодействовать с приданными полкам батареями. Думая, когда оценят их новые возможности, будут защищать как мать родную.

У австрийцев все намного хуже. Когда-то лучшая в Европе, артиллерия цесарцев страдала от хронического недокомплекта личного состава. Большинство пехотных батальонов располагало лишь 3-фунтовыми пушками, у кавалерия они вообще отсутствовали.

Но главное наше преимущество заключалось в ином. Горячей крови моих молодых генералов противостояла непроходимая тупость австрийских аристократов, возомнивших себя великими полководцами. А беспримерному мужеству и стойкости русского солдата – маломотивированная многонациональная по составу армия, привыкшая к поражениям.

– Легкой прогулки не обещаю, господа, но почему-то думаю, что в венских кофейнях нас заждались, – сказал я со смешком в конце совещания.

Глава 17

Странные люди, эти австрийцы. Они ровным счетом ничего не сделали, чтобы загладить свою вину за неудачу 2-й коалиции. Более того, нанесли мне личное оскорбление.

Они пытались упокоить тело моей дочери Александры, православной христианки, в католическом храме, не имея на то моего согласия! Распускали слухи, что она приняла католицизм. И гоняли туда-сюда ее гроб! Два года не могли ее нормально похоронить!

(Как в иной реальности Александр, став императором, мог терпеть такое бесстыдство??? В десны с Францем целовался, линейный корабль в его честь назвал!)

В 1801 году духовник дочери мне сообщил: венский двор настолько охамел, что хотел поместить гроб в погребе капуцинской церкви, где в базарные дни торговки держали остатки своего товара – лука и чеснока. Его усилиями палантину Александру Павловну похоронили в не в австрийской столице, а в Буде, на католическом кладбище. Потом перезахоронили в загородной резиденции. И, наконец, в прошлом году Иосиф, мой бывший зять, поставил там православную часовню во имя святой мученицы Александры, и гроб снова перенесли.

За все в этой жизни нужно платить. И за религиозные предрассудки, и за спесь, и за глупость. А за оскорбление российской императорской фамилии – по тройному счету!

– Мы идем в Австрию, чтобы отомстить за поруганную честь моей семьи! – объявил я, вручая ноту об объявлении Австрии войны ее послу фон Штадиону вместо подания руки для целования.

Чтобы ввести Вену в заблуждение, я два месяца назад согласился на восстановление дипломатических отношений. Он только приехал в Петербург. Не успел получить аккредитацию. Это была его первая аудиенция.

И он рыдал.

А я испытывал практически оргазмическое удовольствие от того, что обманул австрияков. Они заслужили. Видит Бог, заслужили! Если мир содрогнется от моего коварства, мне есть что сказать в ответ.

– Почему??? – вскричал фон Штадион, видя, что гляжу на него с отвращением.

– Почему? После того как в мире случилась война за ухо Дженкинса, придуманный мною повод к войне выглядел вполне достойно и в духе образа императора-рыцаря, – снизошел я до объяснений.

Лицо австрийца застил ужас. Он все понял. Дни Империи сочтены. Сумасшедшего русского царя ничто не остановит.

– Три года прошло! Три! – повторял, пятясь задом.

«Месть – холодное блюдо», – чуть не сорвалось у меня с языка.

Какой смысл что-то говорить? И главное – кому⁈

Мои воины в объяснениях не нуждались. Кто-то, вроде Саблукова, даже оценит: для него и ему подобных честь великой княгини Александры Павловны – не пустой звук. Но большинство просто обрадуется возможности выпустить кишки австриякам. Накипело!

– Зачем тебе ехать самому? – в который раз завела свою шарманку Мария Федоровна.

– Без меня не обойтись, – поспешил я упредить новые возражения против моего отъезда в действующую армию.

В душе жена все понимала. Я ехал не воевать. Я ехал перестраивать Европу, чтобы в будущем воевать не пришлось.

– Берегите семью, – попросил в который раз триумвират, на который оставлял хозяйство по имени России.

Сперанский, Мордвинов, Державин. Эта троица отвечала за внутренние дела, пока буду отсутствовать. Аракчеев полностью сосредоточится на снабжении армии резервами и всем необходимой материальной частью.

Последние наказы розданы. С семьей попрощался. Кажется, ничего не упустил.

Я направился в Галицию.

Западная армия несколькими колоннами устремилась не в Австрию через Краков, а выбрала дорогу к Карпатам. Первой нашей целью была Венгрия – по политическим, а не стратегическим расчетам, хотя и они имели значение.

Австрийцы, вступив в войну с Бони и не ожидая от нас подлого удара в спину, главные свои силы бросили на Баварию и Италию. В Венгрии оставалась второстепенная армия, стерегущая границу с Турцией. Командовать ей будет мой бывший зять, палантин Иосиф. Приятный, образованный, но бесхарактерная тряпка, он будет во всем послушен своим генералам.

Переезд был долгим. Успел вкусить все прелести русских дорог. Хорошо хоть, что они успели просохнуть.

Догнал арьергард Западной армии под Лембергом.

До его предместий следов войны не видел. Войска шли по Галиции, стараясь население не кошмарить, местечек не рушить, ниву не топтать. Мелкие австрийские гарнизоны сдавались без боя или разбегались, прячась по лесам. Казаки их гоняли, чтобы порезвиться.

С полями получалось не очень. Путь армии разметили широкая полоса вытоптанных хлебов да еще пятна гари на месте артельных костров, потерянные подковы и обломки обывательских подвод. В деревнях, через которые проезжали, как корова языком слизала дровяные запасы. Даже плетни кое-где зияли широкими прорехами.

Ничем не отличимые от малороссов галичане смотрели радостно, горячо приветствовали царский кортеж. Но присутствовала и некая обалделость, заторможенность – как у людей, переживших визит непрошенной родни в огромном числе.

Паны, владельцы «замков» и господских домов по новой моде, ужаснулись численности прошедшей мимо армии. А теперь старались. И угодить, и выказать счастье, и выведать, что их ждет.

Слухи ходили самые невероятные. Не присутствуй в войсках большого отряда польских добровольцев, могли бы решить, что русский поход выльется в демонстрацию силы, и на этом все закончится. Но как понять, почему отряд этот управлялся неким Политическим советом из Вильно? Входили в него люди столь известных в бывшей Речи Посполитой фамилий, что сразу становилось ясно: что-то будет!

Что-то такое, от чего голову кружит и рука сама тянется за кружкой с вином.

На подъезде к Лембергу пошли бивуаки.

Город не открыл ворот русским. Его защищал небольшой гарнизон и спешно сформированные добровольческие отряды. Наши полки, чтобы не тратить времени зря, обходили его, спеша к Дукелькому перевалу.

Прибывал один полк, вставал на дневку. Его сменял следующий. И этот нескончаемый поток создал таким образом кольцо осады.

Ныне пришел черед арьергарду. Неполный корпус Каменского, сына екатерининского фельдмаршала, занял позиции вокруг города и начал изображать бурную подготовку к штурму.

Мое появление не осталось незамеченным. Проезжая сквозь отдыхавшие войска, отрывал офицеров от кувшинов с вином, от трубок и походных шахмат. Они подхватывались, бежали в мою сторону, приложив два пальца к шляпе. Дежурные спешили отрапортовать.

Лица сияли ребячливой молодостью и счастьем. Пройдут годы, и они, ежели уцелеют на войне, будут рассказывать внукам: «я видел императора Павла, как тебя. Он посмотрел на меня и…» Далее последует продолжение, зависящее от склонности к сочинительству.

– Всем отдыхать! – отмахивался я.

Меня ожидала депутация горожан. Они устали ждать у моря погоды и здраво рассудили, что появление царя избавит их от неприятностей, сопровождавших штурмы – от бессмысленных бомбежек, грабежа, порчи имущества и чести женщин. Русских здесь не боялись. Город был готов заплатить контрибуцию в разумных пределах, о чем мне тут же сообщили с радостным видом.

– Открывайте ворота и ничего не бойтесь. Утром на площади перед ратушей я сообщу вам свое решение. И уверен, оно вам понравится, – успокоил я бургомистра и членов выборного городского совета. Штатгальтер, наместник императора, успел удрать из города до подхода наших войск.

Ближе к вечеру гарнизон капитулировал, городская милиция сложила оружие в арсенал, передала крепостные пушки русским уполномоченным и разошлась по домам. Ночью кварталы уже охраняли русские патрули.

Утром на атмосферной средневековой Площа Ринок, образуемая слипшимися старыми домами, яблоку было негде упасть. Городская знать теснилась у окон, народ попроще – среди торговых рядов. Все ждали моего появления и решения собственной участи.

Я появился на балконе Ратуши и быстренько зачитал свой приговор.

Отныне Галиция делает Вене ручкой и возвращается в лоно славянской семьи. Лемберг переименовывается во Львов. Что будет дальше, решим после войны, но уже сейчас я дал три обещания.

Львов сохранит самоуправление на основе Магдебургского права.

Я серьезно настроен восстановить польскую государственность и жду, что поляки освободят Краков собственными силами.

Венгрия обретет своего короля и станет независимой от Вены.

Каждый пункт был встречен восторженным ревом, хотя его интенсивность различалась.

Первый вызвал наиболее бурный эмоции. Второй слабее, ибо в городе проживала немалых размеров армянская община и ей было абсолютно фиолетово, какая судьба ждет Польшу. Что ж до Венгрии, то львовян она априори не волновала. Так что в самом конце похлопали жиденько.

Меня же венгерский вопрос занимал больше всего, поэтому во Львове задерживаться не стал.

Переход в Венгрию через Карпаты особо не запомнился. Отметил для себя лишь ужасающую бедность русинского населения. Они жили в землянках, питались желудями и крапивой, одевались в лохмотья и радовались нашему приходу. Солдаты их жалели и подкармливали.

Открывшаяся за горами золотая долина поражала контрастом. Уходящими вдаль колосящимися полями, виноградниками на холмах, выпасами, полными скота, подворьями с гоготавшими гусями и добротными каменными домами под черепичными крышами в деревушках.

Отличались и церкви с характерными вогнутыми крышами. Мадьяры исповедовали кальвинизм.

Меня ждали.

Армия выстроилась в три длинные линии – пехота, артиллерия, кавалерия.

Окаменевшие четырехугольники полков. Гробовая тишина, нарушаемая лишь топотом копыт небольшой царской кавалькады. А потом громовое «Урра!»

Сопровождавшие меня генералы, при полном параде, в шарфах. орденах и лентах, дернулись от столь мощного крика, способного разогнать облака на небе. Огромная армия!

Такой они еще не видели, такого множества полков, разбитого по родам войск. Щегольски наряженных, вычищенных, умытых, свежебритых. Со сверкающими на солнце штыками. С надраенными до блеска пушками. С расчесанными волосок к волоску, выхоленными лошадьми. С развевающимися знаменами.

То ли еще будет, когда пройдет месяц-другой. Поизносятся, зачернеют, обвшивят. «Война портит солдата», – скажет в будущем мой младшенький, Михаил Палыч.

Я ехал вдоль длинного строя. Ловил восхищенные, очумелые от восторга взгляды офицеров и рядовых.

– Молодцы, сумцы! Молодцы, изюмцы! – прежнее название полков по фамилии генерала я отменил еще в 1801-м и вернул старые, начав с преображенцев и семеновцев.

– Урааа!

– Собирать в одну стратегическую точку всю армию не считаю правильным, – докладывал на военном совете Кутузов, сонный и чем-то раздраженный. На смотр он не явился, отговорившись самочувствием. – Движемся тремя колоннами в направлении Мишкольца. Резервный корпус следует с обозом и прикрывает на случай нападения летучих отрядов. Конница у мадьяр шустрая, могут нам устроить герилью.

– Не похоже, – вскинулся Беннигсен, отрываясь от карты. – Население нас приветствует искренно. Почему Мишкольц? Почему, например, не Дебрецен, второй после Офена город в Венгрии?

Офеном на немецкий лад называли Буду. Она еще не слилась в Будапешт с Обудой и Пештом, отдельным, только набирающим силу торговлей по Дунаю городом, и являлась центром Венгрии. И нашей первой целью.

– Австрияки, насколько их знаю, мудрствовать с маневром не будут. Если собрали силы для отражения, двинут навстречу. Мишкольца ни им, ни нам не миновать.

Кутузов тяжело задышал и принялся вытирать толстую шею платком.

В зале отведенного под штаб придорожного трактира было нестерпимо душно и воняло прогорклым салом. Этот запах, казалось, пропитал почерневшие стены и доставлял неудобство всем генералам. Счастливым точно никто не выглядел.

– В следующий раз давайте соберемся на свежем воздухе, если погода позволит, – предложил я, с участием посмотрел на командующего. – Как Михаил Илларионович решил, так и будем делать. Без обсуждений.

Кутузов ответил мне благодарным взглядом и попросил Беннигсена поставить задачи командирам корпусов.

Ганноверец начал зачитывать нудным голосом диспозиции, а командующий, подхватив меня под руку, поспешил на выход.

– Ну те к черту, немец проклятый! Расстрелять тебя, подлеца, мало! – истошно орал кто-то по соседству.

Мы с Кутузовым оглянулись и не сговариваясь прыснули: можно было подумать, что слова адресованы Беннигсену.

Над крепкой каменной изгородью возвышались гусарские кивера. На мгновение мне показалось, что узнал ломкий голос Давыдова, и тут же усомнился. Откуда здесь взяться лейб-гусарам? Дивизия Тормасова ушла вперед сразу после смотра.

Мимо, по дороге, нескончаемым потоком двигались мушкетеры с веселыми лицами. Один торопливо жевал сухарь, кося глазом на казаков из моего конвоя, не слезших с лошадей и образовавших живую цепь. Песенники впереди звонкими голосами выводили:

– Солдатушки, бравы ребятушки,

Где же ваш родимый?

Наш родимый – Царь непобедимый,

Вот кто наш родимый!

– Пять лет назад здесь, так же с песнями, веселые и нарядные, проходили солдаты Суворова, направляясь в Италию, – вздохнул Кутузов. – Обратно возвращались другой дорогой – ободранные, отморозившие носы, без пушек.

– Палатин Иосиф не имеет достаточно сил, чтобы нам противостоять., – повторил я данные, полученные разведкой. – Вы сможете сходу атаковать неприятеля?

Мой вопрос был спровоцирован послезнанием.

Кутузов не был сторонником атакующего стиля. Его коронка – изматывание противника и маневр.

Сейчас нам требовалось иное. Скорость и натиск. Суворовский стиль. Только где мне искать нового Александра Васильевича?

– Не будем торопить события, государь, – Кутузов часто задышал, вдыхая дорожную пыль и запах конского навоза. – У меня сложилось впечатление, что вы несколько недооцениваете армию Австрийской империи. Она, как и наша, серьезно реформирована за последние три года. Что из этого получилось, мы не знаем.

Я мог бы сказать, что цесарцам реформы не сильно помогли. Что их будут бить раз за разом.

Мог, но промолчал. Ибо не знал ответа на другой вопрос. Мы точно сильнее? Я это не придумал? Потому что если ошибся, можно забыть про планы открытого противостояния с Наполеоном.

– Не проверим, не узнаем, Михаил Илларионович, – с напускным оптимизмом заключил я.

Возможность проверки появилась у нас довольно быстро. Как и предсказал командующий, у Мишкольца нас ждали. Это показали участившиеся столкновения с аванпостами и появившиеся на виду у флангов главной колонны отряды легкой кавалерии мадьяр. Австрийцы традиционно проводили обстоятельную разведку.

Эрцгерцог Иосиф собрал к городу значительные силы. Белоснежные фузилерные полки, разнокалиберная артиллерия, Секлерские гусары, прибывшие с турецкой границы, иррегулярная венгерская конница.

Их было чудовищно мало с сравнении с нашей армией вторжения. Проблема в том, что на Мишкольц вышла лишь одна колонна. Где две другие, я точно не знал. Предполагал, что они совершали охват города, вынуждая австрийцев или атаковать, пользуясь временным численным преимуществом, или отступать.

Палатин поступил иначе. Он прислал парламентеров.

– Ваше Величество, это семейное дело. Готов отдаться в ваши руки, чтобы его уладить. Зачем нам проливать кровь? – передал мне слова Иосифа похожий на змею в высоких сапогах долговязый и худющий австрияк.

– Он бы мне еще поединок предложил, – рассмеялся я. – У вас два часа на то, чтобы принять безоговорочную капитуляцию.

Честь палатина не позволила Иосифу проявить благоразумие. Он вывел свою армию в поле.

Тысячи ног и штыков под звуки полковых маршей, с реющими в синем небе штандартами, перемещались – австрийцы выстраивали первую и вторую линии. Саперы спешно возводили эполименты. Артиллеристы выкатывали орудия. Кавалеристы в ярких одеждах, подбоченясь и гордо поглядывая на пехоту, перемещались на левый фланг.

– Странно выглядит эта конница, и ее очень много, – удивился я, разглядывая в подзорную трубу расстановку сил австрийцев.

– Венгерские Insurrectio, «повстанцы», дворянское ополчение, – подсказал Беннигсен. – Собирается по решению Дита, сословного Государственного собрания.

– Оно не выдержит сосредоточенного артиллерийского обстрела, – предположил я.

– Тоже так думаю, – согласился Беннигсен. – А вот командующий трогать ее не станет, пока не получит эстафеты о заходе колонны князя Багратиона за Мишкольц. Правда, она может серьезно задержаться. На ее пути – Токай с его знаменитыми подвалами. Дьявольское искушение для грузинского князя и его офицеров!

– Михаил Илларионович, что думаете?

Кутузов покосился на меня здоровым глазом и промолчал.

Громыхнули первые пушечные залпы. Австрийские ядра легли с большим недолетом.

Еще и еще.

С тем же успехом.

Наша пехота большей частью была укрыта за складками местности, напоминавшей стиральную доску. К северу-востоку и востоку от Мишкольца начинался горный массив – чередование склонов, долин и возвышенностей, покрытых лесами. Отличное место для обороны.

Пионеры перекопали, превратив в слабое подобие редутов, несколько холмов, за которыми начинался заметный подъем. В двух деревеньках в тылу развернули походные госпитали. Их прикрывали резервные части, в том числе гвардейская кавалерия Тормасова.

Австрийцы воевали по-книжному. Не торопясь. Вперед пошли отдельные полки первой линии, чтобы нащупать наши слабые места.

Их отогнали егеря, основательно порядив.

По схожему сценарию предприняли атаку на наш левый фланг Секлерские гусары. Выдвинулись, обозначали направление движения и, не переходя в галоп, откатились назад, как только над их головами начали лопаться гранаты.

Одиночные кони, потерявшие всадников в ментиках и киверах, метались по жесткой щетине жнивья.

– Осторожничают! – в сердцах воскликнул Тормасов.

– Голубчик! – окликнул его Кутузов. – Изготовь своих молодцов к атаке на правом крыле. И казачкам скажи, чтобы были готовы.

Сражение разгоралось. Не задействуя «повстанческую» конницу на левом фланге, австрийцы ввели в бой основные силы, и они смогли потеснить наши части. Им, как и нам, помогали природные укрытия, и мы не могли разбивать их колонны картечью – только щипать.

Залесенные верхушки холмов превратились в места ожесточенных схваток. За атакой следовала контратака. Не всегда удачная. Русскому солдату милее драться на равнине, а не карабкаться по склонам. Левый фланг начал опасно прогибаться.

На правом, более равнинном, загремели наши пушки. Оказалось, что Кутузов отправил туда весь артиллерийский резерв, а не только гвардейскую конную дивизию. Вся мощь почти сотни 12-фунтовок и единорогов обрушилась на покуривавших в тенечке венгерских ополченцев.

Град из бомб и ядер вызвал неожиданный результат. Многотысячный левый фланг в мгновение ока превратился в неуправляемую толпу. Конники разворачивали коней и уносились прочь. Их позорное бегство заразило даже стоявший рядом пехотный полк, и он чуть не поддался панике.

Тормасов ждал этого момента.

Дивизия стронулась и, набирая ход, устремилась на врага. Тяжелую кавалерию обгоняли стройные ряды гусар, а впереди мчалась казачья лава.

Донцы Платова увидели поджидавшую ее вторую линию вражеской кавалерии, сумевшую сохранить порядки, и кинулись в сторону. Предоставили действовать конногвардейцам, надеясь проскочить краешком, чтобы преследовать убегавших «повстанцев».

Сшибка нашей тяжелой кавалерии с шевальжерами и кирасирами была страшной. Даже издали мы услышали грохот металла, отчаянное ржание лошадей. Разглядеть подробности не было никакой возможности.

Зато мне было отлично видно, как наши драгуны по чистой случайности разметали пехотный батальон.

Он успел выставить каре. Две передние шеренги встали на колено и выставили вперед штыки. Задние обрушили на всадников град пуль.

Согласно новой тактике нашей кавалерии было запрещено останавливаться перед каре и производить выстрел из карабинов или пистолетов. Состязаться в перестрелке с пехотой – боже упаси! Только натиск!

На выставленные штыки?

Убитая выстрелом в упор лошадь рухнула на передние шеренги, ее всадник оказался наколот как бабочка на стальные иглы. Но брешь была пробита. Драгуны прорвались внутрь каре, и началась рубка.

Австрийцы начали общее отступление. Их генералы-доктринеры считали, что, если один фланг обрушен, сражение проиграно. Нужно отойти и перегруппироваться. Или удирать.

Доля истины в их рассуждениях была. Наша кавалерия, расправившись с левым флангом, перестраивалась для новой атаки. И она могла выйти в тыл центру армии эрцгерцога Иосифа.

Кутузов мешать им не стал. Спокойно смотрел, как потрепанные полки втягиваются в Мишкольц. Как в нашу сторону казаки гнали толпу пленных венгров и огромный табун лошадей.

– Сегодня будет день барышника, – хмыкнул он, скидывая трубу. Окликнул ординарца. – Передайте в полки, чтобы выделили гренадеров для штурма города.

– Нет! – вырвалось у меня. – Это сколько же потерь мы понесем на тесных улицах⁈

– Воля ваша, государь, будем тратить ядра. Потом нас окрестят варварами, хуже безбожников-французов. За то, что не щадим мирное население.

– Как-нибудь переживу, – огрызнулся я и приказал доставить ко мне захваченных в плен знатных венгров.

Обстрел задерживался. На то, чтобы развернуть батареи на примыкающих к городу возвышенностях, ушло немало часов. Их не просто закатывали на вершины, но добротно обустраивали, прикрывая фашинами.