Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 216 страниц)

48.

В эту эпоху правила высшего света были строго регламентированы. Испортить репутацию женщине было очень легко. Поэтому, несмотря на внешнюю строгость, усталость и тревогу, Станислав беспокоился о Марии. Нежная княжна, сохранившаяся в его памяти, упала бы в обморок от одного предложения разделить каюту с чужим мужчиной. А я...

Я вдруг обратила внимание, как он устал.

До этого смотрела на него то глазами восторженной Машеньки Березиной, влюбленной в саму любовь, то собственными, весьма уставшими глазами. Только я видела в молодом офицере лишь средство к спасению, а не человека. А потому не замечала очевидного – скачок сквозь ночь, сражение с неизвестными, тревога и ответственность сделали Мещерского старше и суровее. Но его отношение к Марии оставалось таким же, как до ее замужества.

Или нет, стало еще трепетнее. Он сам не замечал, что обращается с княгиней, как с хрупкой статуэткой.

Только вот я не Маша. Я выживу и смогу жить в любых условиях, если наградой за это будет свобода и будущее без князя Барятинского.

Выдохнув про себя, я подняла голову и всмотрелась в глаза Мещерского:

– Ста... гм... Всеволод, я все прекрасно понимаю и обещаю не устраивать истерик. Считайте, моя честь и жизнь в ваших руках, используйте их по своему усмотрению, я полностью вам доверяю. Все, что мне нужно, – это добраться до конечной точки нашего путешествия. И я надеюсь, мы сделаем это вместе.

Я старалась говорить твердым, уверенным тоном. Не дать пробиться даже ноте сомнений. Взгляд тоже не отвела, не опустила, не затрепетала ресницами.

И, кажется, все сделала правильно. Это было именно то, что Мещерский хотел услышать.

Этот сильный и стойкий мужчина, стоящий передо мной, в душе безумно боялся. Боялся обидеть свою Мари, задеть ее честь недостойным предложением. Но после моих слов с него будто груз упал. Его плечи слегка расслабились, с лица исчезла напряженность, даже взгляд несколько потеплел.

Станислав проводил меня до кареты, остановившейся чуть поодаль, помог забраться внутрь, а затем уже по-настоящему, искренне поцеловал мою руку, затянутую в перчатку, и с чувством сказал:

– Я верю, что Бог не оставит нас, Марцелина!

«А я надеюсь, что Бог слышит ваши слова», – подумала я в ответ, но вслух ничего не сказала, лишь слегка сжала пальцы Мещерского.

На заставе сонные стражники взяли подать и пропустили нас в порт, кажется, даже не открывая глаз. Мы проехали, минуя жилые кварталы, прямо к пирсу, и уже там Мещерский сам отправился к стоящим кораблям, чтобы отыскать русский флаг.

Я наблюдала за ним из кареты, нервно теребя платочек. Кусала губы и тоже пыталась отыскать на мачтах Андреевский крест – синий на белом фоне.

Теперь, глядя на корабли у причалов, я поняла: мой спутник не только опытный тактик, но и отличный стратег. Да, нам пришлось пережить нападение на тихой лесной дороге, но Станислав и его гайдуки отлично справились, разогнав нападавших выстрелами и саблями. Даже я почти не пострадала, не считая пережитого стресса.

А вот сунься мы в порт Неаполя, где корабли стоят бок о бок и под каждым навесом есть хоть маленькая, да пушка – там нас могли захватить врасплох и расстрелять прямо на рейде.

От этой мысли меня бросило в дрожь.

Я с трудом усидела в карете, когда увидела, что Станислав наконец-то нашел нужный корабль, докричался до сонного матроса и велел ему немедля найти капитана.

Дальнейшие переговоры мужчины вели, накрывшись огромным просмоленным кулем от брызнувшего внезапно дождя. Я нервничала, понимая, что капитан вряд ли горит желанием брать пассажиров, да еще какую-то дамочку. А может, ему просто лень собирать по кабакам матросов, честно гуляющих в своем увольнении.

Однако бумаги, предъявленные Мещерским, а пуще того – номерная бляха от Третьего отделения все же сработали. С невероятно кислым лицом капитан кивнул и повернулся к дежурному матросу, а Станислав направился ко мне:

– Пани Марцелина, нам нужно подняться на корабль. Ваш багаж и служанку доставят следом.

– А карета и лошади?

– Их отправим обратно в Неаполь.

Испытывая странное волнение, я вышла из кареты, оперлась на руку «пана Крушинского» и двинулась к спущенным сходням. Но там невольно замешкалась.

Темная вода под ногами пугала.

Я вдруг вспомнила, что не умею плавать, что это девятнадцатый век – век морских катастроф, отсутствия спасательных служб и радиосвязи! Что меня ждет не увеселительное приключение, а испытание. Как минимум на месяц мы окажемся посреди неконтролируемой морской стихии, с постоянной качкой, без удобств, зато с угрозой лихорадки и кораблекрушения.

А точно ли я так хочу лезть на этот корабль?

Я вскинула голову, оглядывая опутанные вантами мачты, и стиснула зубы.

Не хочу! Но надо. Другого выхода нет.

Сглотнув горький комок, шагнула на шаткие сходни и поднялась за Станиславом на палубу.

Что сказать. Корабль производил впечатление. Длинный, узкий, с хищными обводами, он явно не был предназначен для перевозки товаров. Зато пушки, накрытые чехлами, стоящие даже на верхней палубе, меня впечатлили. Похоже, это был военный корабль.

Следом за нами, отдуваясь, поднялся капитан.

– Степаныч! – рявкнул он на всю палубу. – К себе этих... господ! Размести, как знаешь!

Из тени надстройки возник угрюмый мужчина в потертом мундире – офицер-квартирмейстер. Он молча кивнул капитану, бросил на нас усталый, оценивающий взгляд и буркнул, уже разворачиваясь:

– За мной. Покажу вам... каюту.

Каюту? Это он очень, очень преувеличил!

То, где нам предстояло жить, напоминало купе фронтовой теплушки. Одно малюсенькое окошко, две узкие койки, прикрепленные к противоположным стенам. Под окном – столик, привинченный к полу. У выхода – тумба с ночным горшком, кувшином и тазом для умывания. Занавесочка.

В это «купе» могла с горем пополам втиснуться чета Крушинских, но куда девать Груню и дорожный сундук?

Квартирмейстер, мрачный и неразговорчивый, уже разворачивался, чтобы уйти, когда я окликнула его.

– Прошу прощения, – мой голос прозвучал громче, чем я ожидала в этой тесноте.

Мужчина остановился и медленно обернулся, уставившись на меня водянистыми, усталыми глазами.

– Подскажите, где нам следует разместить багаж? И куда пристроить служанку?

Он помолчал, будто переваривая вопрос, который казался ему самоочевидной глупостью. Потом ткнул пальцем в переборку рядом с нашей каютой, где зияла низкая, темная дверца.

– Поклажа – тута. Камора. Слуга ваша там же и будет. Места хватит.

Я заглянула в указанное отверстие. Помещение было крошечным, как чулан, пропахшим смолой и сыростью. Туда уже внесли наши сундуки, и они стояли, занимая добрую половину пространства. Свободным оставался лишь узкий проход между багажом и стеной.

– Ясно, – кивнула я. – Но спать на голых сундуках... Моя камеристка может простудиться. Не найдется ли для нее пара одеял? Просто чтобы подстелить.

Квартирмейстер смотрел на меня так, словно я просила выстлать пол лепестками роз. На его обветренном лице мелькнуло выражение глубочайшего презрения к наземным, изнеженным тварям.

– Одеяла, – пробурчал он хрипло, будто само это слово было ему противно. – Не на курорте, пани. Матросы и не на таком спят.

Мысль о том, чтобы спорить с этим морским волком в его собственном царстве, показалась мне гиблым делом. Но отступать было нельзя – Груня смотрела на меня полными слез глазами.

– Я понимаю. Но она не матрос, – сказала я ровным тоном. Включать тут барыню побоялась, не та ситуация. А ну как вышвырнут нас с корабля и не поможет бляха Мещерского? – И я была бы вам очень признательна за одеяло. Хотя бы самое простое, грубое. Чтобы она не замерзла.

Он помолчал, явно проклиная про себя капризную бабу в моем лице, и наконец процедил:

– Посмотрю.

Потом добавил:

– Не обещаю.

Развернулся и зашагал прочь по узкому коридору характерной покачивающейся походкой. Его тяжелые сапоги глухо стучали по доскам. А я осталась стоять, переводя взгляд с одной каморки на другую и пытаясь представить, как мы будем тут выживать в течение месяца.

49.

Вскоре вернулся офицер-квартирмейстер и со все тем же недовольным видом всучил Груне стопку одеял из толстой колючей шерсти. По виду они напоминали попоны, но горничная схватила их в охапку и рассыпалась в благодарностях. Спать на голых сундуках было бы наказанием, а тут хоть плохонькая, да подстилка.

– Спасибо, спасибо, княгинюшка, – зашептала Груня, бросая пугливые взгляды в спину уходящему Степанычу. – Век вашу доброту не забуду! Богом клянусь.

– Нельзя Богом клясться, – вспомнила я бабушкину присказку из прежней жизни.

– Лучше помоги мне привести себя в человеческий вид, пока пан устраивает дела с каретой. Умыться и переодеться хочу.

Груня, все еще бледная, уставилась на меня как на призрака:

– А чем умываться-то будете?

– Да хоть бы вот этим, – я указала на жестяной кувшин, прикорнувший на столике.

Он был полон воды.

– Княгинюшка, а разве так можно? – прошептала она с благоговейным ужасом. – Вода небось пресная, а я слышала, на кораблях ее на вес золота берегут!

– А мы пока что на вес княгини ее возьмем, – усмехнулась я, снимая перчатки. – Пока у пирса стоим – успеем. Достань-ка сорочку попроще и теплый капот. И чепец. И косы сделай слабее, голова разболелась.

Пока Груня, бормоча молитвы, копошилась в сундуке, я опустилась на край жесткой койки.

Вода в жестяном кувшине и правда была пресной. А еще прохладной и пахла деревом. Я смочила платок, провела им по лицу и шее, смывая пыль дороги и липкий страх. И ощутила, как остатки дорожного оцепенения отступают.

После переоделась с помощью Груни и терпеливо ждала, пока она расплетет мои волосы.

Голова действительно была немного тяжелой. Может, от бессонной ночи, а может, от дум, коих в ней завелось слишком много.

– Груня, а ты море видела раньше? – спросила я, наслаждаясь тем, как она разделяет мои волосы на пряди.

– Ох, нет, княгинюшка... От одного вида дух захватывает, да и страшно...

– И мне страшно, – призналась я тихо, больше себе. – Сбежали мы от одной беды, а что, если в море ждет другая? Кораблекрушение, например... Или, того хуже, турецкий плен? Я, кажется, в своё время слишком много романов начиталась.

– Что вы, что вы, ваша светлость! – Груня чуть не выронила гребень. – Не думайте о таком, не надо дурными мыслями беду привечать!

– Ладно, ладно, – вздохнула я, успокаивая служанку. – Теперь отдыхать. Дорога вымотала. А остальное... пусть мужчины разбираются.

Отпустив Груню, я легла на койку поверх колючего одеяла и закрыла глаза с твердым намерением вообще ни о чем не думать. Хотя бы полчаса.

И не заметила, как уснула.

Разбудил меня деликатный стук в дверь.

Открыв глаза, я не сразу поняла, где нахожусь. Утренний туман пропал, в оконце каюты вовсю светило солнце, и тесное помещение нагрелось так, что меня разморило.

– Марцелина? – из-за двери раздался обеспокоенный голос Станислава. – У вас все в порядке?

– Да! – крикнула я хриплым со сна голосом. Прочистила горло и добавила: – Да, Всеволод, вы можете войти.

А сама быстро села, поправила капот на груди и убедилась, что ноги прикрыты. Не стоит шокировать благородного пана замашками двадцать первого века.

Но Станислав лишь заглянул и, не входя, сообщил:

– У вас есть пара минут. Приведите себя в порядок.

Дверь закрылась. Я настороженно прислушалась к голосам, доносившимся из-за нее. Кажется, там что-то грузили. Потом опомнилась, поспешно натянула чепец, еще раз проверила, что выгляжу как подобает по статусу, и распахнула дверь.

К моему изумлению, там стояли матросы. Под руководством Мещерского они ловко задвинули под койки несколько ящиков. В них были апельсины, лимоны, сыр, оливковое масло, длинные итальянские лепешки, печенье, похожее на галеты, гроздья изюма, вино и... несколько грубых, но очень теплых шерстяных одеял.

Последними внесли корзину угля и маленькую керамическую жаровню, почти такую же, как та, что была в карете.

Я только ахнула:

– Всеволод... вы так внимательны!

– Мне случалось путешествовать морем, – ответил Мещерский, – я знаю, чего нам будет отчаянно не хватать в самом скором времени.

В подтверждение его слов в каюту закатили несколько бочонков с водой и поставили их под стол. Мне стало намного легче – я ведь не раз читала в книгах про дурную воду, протухшую солонину и прочие “прелести” путешествия на деревянном корабле.

Такая забота грела. И пусть предназначалась она вовсе не мне, но в тот момент именно я испытывала благодарность.

Станислав приказал разместить еще какие-то ящики в каморке Груни. Затем взял меня за руку, заглянул в глаза и спросил:

– Марцелина, через полчаса мы покидаем порт. Хотите проститься с Италией?

Я не смогла отказать ни себе, ни ему.

– Конечно...

Голос подвел. Осип в самый неподходящий момент, а сердце забилось, как у девчонки.

В ответ Мещерский улыбнулся. Едва заметно, одними глазами. Но меня от этой улыбки бросило в жар.

Пришлось быстро выдворить пана под предлогом, что мне нужно собраться. Но даже когда дверь закрылась, я продолжала ощущать бой крови в висках и тепло его пальцев.

Отвлекла меня Груня. Она помогла переодеться, затянула шнуровку на моем платье потуже, уложила косы венцом и прикрыла их наколкой.

– Ну вот, княгинюшка, готово. Одевайтесь теплее, на палубе ветер.

Закутавшись в шубку, я вышла из каюты. Станислав ждал в дверях. Увидев меня, он будто очнулся, шагнул немного скованно и подал руку.

Через минуту мы были на палубе. Солнце – солнцем, а здесь и правда оказалось прохладно. Налетевший с моря ветер трепал снасти. Паруса еще не развернули, но капитан и штурман уже стояли на мостике, наблюдая за суетой матросов, наводящих порядок перед выходом.

Я перевела взгляд на город.

Шумный порт, суета, крики, длинный пирс, а выше – на скале, удивительно красивое старинное здание, словно парящее над городом.

– Вилла времен Древнего Рима? – невольно спросила я вслух.

– Замок Арехиса, – отозвался Станислав, – говорят, служил крепостью во времена правления лангобардов!

Я поразились образованности этого мужчины, повернулась к нему, улыбнулась и прижалась плотнее, чтобы укрыться от ветра. Мы все же изображаем супругов и должны быть немного ближе друг к другу.

Он на мгновение застыл, и я почувствовала, как напряглась его рука. Лицо Станислава стало непроницаемым, а в глазах проступила отчетливая борьба между приличиями и тайным желанием.

– Пани Марцелина, – начал он с вымученной улыбкой.

– Но ведь для всех вокруг мы муж и жена, пан Всеволод, – мягко перебила я, глядя ему в лицо. – Стоит вести себя соответственно.

Напряжение медленно спало. Он даже усмехнулся уголком губ и, уже не так скованно, поднес мою руку к губам.

– Тогда позвольте продолжить экскурсию, супруга моя. Вон те развалины у подножия – остатки римского виадук...

Я кивала, делая вид, что слушаю, но взгляд то и дело цеплялся за начало пирса. Там, у самой кромки воды, возникла какая-то неприятная суета. Несколько фигур явно спорили со стражниками, что-то яростно доказывая и тыча пальцами в нашу сторону...

– Станислав! Кажется, нас пытаются остановить! – не выдержав, я оборвала Мещерского. – Посмотрите на пирс. Скажите капитану убрать сходни. Сейчас же.

Тот удивленно замолк. Бросил на берег всего один взгляд и кивнул:

– Оставайтесь здесь.

Не добавляя лишних слов, он развернулся и быстрым решительным шагом направился к мостику.

Я же вцепилась в канат, идущий вдоль борта. Сердце ухнуло, отдаваясь в груди болью и страхом – неужели... это за мной?

50.

Люди, рвущиеся в нашу сторону, выглядели подозрительно. Кажется, здесь я еще ни разу не видела такого пестрого и рваного тряпья. Потертые плащи, странной формы шляпы с обломанными перьями, смешные, набитые хлопком куртки, из которых лезли клочья желтой ваты.

Кроме странной одежды внимание привлекали манеры незнакомцев – в их движениях сквозила буйная, развязная уверенность хулиганов, привыкших к силе, на поясах болтались длинные палашы, а в руках парочка мужчин держала... ружья!

Охрана пыталась их оттеснить, но один из пришельцев, высокий детина, показавшийся мне странно знакомым, отшвырнул в сторону загородившего ему путь стражника. Его взгляд, дикий и цепкий, метнулся вдоль борта нашего корабля и замер... на мне.

Наши глаза встретились, и меня словно ударили в грудь.

Это был он! Мой несостоявшийся убийца, бросивший в меня нож на кухне.

Да, тогда я не разглядела лица, но фигура, привычка клонить голову набок, характерное движение плеча – я не могла ошибиться. Пережитый мной стресс отпечатал в памяти такие детали, какие в обычной жизни не замечаешь.

Он меня тоже узнал. Его рот растянулся в беззвучном, торжествующем оскале. Он что-то прокричал своим, указывая на меня длинным клинком.

Время сжалось в тугую пружину.

– Сходни! – рявкнул с мостика капитан, и матросы бросились выполнять приказ.

Но было уже поздно.

Раздался первый выстрел – не с нашего борта. Сочный, смачный шлепок, сопровождаемый грохотом и гулом. Что-то с визгом ударило в борт где-то позади меня, щепки брызнули в лицо. Я вскрикнула, не слыша собственного голоса и, дрожа всем телом, увидела стрелка со странного вида обрезом. Мушкетон? Пожалуй, кто-то хорошо финансирует этих разбойников!

Мой крик перешел в дурной смешок – даже стоя под пулями, я продолжала отмечать детали!

Вслед за тяжелым ударом маленького ядра мушкетона раздались громкие щелчки штуцеров – немного, однако достаточно, чтобы крики на пирсе стали исступленными, а охрана, наконец, открыла ответный огонь.

Свинцовый град застучал по деревянным бортам, завил в такелаже. Где-то рядом ахнула Груня, спрятавшаяся за ящиком. Я тоже пригнулась, борясь с желанием распластаться на мокрых досках.

Через минуту меня оглушил резкий свист – не ветра, а пули, ударившей в мачту рядом с моей головой. Я даже почувствовала жар раскаленного металла. Отшатнулась, инстинктивно стремясь спасти свою жизнь – и в этот момент корабль содрогнулся. Он рванул прочь от берега с таким яростным креном, что палуба ушла у меня из-под ног.

Мир опрокинулся: небо, мачты, бегущие матросы смешались в карусели. Я полетела навзничь, к острым углам люка.

Но падения не случилось.

Сильные руки успели меня подхватить. Сжали резко, почти грубо и притянули к твердой, напряженной груди. Едкий запах пороха и знакомого мужчины – теплый, животный, живой – ударил в сознание.

Станислав.

Он поймал меня на лету и теперь, превратившись в живой щит, заслонял своим телом от пирса. Его дыхание было частым и горячим над моим ухом.

– Не двигайтесь! – это была не просьба, а приказ.

В его голосе звучала та же чеканная сталь, что и тогда, в лесу, когда он отдавал распоряжения своим гайдукам.

Я даже рта не успела открыть, чтобы ответить. Короткая вспышка, клуб белого дыма – и над нашими головами раздался всесокрушающий грохот. Чудовищная звуковая волна ударила по барабанным перепонкам, оглушила и на мгновение перекрыла все остальные звуки.

Это уже был не пистолет. Это стреляла пушка!

Мой ошалевший взгляд встретился со взглядом Мещерского. И снова я поразились его деловому спокойствию. Казалось, этот человек сидит сейчас где-нибудь в офисе и методично проверяет бумажки, а не стоит на палубе, где его в любой момент могут убить!

Неужели он настолько храбр? А может, настолько безумен?

– Успокойтесь, вы вся дрожите, – он сжал меня крепче.

– К-как уж тут успокоиться. По нам стреляют из пушки! – выдавила я, стуча зубами.

– Нет, это мы, – он чуть усмехнулся. – Капитан приказал расчехлить кормовое орудие.

У меня натурально челюсть отвисла. Русский военный корабль стреляет по итальянскому берегу? Мамочка мия! Только не говорите, что я вмешалась в историю и из-за меня начнется война, которой быть не должно!

– Это холостой залп, – добавил Станислав, сообразив, видимо, почему у меня подкосились ноги и я внезапно обвисла в его руках. – Но угроза сработала, слышите?

И в самом деле, крики на пирсе приобрели другую тональность. Но мне все еще было страшно. Я лихорадочно пыталась вспомнить, какие вообще отношения были в то время между Россией и Италией. Но в голове вертелось лишь то, что Александр II признает Итальянское королевство и что Сардиния вступит в антироссийскую коалицию. И что случится это лет через десять, не раньше.

Тем временем корабль продолжал набирать скорость и отходить от причала. Расстояние между бортом и пирсом стремительно увеличивалось, фигуры преследователей превратились в беспомощные, безвредные пятна. Однако Станислав все еще держал меня, не ослабляя объятий. И все еще прикрывал.

Только когда от пирса нас отделили добрые двадцать саженей воды, он медленно, будто через силу, отпустил меня и убрал руки.

– Вы не пострадали? – спросил, окидывая меня беглым взглядом.

Голос у него был сухим, без лишних эмоций. Но на лице, я заметила, дергалась жилка. Так бывает, когда человек прячет чувства за внешним спокойствием.

Я отрицательно качнула головой.

Теперь, без его тепла, мне вновь стало холодно. Хотелось, чтобы он снова обнял меня и прижал, оградил и от пуль, и от моих собственных страхов.

Но он лишь выдохнул. Это был долгий, сдавленный выдох, дающий понять, что передо мной все же живой человек. А потом его взгляд снова стал жестким.

– Вы замерзли. Идите в каюту, запритесь и не выходите, пока я не вернусь.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и быстрым шагом направился к мостику. Я осталась стоять на промозглом ветру, пробивавшем до костей, и трястись мелкой, противной дрожью – той самой, что накрывает после того, как смерть пролетела в сантиметре от виска.

Но трястись можно вечно. А жизнь требовала решительных действий.

– Груня! – мой голос прозвучал хрипло и резко. – Вылезай оттуда. Все кончено.

Из-за ящика с бочонками не последовало ни звука. Но я слышала, как она там мелко и часто дышит.

– Груня, слышишь? Сейчас же выходи!

Я сделала шаг к укрытию, цепляясь за борт. Потому что ноги не слушались.

Из-за угла показался край передника, затем бледное, искаженное страхом лицо.

– Княгинюшка... они... они стреляли...

– Успокойся, мы уже далеко, – сказала я, пытаясь вернуть себе самообладание.

– Слышала, что пан наказал? Надо быстро вернуться в каюту, идем!

Груня вылезла, озираясь по сторонам с видом, будто ждала, что из-за борта на палубу вот-вот выпрыгнут наши враги.

– Да пойдем же! – нетерпение, смешанное с остатками адреналина, заставило меня повысить голос. – Или хочешь, чтобы я тебя прямо здесь выпорола за ослушание? Так и скажи!

Угроза, дикая и нелепая в этой ситуации, сработала. Инстинкт послушания, въевшийся в кости, оказался сильнее страха. Служанка вздрогнула, закивала и, подхватив меня под локоть, почти потащила к надстройке.

В каюте пахло духами, которые Анна Гавриловна дала мне с собой, и апельсинами. А еще здесь царила тишина, которой так не хватало на палубе. Я почувствовала, как напряжение медленно отступает.

– Все, Груня, иди к себе, отдохни...

Но едва я сказала “иди к себе”, как она повалилась мне в ноги.

– Княгинюшка, голубушка… не гоните меня в ту дыру! – взвыла белугой, схватив подол моего платья.– Там темно, там сквозняки, там… там страшно! Я буду тихонько, я в уголке сяду, на полу, клянусь! Только не отсылайте меня! Не оставляйте одну!

В ее глазах застыл животный ужас. После пережитого на палубе она не хотела оставаться одна, и я ее понимала. Потому что сама чувствовала то же самое. Но у меня уже не было сил для утешений. Меня б саму кто утешил.

– Встань, – сказала я устало. – И прекрати эту комедию. Вытащи ящик с одеялами из-под койки и сядь. Только смотри, осторожно, не развали его.

Она метнулась исполнять приказ. Я же, опустившись на койку, потянулась к припасам. Руки всё ещё слегка дрожали. Нащупав гроздь изюма – тяжёлую, липкую от собственного сахара – я оторвала от неё несколько ягод. Часть сунула в рот, отвлекаясь на приторно-сладкий вкус, а часть протянула Груне:

– На, съешь. И рот закрой. Трястись меньше будешь.

Она приняла изюм как священный дар, зажала в кулачке и снова расплакалась, но уже тихо, бесшумно.

– Спасибо, княгинюшка… вы у меня одна… золотая…

– Да перестань, – буркнула я, отщипывая ягоду за ягодой и глядя в крошечное оконце, за которым уже не было ни пирса, ни города – только бесконечное, бесстрастное море. – Ешь. И молчи. Просто… помолчим вместе.

Мне требовалась тишина, чтобы подумать.

Так мы и сидели – она на ящике, закусив губы, я на койке, методично уничтожая изюм. Две женщины в деревянной скорлупке, выброшенные в Средиземное море. А в моей голове вместо стройных мыслей гулял дикий хаос.