Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 186 (всего у книги 216 страниц)

Глава 2

Эшелон с матчастью пришёл на станцию Татищево одиннадцатого марта, в четвёртом часу утра, и Ковалёв увидел свой полк впервые.

Он стоял на насыпи в темноте и смотрел, как состав втягивается под фонарь. Платформы шли одна за другой, и на каждой, под брезентом, угадывалось одно и то же: щит, ствол, задранные к небу станины. Брезент был новый, заводской, и шёл поверх смазки.

– Двадцать, – сказал Сычёв рядом. Он считал платформы вслух, не сбиваясь, тем же голосом, каким считал снаряды. – Восемнадцать… девятнадцать… двадцать. Все тут, товарищ майор.

За двадцать месяцев Ковалёв принимал матчасть четыре раза. В августе сорок первого – три сорокапятки, из них одна новая и две из ремонта, и Сычёв тогда забраковал две панорамы подряд. В апреле сорок второго, в Дорохове, – первые ЗиС-3, и там старшина искал недостачу четыре часа и нашёл.

Сейчас перед ним стоял целый эшелон, принадлежащий ему.

– Разгружать будем при свете, – сказал он. – Оцепление выставить сейчас.

Сдавал матчасть приёмщик с базы, техник-лейтенант по фамилии Зотов, лет двадцати пяти, в замасленной телогрейке поверх формы, с наганом и с папкой. Он был из тех, кто за войну научился сдавать всё что угодно кому угодно и знал только одно слово: «наряд».

– Двадцать единиц, семьдесят шесть миллиметров, образца сорок второго года, – сказал он. – Горьковские, февральский выпуск. Принимайте, товарищ майор, у меня в Ртищеве ещё одна выдача.

– Принимать будет старшина, – сказал Ковалёв.

Зотов посмотрел на Сычёва – на пожилого мужика в валенках, с тетрадью под мышкой и очками в железной оправе, торчащими из нагрудного кармана, – и в лице у него что-то дрогнуло.

Правильно дрогнуло, подумал Ковалёв.

Принимали весь день.

Сычёв начал с того, что обошёл все двадцать орудий кругом, ни к чему не притрагиваясь, только глядя, и на этот обход у него ушло сорок минут. Зотов ходил за ним, и по нему было видно, что он предпочёл бы, чтобы старшина ругался: молчаливый приёмщик хуже крикливого.

Потом со стволов сняли смазку, и началось то, что Ковалёв в прошлой жизни называл входным контролем, а здесь это называлось просто: старшина смотрит.

Он смотрел подъёмный и поворотный механизмы – крутил маховики от упора до упора и слушал, не хрустит ли. Он смотрел щиты на трещины по сварке. Он лазил под лафеты и щупал рессоры. Он открывал и закрывал затворы, считая вслух, и на четырнадцатом орудии затвор пошёл туго, и Сычёв, ничего не говоря, подозвал Зотова и заставил закрыть его самого – пять раз подряд.

– Идёт же, – сказал Зотов.

– Идёт, – согласился Сычёв. – А у заряжающего в бою рука в крови и рукавица скользит. Записываю: затвор четырнадцатого туго, требует притирки.

– Наряд закрыт по годным.

– Так он годный и есть, – сказал старшина. – Я ж не бракую. Я записываю.

Ковалёв стоял в стороне и не вмешивался.

Он знал про эти пушки больше, чем знал о них Зотов, и, пожалуй, больше, чем знали на заводе. Знал, что к сорок третьему году завод гонит их потоком, что на конвейере стоят бабы и мальчишки по четырнадцать лет, что приёмка идёт вал за валом, и что при таком темпе брак – не преступление, а арифметика: из двадцати две обязательно будут с сюрпризом.

Он знал и другое, чего не знал никто на этой станции: что этих пушек сделают больше ста тысяч, что до конца века они простоят на вооружении в полудюжине армий и что через много лет одну такую поставят на постамент в городе, где сейчас, в марте сорок третьего, нет ни одной целой улицы.

Он смотрел на них и видел не памятники, а двадцать строчек в штате.

Свои строчки они начали отрабатывать к вечеру, и отработали не все.

Пробный отстрел Сычёв потребовал сам.

– Товарищ майор, без отстрела не подпишу. Накатник на глаз не смотрится. Он или держит, или не держит, и это видно только на выстреле.

– Снарядов нет, – сказал Зотов с облегчением человека, у которого нашёлся неотразимый довод. – Боеприпас идёт отдельным нарядом. Будет к концу месяца.

– Снаряды есть, – сказал Сычёв.

Ковалёв не стал спрашивать. Он потом, уже под вечер, узнал, что в Татищевском лагере, кроме их полка, формировался запасной артиллерийский, а при запасном была учебная батарея, а при учебной батарее – старшина, у которого в марте плохо было с табаком.

Стреляли на пустыре за лагерем, с рассвета двенадцатого, по одному выстрелу с орудия.

Работа эта была скучная и красивая одновременно. Ствол уходил назад по люльке, указатель отката полз по линейке, и в этом было что-то от медицинского осмотра: пушка кашляла один раз, и по тому, как она кашляла, становилось видно всё.

Восемнадцать раз указатель останавливался там, где ему полагалось, и ствол уходил обратно до места, плотно.

Два раза – нет.

Девятое орудие откатилось коротко и не дошло на возврате: ствол встал, не добрав до места ладони. Пятнадцатое дало течь по штоку – на снегу под люлькой появилось тёмное пятно веретённого масла, маленькое, аккуратное и совершенно безнадёжное.

– Недокат, – сказал Сычёв и записал. – И течь. Товарищ техник-лейтенант, два орудия к бою не годны.

– Годны, – сказал Зотов. – Стреляют же.

– Стреляют, – согласился Сычёв. – Один раз. А на десятом выстреле у него ствол не дойдёт и затвор не откроется, и расчёт будет стоять у пушки, как у забора.

– Дольёте масла и поддавите. Это регулировка, а не брак.

– Дольём, – сказал старшина. – Только у меня сальник дырявый, а не масло кончилось. Я в него хоть ведро залей, оно через сутки на снегу будет.

Зотов посмотрел в свою папку. В папке было написано: двадцать единиц, сдано, принято.

– Товарищ майор, – сказал он, обращаясь уже через голову старшины. – Ну войдите в положение. У меня наряд на двадцать. Я сдал двадцать. Обменного фонда у базы нет, на складе пусто, следующая партия в апреле и вся расписана. Если вы мне сейчас не подпишете, я не закрою наряд, и мне за это будет, а вы всё равно останетесь с этими же пушками.

Довод был честный, и Ковалёв это оценил.

– Подпишем, – сказал он.

Сычёв повернул к нему голову.

– Подпишем двадцать, – сказал Ковалёв. – Потому что на балансе полка их двадцать, и никакой подписью этого не изменишь. Но в акте будет написано, что девятое и пятнадцатое приняты с дефектами, с перечислением, и что база обязуется их устранить своими средствами. Составляйте, старшина. И, товарищ техник-лейтенант, вы этот акт подпишете первым.

Зотов подумал ровно то, что на его месте подумал бы любой: что наряд закроется, что бумага уйдёт на базу и утонет там, как тонет всякая бумага.

– Подпишу, – сказал он.

Дальше был Сычёв, и Ковалёв ушёл в штаб, потому что смотреть на это было неловко, как неловко смотреть, когда взрослый человек отбирает у ребёнка мяч.

Старшина торговался четыре часа.

Он начал с того, что пожалел Зотова. Он сказал, что понимает: у человека наряд, у человека Ртищево, у человека, надо полагать, начальство не лучше прочих. Он сказал, что сам двадцать лет на хозяйстве и знает, каково это, когда сверху пишут, а снизу нету. Он налил Зотову чаю.

Потом он между делом сообщил, что акт, конечно, уйдёт на базу, а копия – начальнику артиллерии округа, потому что таков порядок и он, Сычёв, тут ни при чём.

Потом он предложил решить дело по-хозяйски.

К вечеру полк получил: два накатника в сборе, снятых с базовского фонда под будущее списание; ящик сальников, манжет и прокладок; две бочки веретённого масла вместо положенной одной; комплект ЗИПа сверх штата; паяльную лампу; двух рабочих с базы на трое суток, которые эти накатники и поставили; и – Ковалёв узнал об этом только через день – четыре пары валенок.

– Валенки-то тебе зачем? – спросил он вечером. – Март месяц, старшина.

Сычёв посмотрел на него, и в лице его отразилось что-то, чего Ковалёв там раньше не видел: старшину поймали на его же присказке, и ему это было приятно.

– Март, – согласился он. – А потом апрель, май и июнь. – Он помолчал. – А в августе сорок первого, товарищ майор, я взял четыре пары, и мне интендант сказал в точности вашими словами. Они у меня у Вопца в повозке остались.

– Помню.

– Вот я их и добираю, – сказал Сычёв. – По одной паре в год.

Люди пришли на следующий день, и это было пополнение, какого Ковалёв ещё не принимал.

Двести восемьдесят человек из запасного полка, маршевыми ротами. Он построил их на плацу и пошёл вдоль строя со своим обычным вопросом.

Ответы были разные. Тридцать с чем-то человек – из госпиталей, после ранений, из них девятнадцать артиллеристов, и это было чистое золото. Полсотни – призыв сорок третьего, девятнадцатилетние, обученные в запасном полку по три месяца, то есть почти обученные. Остальные – сорока с лишним лет, из тыловых районов, из тех, кого до сорок третьего не брали: колхозники, кузнец, счетовод – Ковалёв на слове «счетовод» на секунду остановился, – пимокат, двое пильщиков.

Артиллеристов среди этих сорокалетних не было ни одного.

– Ну как? – спросил он Бурмистрова, когда обошёл строй.

– Лучше, чем у меня было на Дону, – сказал начальник штаба. – У меня там половина видела орудие на картинке.

– За сколько выучим?

Бурмистров посмотрел на строй своими спокойными глазами.

– Стрелять – за месяц. Воевать – не выучим. Воевать они выучатся сами, в первый день, кто доживёт до второго.

Он сказал это ровно, без всякого нажима, и Ковалёв в очередной раз подумал, что разговаривать с этим человеком легко и неуютно.

С пополнением приехали четверо офицеров, и один из них не был похож ни на кого.

Лейтенант Ключарёв Игорь, девятнадцати лет, представился по всей форме, и на слове «прибыл» у него дрогнул голос – не от робости, а оттого, что он был простужен и говорил через нос. Он был маленький, узкоплечий, в шинели не по росту, в очках, и шею имел такую тонкую, что воротник стоял вокруг неё отдельно.

Ковалёв посмотрел на этого мальчика и увидел Илюшина. Тот тоже был тощий, с длинной шеей, и у него тоже всё время что-то делали руки.

– Откуда?

– Из Ленинграда, товарищ майор. Эвакуирован в апреле сорок второго, по льду. Потом Томск, потом училище.

– Отец, мать?

– Мать в Томске, – сказал Ключарёв. – Отец в январе сорок второго.

Он сказал это так, как в сорок третьем году говорили все ленинградцы: без подробностей и без интонации, потому что подробности были у всех одни и те же.

– Комбат-три, – сказал Ковалёв. – Четыре орудия. Принимайте.

– Есть.

И тут этот мальчик задал первый свой вопрос, и вопрос был такой, что Ковалёв запомнил его надолго.

– Товарищ майор, разрешите узнать. У нас в училище говорили, что бронебойный лучше всего работает по нормали, и чем ближе к нормали, тем лучше. А в нашем полку как считают – до какого угла встречи имеет смысл стрелять?

Не «сколько до цели». Не «а страшно ли». Угол встречи.

– В нашем полку считают, – сказал Ковалёв, – что стрелять надо в борт, а не в лоб, и что бортом к вам танк стоит ровно столько секунд, сколько вы ему позволите. Всё остальное – арифметика. Арифметику я вам дам.

Ключарёв просиял и полез в планшет за карандашом.

Санинструктора прислали через день, и он оказался сержантом Мангасаровой.

Ковалёв увидел её на крыльце санчасти – маленькую, ростом чуть выше карабина, в шинели, подпоясанной так аккуратно, как подпоясываются только женщины, – и вспомнил зенитную батарею Мещерякова под Сталинградом, и на секунду ему стало нехорошо.

– Сержант Мангасарова. Санинструктор. Прибыла для дальнейшего прохождения службы.

– Откуда прибыли, товарищ сержант?

– Из-под Ростова, товарищ майор. Медсанбат. Потом Сталинград, левый берег, эвакогоспиталь.

– Сколько лет?

– Девятнадцать.

За её спиной, во дворе санчасти, двое бойцов из нового пополнения выгружали ящики с имуществом и в эту минуту уронили один – с грохотом и звоном.

Мангасарова обернулась.

То, что она сказала этим двоим, заняло секунд восемь и было построено грамотно: сначала о них самих, потом об их руках, потом о том, что в ящике лежало и во что оно теперь превратилось, и в конце – короткий вывод общего характера. Ковалёв слушал с профессиональным интересом. Так ругались ездовые в обозе пятьсот двенадцатого стрелкового, и он не слышал ничего похожего с сорок первого года.

Бойцы стояли красные.

Мангасарова повернулась обратно и посмотрела на командира полка снизу вверх, совершенно спокойно.

– Там шины, товарищ майор. Проволочные. Их и так на весь полк восемнадцать штук.

– Понял, – сказал Ковалёв. – Продолжайте.

Приказ номер ноль пятьсот двадцать восемь Бурмистров принёс на четвёртый день, вместе с ведомостями и бланками.

Ковалёв читал его стоя, у окна, и читал медленно.

Он знал этот приказ по прошлой жизни – как знают документ, который цитируют в книгах абзацами, – и всё равно читать его глазами, на серой бумаге, держа в руках, оказалось совсем другим делом. В книгах это был текст. Здесь это была бумага, которая говорила про его полк следующее.

Первое. Личный состав истребительно-противотанковых частей получает повышенное денежное содержание: рядовым и младшим командирам – двойной оклад, начальствующему составу – полуторный.

Второе. Весь начальствующий состав, от командира орудия до командира дивизиона включительно, ставится на особый учёт, и использовать его разрешается только в истребительно-противотанковой артиллерии.

Третье. Рядовых и младших командиров этих частей после излечения в госпиталях возвращать в свои части.

Четвёртое. Установить для личного состава нарукавный знак.

– Знаки пришли, – сказал Бурмистров. – Ящик. Сычёв уже принял.

– По счёту?

– Разумеется.

Ковалёв дочитал до конца и положил приказ на стол.

Он смотрел на четыре пункта и видел в них не льготу, не отличие и не заботу. Он видел штат.

Двойной оклад платят не за красивые глаза. Особый учёт заводят на тех, кого нельзя разбазаривать, потому что заменить будет некем и некогда. Раненых возвращают в свою часть тогда, когда часть эта расходуется быстрее, чем пополняется, и каждый выживший стоит дороже нового.

Государство считало не хуже его. Государство посчитало и записало ответ в приказ, и любой умеющий читать мог этот ответ прочесть.

– Товарищ майор, – сказал Бурмистров, – карточки особого учёта на вас и на комбатов я заполнил. Ваша нужна с вашей рукой, я не имею права.

Ковалёв взял бланк.

Заполнять его было легче, чем анкету: тут не было графы про окружение и графы про училище, тут были специальность, должность и звание.

– Теперь мы с вами, товарищ майор, к этой специальности приписаны, – сказал Бурмистров, глядя, как он пишет. – Как замок к стволу. Ни в гаубичный, ни в корпусной, ни в тыл. Только сюда.

– Я в другое место и не собирался.

– Собираться и не понадобится, – сказал начальник штаба. – В этом и штука.

Про пункт третий Ковалёв думал отдельно, уже вечером.

В феврале Тюрин вернулся к нему из саратовского госпиталя, и Ковалёв тогда посчитал это везением: полгода прошло, часть могла уйти куда угодно, кадры могли распорядиться как угодно, – а он приехал на попутной, худой, в новой шинели, и доложил, как будто и не уезжал.

Теперь выходило, что это было не везение. Теперь это был пункт приказа.

И это значило, что всякий, кого у него в июле унесут с позиции живым, имеет законное право вернуться сюда, к нему, в этот же полк, – и что он, командир полка, обязан будет принять его обратно и снова поставить под то же самое.

Он подумал и решил, что пункт всё равно хороший.

Ромбы выдавали шестнадцатого, и это был тот редкий день, когда полк, у которого ещё ничего не было, вдруг что-то получил.

Знак был небольшой, суконный: чёрный ромб с красным кантом, а на нём – два скрещённых золотистых ствола. Носить его полагалось на левом рукаве, выше локтя.

Сычёв выдавал их со стола, по списку, под роспись.

– Товарищ старшина, – сказал кто-то из молодых, – а чего под роспись-то? Это ж не сапоги.

– Имущество, – сказал Сычёв, не поднимая головы. – Всё, что выдано, есть имущество. Распишись вот тут.

– А если потеряю?

– Не потеряешь.

Пришивали в тот же вечер, всем лагерем. Пришивали плохо: у половины полка нитки были чёрные, а канта не жалко, и Мангасарова, обнаружив это, отобрала у троих иголки и пришила сама, объяснив каждому в отдельности и в подробностях, кто он есть и почему у него руки растут не оттуда.

Ковалёву ромб пришил Сычёв – молча, стоя, на нём, попросив поднять руку.

И тогда же Ковалёв впервые услышал байку.

Он проходил мимо барака и услышал через приоткрытую дверь, как боец из нового пополнения, тот самый пимокат, спрашивает соседа, зачем эта нашивка, и сосед – из госпитальных, воевавший, – объясняет:

– Затем, что мы теперь особые. Нам двойной оклад. И знак вот.

– А немцу знак этот зачем показывать?

– А затем, – сказал сосед, понизив голос, – что немец про него знает. У них приказ: кто с этим ромбом – того в плен не берут. Кончают на месте.

Стало тихо.

– Врёшь, – сказал пимокат неуверенно.

– А ты проверь.

Ковалёв постоял у двери.

Он мог войти и сказать, как оно есть: что никакого такого немецкого приказа никто в глаза не видел; что байка эта ходит по всем противотанковым частям с прошлого лета и ходить будет до конца войны; что немец, взявший его в плен, скорее всего, вообще не разберёт, что у него на рукаве, потому что рукав будет в глине и в крови.

Он мог бы объяснить и то, откуда такие байки берутся: людям, которых поставили на работу с известным исходом, нужно объяснение получше двойного оклада. Двойной оклад говорит, что тебя посчитали. Ромб, за который не берут живым, говорит, что тебя боятся. Второе носить легче.

Он не вошёл.

Вера – это тоже имущество, и списывать его Ковалёв не стал.

Про оклады узнали в тот же вечер, и оттуда вышла история.

Лейтенант Рябинин, девятнадцати лет, получив в первый раз своё полуторное, обнаружил, что заряжающий в его батарее – сорокалетний мужик из-под Пугачёва, взятый в феврале, – получает двойное.

Он не жаловался. Он пришёл к Бурмистрову с бланками и спросил, нет ли тут ошибки, потому что по логике…

– Нет ошибки, – сказал Бурмистров. – Читайте приказ. Рядовому и младшему начсоставу – двойной. Начальствующему – полуторный.

– А почему им больше?

Начальник штаба посмотрел на него.

– Потому что у вас, товарищ лейтенант, есть карта и телефон, – сказал он. – А у него – банник.

Рябинин подумал и ушёл, и, по докладу Тюрина, объяснял потом это своим взводным сам, своими словами и, кажется, правильно.

Сычёв про оклады высказался один раз и коротко.

Он сидел вечером в штабном бараке, разложив ведомости, и щёлкал костяшками счётов – счёты он завёл на второй день, и откуда, Ковалёв опять же не спрашивал.

– Товарищ майор.

– Ну.

– Двойной оклад зря не платят, – сказал Сычёв и щёлкнул костяшкой.

Больше он ничего не сказал, и это было ровно то же самое, что Ковалёв прочёл утром в четырёх пунктах приказа, только короче.

Девятое и пятнадцатое орудия рабочие с базы починили к девятнадцатому, и в тот же день их отстреляли ещё раз.

Ковалёв поехал смотреть сам. Он стоял у указателя отката, смотрел, как ствол уходит назад и возвращается до места, плотно, – и поймал себя на том, что его рука сама легла на маховик подъёмного механизма.

Он её убрал.

Никто этого не видел, кроме Бурмистрова, который стоял в четырёх шагах и в этот момент смотрел, как ему показалось, совершенно в другую сторону.

Вечером Ковалёв заполнил тетрадь.

Записал приёмку: двадцать единиц, две с дефектами, устранены силами базы по акту, срок – восемь суток. Записал, что на будущее принимать матчасть надо только с пробным отстрелом и что для этого при формировании надо заранее выпрашивать боеприпас отдельным нарядом, а если не дают – доставать, как получится. Записал про затвор четырнадцатого, который притёрли, и про то, что притирку надо проверить после первых ста выстрелов.

Записал состав пополнения по категориям и против сорокалетних поставил пометку «учить с нуля, времени полтора месяца».

Про приказ ноль пятьсот двадцать восемь он записал одну строчку – про то, что раненых возвращают в свою часть, – потому что это была единственная вещь во всём приказе, которую надо было помнить не как условие, а как обязанность.

Про байку с ромбом не записал ничего.

Потом он вышел на крыльцо.

Двадцать орудий стояли в парке, под брезентом, в две линии по десять, и часовой ходил вдоль них от края до края. В темноте они были похожи на что-то спящее и очень аккуратно уложенное.

Ковалёв постоял и пересчитал их глазами – не потому, что сомневался, а потому, что за двадцать месяцев привык пересчитывать всё, что у него есть, каждый вечер.

Двадцать.

Он знал, что эта цифра будет уменьшаться, и знал примерно, с какой скоростью. Он знал даже, в каком порядке это обычно происходит: первым горит то, что стоит на правом фланге, потому что немец всегда ищет фланг.

Но сегодня их было двадцать, и сегодня они все были целы, и завтра он начнёт учить двести восемьдесят человек, из которых сорок с лишним никогда не видели орудия ближе, чем с дороги.

Он вернулся в барак, сел под лампой и подвёл итог суткам – коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Взял на баланс.