Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 216 страниц)

40.

Дома я бросила шубу на руки лакею, торопливо прошла в свои комнаты и тут же вызвала Груню.

Она вбежала взволнованная, раскрасневшаяся, с блестящими от любопытства глазами.

– Княгинюшка! – зашептала, снимая с меня прогулочное платье. – Князь велел в будуаре вашем ужин накрыть! Да какой – с устрицами, с заморским сыром этим вонючим! С икрой и шампанским! Неужто помириться хочет?

Я только вздохнула.

Непривычно, но факт – слуги все знают про своих господ и часто живут с ними бок о бок с детских лет. Вот и сейчас Мишель не сумел утаить, что собрался хм... уложить жену в постель.

– Во сколько князь велел подавать? – спросила небрежным тоном, поворачиваясь, чтобы Груня распустила шнуровку и сняла верхнюю юбку.

– Так в половине десятого! – она тут же сдала моего благоверного, ловко справляясь с охапкой тяжелой шерстяной ткани.

Что ж, у меня есть время подготовиться.

Закончив переодевание в домашнее платье, я велела и прическу сменить на простые косы под чепцом, а потом шепотом приказала Груне приготовить мне все нужное для ночевки у графини. Под конец строгим тоном предупредила:

– Да смотри – собирай все тихо! Чтобы никто не видел и не знал!

– Да как же это, княгинюшка? – она хлопнула ресницами, блеск в глазах слегка поугас. – Светлость еевна ждать ведь будет!

– Со светлостью я поужинаю, – успокоила горничную, с трудом скрыв смешок, – а после уйду.

В голову не лезла никакая мало-мальски уважительная причина. Но тут я вспомнила, что сегодня двенадцатое февраля. Васильев день или Трехсвятие.

В прошлой жизни я была не особо верующим человеком и церковные праздники не блюла, но прислуга с утра только и делала, что обсуждала, какой из святых отцов более свят, чем остальные: Василий Великий, Иоанн Златоуст или Григорий Богослов? Да и на обед Иван Ильич подал традиционное для этого праздника блюдо – дичь с грибами, яблоками и капустой.

Но самой большой удачей для меня стало то, что в этот день девки бегали в сад, вязали ленты на дерево и по наивности своей верили, что так привяжут любимого.

– Пойду к ее сиятельству, буду всю ночь в саду ленты вязать, – произнесла я, глядя на Груню кристально честными глазами. – И молить трех святых, чтобы мужа моего от проклятушей баронессы отвязали и ко мне привязали.

Вот это ей было понятно. Она так расцвела, что даже не удивилась, когда я велела ей и самой собираться. Мол, поедем с графиней за город на два-три дня, с гор покатается, пока и там снег не растаял.

Озадачив служанку, я вошла в спальню. Нужно было решить, что из памятных вещей княгини Марии взять с собой в первую очередь.

Взгляд скользнул по портрету. Увы, эту ценность я забрать не могу – портрет большой, да и жалко будет, если пропадет в дороге. А вот то, что хранится под портретом, я заберу. Сложу в шкатулку с драгоценностями. Еще монеты из того кошелька, что Мишель выделил на мое содержание. Бумаги... Некоторые письма...

Основная проблема оказалась в том, что княгиня Барятинская не имела собственных документов. Как жена князя, она была вписана в его подорожную, вместе с “дворня двадцать человек, двенадцать мужиков и восемь баб”.

Перерыв весь секретер и шкатулки, я вдруг вспомнила этот факт и, запыхавшись, упала на диван.

У меня нет ни паспорта, ни подорожной! Меня просто не выпустят из королевства, да и в Россию не пустят! А одной, пожалуй, даже из города не выбраться – одинокая дама без сопровождения и дуэны вызовет подозрения. Допустим, Груня как служанка еще сойдет, но карета, лошади, кучер, охрана? Куда и как я собралась бежать? Меня просто вернут в руки мужа.

В полном отчаянии я зарылась лицом в ладони.

Идиотка! Это тебе не двадцать первый век, когда достаточно паспорта в кармане, телефона и банковского счета!

Здесь женщины могут выехать или с семьей, или с мужем, или... с любовником. Авантюристок во все времена хватало, но ни одна из них не путешествовала без мужчины.

Спасительная мысль пронеслась, будто молния.

Я подпрыгнула на диване и уставилась в окно. Есть один вариант! Просить Мещерского сопроводить меня в Россию. И надеяться, что он не откажет, потому что все так же влюблен...

Да только... случайность ли, что поручик, которого все считали мертвым, внезапно воскрес и оказался на приеме у Фикельмонов под видом польского шляхтича? Наверняка Станислава привели сюда свои дела.

Официально погибший, в личине пана Крушинского он мог работать на Третье отделение той самой Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Причем так, как благородный человек работать не будет. Шпионить, красть бумаги, собирать информацию о тех европейских политиках, которые строят козни против императорской семьи и России. Ведь император Николай, помимо прочего, еще и царь Польский.

Зачем такому человеку на плечах груз в виде беглой княгини?

Я вздохнула, вспоминая нашу встречу в парке.

Нет, Мещерский не откажется от своей Маши, вот только я – не она. Как быстро он заметит разницу? И что тогда станет делать?

Бестолковое сердце сжалось в смятении. То ли отголосок чужих чувств накрыл меня, то ли собственные эмоции разгулялись...

Станислав... он... такой...

Нет. Не стану об этом думать! Мне нужно пережить ужин с князем и переночевать у графини. А там видно будет.

Может, Анна Гавриловна что-то придумает? Чем-то я зацепила эту даму, раз она сама подсказала мне, как устроить развод и даже решила посодействовать.

Так, мысль за мыслью, я вспомнила о наказе Шиповской: найти кандидатку, которая заменит меня в княжей постели. Да где ж ее взять?

Груню – не дам, князь в гневе и запороть может. Пронька – мала еще. Хоть и высокая, дородная девка, а по уму все тринадцать.

На кухню снова пойти? Не рискну. Кто знает, что в меня полетит на этот раз. Думай, историк хренов! Не может быть, чтобы князюшка до того, как завел себе баронессу, девок в сенях не щипал... Значит...

– Груня! Поди сюда!

– Звали, барыня? – она вынырнула из сундука, стоящего в будуаре.

– Ступай ко мне. Помощь твоя нужна. Ну-ка, скажи, кто из девок наших с князем спал?

Груня постаралась сделать очень честные глаза, но я махнула рукой:

– Не старайся, и так знаю, пока я хворала, князь монахом не жил. Так кто?

– Ну-у-у... Катька-жердина, ее князь еще дома приглядел, велел белошвейкой взять.

– Еще есть или одна только?

– Остальные по разу, может, а Катька всю дорогу к барину бегала. По ночам на постоялых дворах он с ней забавлялся.

– Зови ко мне!

41.

Груня запламенела лицом, скуксилась, но всё же убежала и вскоре вернулась с высокой девицей, чем-то неуловимо похожей на баронессу. Те же графичные черты, острые скулы, пухлые губы... Под платком – черные кудри. И такие же бесстыжие глаза с влажной поволочкой. Только не зелёные, а карие.

Совсем не славянка. И намного фигуристей меня. На трезвую голову князь точно не спутает. Одна надежда, что графиня это учла, когда отдавала распоряжение повару.

– Ты ли Катерина? – спросила я, молча её оглядев.

– Я, барыня.

– Чем занимаешься?

– Шью всякое, – она пожала налитым плечом.

В этот момент она напомнила мне женщину с брюлловского «Утра».

Судя по лицу, в роду у этой Катьки потоптались черкесы, монголы, а может, и турки. Вот зачем Мишелю понадобилась нежная блондинка, если так полюбился южный тип красоты?

Снова мелькнула мысль, что в браке Барятинских что-то нечисто.

– Вот что, Катерина, сегодня придёшь и в моей постели заночуешь. Князя приветишь. Коли дурой не будешь, утром получишь золотой.

Девица даже не удивилась.

В моей памяти вдруг всплыло, что князь звал эту Катерину к себе в те дни, когда княгиня, хм... «занемогала по-женски».

Меня передёрнуло, но лицо я удержала.

– Придёшь, пока мы с князем ужинать будем. Да знай, лежи тихо, веди себя, как знатная дама!

Катька открыла было рот, явно хотела съехидничать на тему «бревна в постели», но под моим суровым взглядом закрыла. Золотой на дороге не валяется, а уж бревном полежать рядом с князюшкой не проблема.

– Чепец мой наденешь, – напомнила я, – всё, ступай!

Белошвейка убежала, а я велела Груне:

– Самый мой закрытый чепчик для сна приготовь и на кровать положи! И пеньюар попроще!

Та, недовольно сопя, всё выложила на стул. Взмахнув белесыми ресницами, спросила:

– Княгинюшка, что ж вы совсем князя до себя не допустите? Он ведь мириться хотел!

– Груня, – мне не хотелось объясняться со служанкой, но пришлось, – ты ведь знаешь, что князь не только с Катькой погулять успел, но и с баронессской этой… А вдруг та дамочка больна? Такие есть болезни, которые только через постель передаются!

Девка, выросшая в девичьей, о таких болячках, конечно, слыхала. Она охнула, прижимая передник ко рту, а я продолжила доверительным тоном:

– Вот, пусть сперва с Катькой поспит. Если она не захворает, тогда и к себе допущу. А пока… пусть так! Всё, иди, готовь платье мне к ужину. Да смотри, выбери самое неказистое.

Махнув рукой, я отпустила Груню.

Она, похоже, эту самую Катьку не очень любила – покивала и убежала дальше собираться, а я подошла к окну и уставилась на пустой двор, где в мокрой брусчатке отражались огни.

Мне было трудно совладать с собой. Со своей привычкой к самостоятельности, воле...

В этом времени знатная дама свободна, когда... вдова. Притом богатая и знатная. И то находятся желающие прибрать к рукам её наследство, как и её саму.

Увы, я не кровожадная. Убивать Мишеля и в голову не пришло. К тому же ему суждено жить долго. Он должен жениться во второй раз, оставить потомство и сделать карьеру. Не буду ему мешать. Главное, чтобы он мне не мешал.

Шум за воротами заставил меня очнуться. Я увидела экипаж, из которого выскочила знакомая фигура. Князь спешил домой, на семейный ужин с супругой. Что ж, его ждёт сюрприз...

Груня к этому времени уже разложила на кровати два платья. Одно – палевое, с белесым оттенком. Такой цвет отлично придаст коже болезненную желтизну. Другое – тусклого мышиного цвета. Оба с высоким глухим воротом и без кружев.

– Вот это, – я ткнула пальцем в серое уныние.

Груня вздохнула:

– Княгинюшка, может, передумаете? Князь же... супруг венчанный, нехорошо так. Катьку ему подкладывать – это Бога гневить...

– Знай своё место! – оборвала я резким тоном.

Она запнулась, покраснела и судорожно сглотнула, наткнувшись на мой пронзительный взгляд.

Мне стало неприятно от собственной грубости, тем более с Груней надо было дружить. Но в тот момент я и так была вся на нервах. А тут ещё она со своими нравоучениями.

Вдохнув воздух, кажущийся ледяным, я постаралась смягчить ситуацию:

– Князь достаточно прогневил Бога, развлекаясь с другими женщинами, пока я лежала больная. Одной больше, одной меньше – уже не имеет значения. А теперь помогай!

Груня, опустив взгляд, нехотя подошла.

Выбранное мной платье оказалось на удивление тяжелым и неприятным на ощупь, будто сшитым из грубой шерсти. Оно безжалостно скрыло линию талии, сделав фигуру безликим столбом. Идеальный балахон, без намёка на изящество. То, что мне нужно.

– Слабее, – бросила я, когда Груня попыталась затянуть шнуровку. – Пусть висит мешком.

Горничная с недовольным сопением подчинилась.

Потом я уселась перед туалетным столиком. Из зеркала на меня взглянуло тонкое лицо с широко распахнутыми глазами.

Княгиня Мария была хороша, даже этот серый балахон оказался не способен испортить её окончательно, но я собиралась это исправить.

– Пудру, – приказала служанке. – Не розовую, а ту, белую, как мел.

Груня подала. Я густо запудрила лицо, пока оно не стало напоминать маску восковой куклы. Ни капли румян. Ни намёка на здоровье. Затем взяла тонкую кисточку и, поймав взгляд Груни в зеркале, приказала:

– Синюю тушь.

Она в ужасе отшатнулась.

– Княгинюшка, да её только для...

– Я знаю, для чего. Давай сюда.

Аккуратно, едва касаясь, провела кисточкой под нижними веками, в уголках глаз. Эффект был мгновенным и пугающим: взгляд стал запавшим, измождённым, будто я не спала несколько суток. Легкая синева придала лицу оттенок болезненной изысканности, но отнюдь не красоты.

– Теперь чепец. Самый простой, без кружев.

Груня, уже смирившись, принесла белый муслиновый чепчик, более похожий на монашеский куколь. Я тщательно запрятала под него все пряди, выбившиеся из причёски, и затянула тесёмки так, что они впились в кожу под подбородком.

Теперь от моей былой привлекательности не осталось и следа. Из зеркала смотрела бледная, невыразительная особа с кислым лицом. Такую можно встретить на панихиде.

«Вот и отлично, – я сжала в кулаки мокрые от нервного пота ладони. – Пусть ему станет скучно. Пусть разочаруется. Пусть откажется от дальнейшего вечера, чтобы не пришлось вести его к Катьке… Господи, дай мне пережить этот ужин!».

– Княгинюшка, – тихо, почти плача, прошептала Груня. – А если он разгневается?

Я встретила её взгляд в отражении.

– Так тому и быть, – произнесла ровным тоном и поднялась. Серое платье повисло безжизненными складками. – Смотри, подашь мне знак, как Катерина ляжет в постель. Всё поняла?

Она, всхлипнув, кивнула.

Сделав глубокий вдох, я направилась к выходу.

42.

Но когда дверь открылась, я все же замешкалась, хоть и была твердо настроена сыграть свою роль.

Сердце упало куда-то в пятки, кончики пальцев стали холодными. Мне пришлось буквально толкнуть себя вперед, в этот душный будуар, наполненный ароматом сандала и амбры.

Князь уже ждал.

Наткнувшись на его взгляд, я застыла. Дверь за моей спиной бесшумно закрылась, отрезая пути к отступлению...

Мишель поднялся из кресла. Его темно-бордовый шелковый халат, расшитый золотыми драконами, мягко шелестел, облегая его широкие плечи и узкие бедра. Темные волосы, зачесанные назад, открывали высокий лоб.

Но не это заставило мое дыхание сбиться. В его глазах я увидела знакомый масляный блеск.

Он уже смотрел на меня таким взглядом – взглядом мужчины, который точно знает, что женщина ему не откажет, не сможет. Это было в тот день, когда я разыграла сцену перед Еленой.

Только сейчас в его взгляде не было недоверчивого удивления.

В них светилась уверенность. Уверенность хищника, который знает, что добыча уже в капкане.

План Анны Гавриловны, такой четкий и логичный всего полчаса назад, вдруг показался детской, наивной затеей. У меня возникли сомнения, что удастся усыпить Барятинского парой сытных блюд. Он выглядел так, будто намеревался бодрствовать до утра. И очень активно.

– Мари, – произнес Мишель низко и ласково.

От хищной нотки в его тоне мне стало не по себе. Появилось желание убежать. А еще я вдруг вспомнила, что давно... очень давно не была с мужчиной. И даже не помню, что нужно делать. Как себя вести?

Барятинский медленно приблизился. Мне в лицо хлынула кровь, когда его пальцы коснулись моего подбородка. Он заставил меня поднять голову.

– Ты выглядишь... бледной. Надеюсь, прогулка с графиней не утомила тебя сверх меры?

Усилием воли я прикрыла глаза и опустила уголки губ, чтобы лицо обрело выражение скорби. А когда заговорила, точнее издала предсмертный стон, мой голос был тих и дрожал:

– Устала, Мишель. Голова до сих пор кружится после вчерашнего кошмара. И эта погода... Мне кажется, у меня начинается лихорадка.

Я молилась, чтобы мой скромный серый балахон, чепец, наглухо скрывающий волосы, и полное отсутствие румян на щеках сделали свое дело.

Но взгляд Барятинского скользнул по моей фигуре с такой оценкой, от которой по коже побежали мурашки. Он видел не бесформенное платье, не слабость супруги, а препятствие, которое нужно устранить.

– Ничего, душа моя, – князь отпустил мой подбородок и жестом указал на накрытый стол. – Хорошее вино и сытная пища – лучшее лекарство. А потом... я о тебе позабочусь.

Он произнес это таким многозначительным тоном, что у меня похолодело внутри.

Но выбора не было. Я позволила ему обхватить мою талию и покорно пошла к столу.

Усадив меня в кресло, Барятинский сам наполнил бокалы и один подал мне. Я взяла его дрожащей рукой.

– За нас, Мари, – князь поднял свой бокал, не сводя с меня глаз. – За новую страницу.

Он и не думал отступать.

Мне ничего не оставалось, кроме как сделать крошечный глоток. Вино обожгло горло, разливаясь по телу тревожным теплом. Я положила на тарелку кусочек паштета, но есть не хотелось совершенно. Каждый мускул был напряжен, каждое чувство обострено до предела.

Зато Мишель ел с аппетитом, но и внимания не ослаблял. Он говорил о пустяках – о погоде, о новостях из Петербурга, о каких-то общих знакомых. Но его слова были лишь фоном, ширмой для того немого диалога, что происходил между нами. Он изучал меня, как изучают шахматную доску перед решающим ходом.

Болтал, но касался, передавая соль, масло, хлеб… Я с трудом держалась, чтобы не вздрагивать от прикосновений горячих рук абсолютно чужого мужчины. А он так и норовил то поправить тяжелый локон, выпавший из чепца, то пригладить скромное серое кружево у меня на груди…

Замолк он лишь на секунду, когда дверь чуть приоткрылась и Груня тоненьким голоском сообщила, что для господ все готово. Смотрела она при этом в пол.

– Ступай, – вместо меня ответил Барятинский. – И проследи, чтобы нам не мешали.

Она молча исчезла.

– Ты последнее время какая-то... другая, – произнес он, переводя взгляд на меня и отодвигая тарелку. – Слуги шепчутся, что ведешь себя странно. Заперлась в комнатах, кроме двух служанок никого к себе не пускаешь... Я могу узнать, что происходит?

Я сделала быстрый глоток вина, чтобы скрыть замешательство.

Он что-то заподозрил. Прочитал письмо, которое Груня должна была отдать Долли, а остальное домыслил. Мне следовало быть осторожнее!

– Я просто пытаюсь прийти в себя, Мишель, – пролепетала, опуская глаза в тарелку. – Пытаюсь забыть тот ужас. Мне уже много дней кажется, что кто-то хочет меня убить...

Я поймала его изменившийся взгляд и ощутила прилив вдохновения:

– Да-да, постоянно чувствую, что за мной следят. А тот случай на кухне? Ты помнишь? Меня сбили с ног! И вчера... Стоит только представить, что та пуля могла убить меня на месте...

Мой и без того слабый голос сорвался, из глаз брызнули натуральные слезы.

– Ну что ты, душа моя, успокойся. Здесь ты в безопасности.

Князь протянул свой платок.

Безобразно шмыгая носом, я взяла его и высморкалась от души. Барятинский слегка поморщился, а я наоборот, воспряла духом. Похоже, супруг у меня довольно брезгливый.

– Мне так страшно, Мишель! – я высморкалась еще раз. – А вдруг меня правда хотят убить?

– Полноте, – Мишель отмахнулся. – Кто может желать твоей смерти? Ты просто переволновалась, вот и все. Хочешь, в марте свожу тебя в Теттуччио-Терме? Говорят, вода там полезна для женского здоровья.

– Конечно! – проныла я, на всякий случай шмыгая носом.

Внезапно он отложил приборы. Залпом допил бокал и поднялся.

Я сжалась, как кролик, которого накрыла тень ястреба.

Барятинский подошел ко мне, тяжело оперся на спинку кресла и наклонился. Запах парфюма, пряностей и вина ударил мне в голову.

– Вот и умница. Тебе нечего бояться, – его губы почти коснулись моей щеки. – Я здесь. И я позабочусь о том, чтобы ты забыла обо всех своих страхах.

Его рука скользнула с моего плеча на шею, большой палец подцепил шнурок у горла и распустил. А затем провел по линии ключицы.

Это был жест собственника, лишенный нежности. Жест, не терпящий возражений.

Я перестала дышать.

План рушился на глазах. Снотворное, если его и подсыпали, явно не подействовало. Азарт и желание оказались сильнее.

– Мишель, я... я не в силах... – попыталась отстраниться.

Но его ладонь мягко и неумолимо легла мне на горло.

– Ты в силах, – прошептал князь прямо в ухо. – Ты моя жена. И пора тебе вспомнить, что это значит.

Его дыхание было горячим и возбужденным. Я ощутила дрожь омерзения. А когда заглянула в его глаза, поняла, что надо спасаться.

Уговоры, притворство, мольбы – все зря. Барятинский пришел сюда с твердым намерением исполнить супружеский долг. И он его исполнит, даже если жена потеряет сознание. Хотя вряд ли его вообще беспокоят подобные мелочи.

Он выпрямился и взял меня за руку.

– Пойдем, – это был приказ.

Мне пришлось подчиниться: сопротивление, пусть и пассивное, лишь разжигало его еще больше.

Мне пришлось подчиниться: сопротивление, пусть и пассивное, лишь разжигало его еще больше.

Мы двинулись в опочивальню. Мою опочивальню! Где в этот момент, затаившись под одеялом, лежала Катька-белошвейка.

У меня закружилась голова. Все пошло не так. Совсем не так. Что он сделает, когда обнаружит подмену?

43.

Счастье, что Мишель еще пытался разыгрывать благородство и не уложил меня на диван прямо в будуаре!

На пороге я заартачилась.

– Пожалуйста, – пролепетала, испугавшись по-настоящему. – Мне нужно приготовиться, снять платье, вынуть шпильки...

Но князь железной рукой втолкнул меня в спальню и потащил дальше, к кровати. Да с такой прутью, что я подавилась словами.

«Только бы Катька лежала тихо!» – мелькнула паническая мысль, когда я заметила плотно задернутый балдахин на кровати. А мне... мне, пожалуй, стоит в обморок шлепнуться! Другого выхода нет.

Я уже приноровилась закатить глаза и навалиться на князя всем бесчувственным телом, как он вдруг покачнулся. Но не затем, чтобы упасть. Наоборот, выглядел муж отвратительно бодро и возбужденно.

– Мари, – простонал с придыханием и толкнул меня к кровати.

Я чудом удержалась на ногах. А он навис тяжелой глыбой, крепко удерживая мою голову – ни вырваться, ни увернуться! Притиснул к резному столбику и медленно склонился, собираясь поцеловать.

Я задергалась, как рыбка на крючке. Уперлась ему в грудь руками, но куда там! Все равно что гору толкать. Не успела и рта открыть, как он тут же завладел моими губами.

Целовался он отвратительно. Не то чтобы я прежде чересчур увлекалась этим, но кое-какой приятный опыт имелся.

Барятинский же просто мял и кусал мои губы, мусолил их, будто пытался высосать начинку из помидора, да еще и постанывал мне прямо в рот!

Не в силах терпеть, я нащупала коленом его самое слабое место (что вызвало еще один громкий стон) и уже собралась нанести удар, как вдруг он вцепился мне в воротник. Ткань затрещала. Князь рванул ее, обнажая грудь, и... мягкой тряпочкой осел на ковер.

Я застыла, боясь двинуться с места. Только тяжело дышала и бездумно пялилась на свою голую грудь. Потом запахнула остатки лифа и потыкала в князя носком туфли.

В ответ раздался богатырский храп.

Никогда прежде этот звук не казался мне таким желанным!

Решительно задернув балдахин, я позвала громким шепотом:

– Катька! Выбирайся и помоги мне!

– Ой, ваша светлость! – ахнула та, высунувшись из-под одеяла, – вы что же, князюшку убили? Так пыхтели, так пыхтели, я уж думала, того... этого...

– Тише, дура! – цыкнула на нее. – Спит он! Помоги раздеть его и уложить на кровать! Ну!

Девка немного неуклюже слезла с перины, отодвинула мой чепчик на затылок, заткнула за пояс полы пеньюара, слишком для нее короткие, и с хеканьем принялась стягивать с князя халат. Я помогала. А вскоре к нам присоединилась и Груня, прятавшаяся в гардеробной.

Втроем мы ворочали Мишеля по ковру, как бревно, стягивая все, до последней нитки. В ответ он храпел то громче, то тише, прерывая рулады только чтобы почмокать губами и издать страстный стон. Видимо, снилось что-то приятное.

Вообще, насколько я помнила, ни крестьяне, ни аристократы не раздевались полностью даже в постели. Это был удел куртизанок да «блудных девок». Я же решила раздеть князя полностью и бросить у кровати разорванное платье.

Пусть думает, что взял жену силой и она убежала из спальни. Ему полезно помучиться, вспоминая, что было ночью, и удивляясь собственной наготе.

Надеюсь, к этому времени я буду уже далеко. А если нет... Все равно не вернусь к этому чудовищу, готовому изнасиловать собственную жену!

Закончив с одеждой, мы попытались затащить Мишеля на кровать. Но это оказалось не так-то просто.

Не знаю, что за зелье подмешал повар в его любимое кушанье, но князь больше всего походил на кисель. Как-то ухватить его голого, чтобы поднять, не получалось категорически. Он выскальзывал и падал обратно. Пару раз я услышала глухой стук, когда его затылок встретился с полом.

Вспотев, измучившись и чуть было не решив оставить его на полу, я вдруг сообразила:

– Катька, стели на полу простыню!

Втроем мы закатили князя на простыню и втащили на кровать.

Наконец дело было сделано. Мишель сладко посапывал среди подушек, а я хмуро глянула на Катерину:

– Снимай чепец и пеньюар, иди к себе! Сболтнешь кому, что тут было – запороть велю! Насмерть!

С этими словами я протянула ей пиастр.

Девка тут же скинула мои вещички, закуталась в припрятанную шаль и умчалась.

Вздохнув с облегчением, я занялась декорациями. Бросила у кровати рваное платье, свалила все с туалетного столика на пол, раскидала подушки, причем одну вспорола перочинным ножом и с чувством мстительного удовлетворения рассеяла перья по всей комнате. Завернула ковер, опрокинула банкетку, аккуратно уложила на бок пустую вазу...

Груня только глаза таращила, но вопросов не задавала.

Я же с трудом держалась, чтобы не расцарапать Мишеле физиономию. Очень хотелось отомстить за ужас, который он заставил меня испытать. А еще – найти для него причину запереться в спальне на неделю-другую. Но побоялась. Вдруг он проснется? Кто знает, что там за снотворное и сколько оно будет действовать...

Завершив разгром, я скомандовала Груне:

– Быстро помоги мне одеться! Дорожное платье, шубу, шляпу! Вуаль обязательно! Так, где мой саквояж, ты его приготовила? И свой узел с вещами бери. Все, идем!

– Куда же мы, барыня? – почти провыла служанка.

Она как впала в ступор от того, что я сотворила сначала с князем, потом со спальней, так до сих пор зубами и клацала.

– У Анны Гавриловны переночуем! Пока князь в себя придет, пока побегает в гневе – мы выспимся. Я надеюсь, ты мне сорочку и чепец свежие положила, не после Катьки?

– Что вы, ваша светлость! – сразу вздернулась моя камеристка. – Да разве ж я посмела бы после Катьки вашей светлости что-нибудь предложить?

– Вот и славно!

Я еще раз оглядела наш скудный багаж, вздохнула и, приложив палец к губам, велела Груне проверить выход.

Надеюсь, Анна Гавриловна сдержит слово и приютит меня. А там... На все Божья воля!

Барятинский очень наглядно мне показал, где место жены в его жизни.