Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 216 страниц)

32.

Подготовка к вечеру у Фикельмонов оказалась целой битвой, где каждому специалисту нужно было доказать свое превосходство.

– Мадам, – шептал куафёр, закручивая очередную прядь на папильотку, – такие волосы... цвет спелой пшеницы и эта шелковистость! Уверяю вас, ни у одной знатной дамы в Неаполе нет такого сокровища. Позвольте мне хоть кончики щипцами пройти, для упругости локонов...

– Не смейте, – парировала я, ловя его отражение в зеркале. – Ваши щипцы только жгут и сушат. Я не намерена ради одного вечера лишаться половины волос.

– О, мадам, вы слишком строги! – вздохнул он театрально, но руки его продолжали ловко работать. – Но что поделать... Папильотки, конечно, дают более нежный завиток. И если смочить их сахарной водой, то в свете канделябров ваша прическа будет сиять, словно усыпана бриллиантовой пылью.

Следующей на поле боя появилась модистка, привезшая готовое платье.

– О, сеньора! – воскликнула она, закалывая последнюю булавку. – Посмотрите, какие формы! Какая талия! Это же чистейшее искусство. Позвольте лишь чуть подтянуть шнуровку на корсете...

– Не стоит, – я мягко, но твердо остановила ее. – Все и так прекрасно. Платье сидит безупречно.

Ее быстрые, как у птички, глазки метнулись к зеркалу, и я уловила в них тень досады. Она явно хотела сказать, что мне не хватает пышности в груди, но шестьдесят золотых пиастров, которые я ей отсчитала, заставили итальянку прикусить язык.

– Вы правы, ваша светлость, – со сладкой улыбкой согласилась она. – Безупречно. Настоящие блонды и венецианское кружево творят чудеса.

Даже ювелир, у которого мы с Груней за день до этого выбирали украшения, не удержался от комплиментов, выкладывая на черный бархат сапфировую парюру.

– Синьора, – говорил он, почтительно склоняя голову, – позвольте вас уверить, вы – истинная северная звезда! Я никогда не видел такой «донны беллы». Вы затмите всех, даже саму хозяйку вечера.

Я лишь усмехнулась, вспомнив, что Долли Фикельмон уже под сорок.

– Вы льстите, маэстро. Но камни и впрямь хороши. Заверните, я беру. И запишите счет на имя князя Барятинского.

Последняя фраза вырвалась у меня без всякой внутренней борьбы, будто я всю жизнь только и делала, что жила за счет мужа.

Сам муж, если и возражал против покупки, то мне ничего не сказал. Мы с ним за все это время виделись лишь один раз, едва не столкнувшись каретами в воротах особняка. Я как раз возвращалась с прогулки, а он снова куда-то сбегал. Мы обменялись сдержанными кивками и разъехались в разные стороны.

Надо сказать, что меня такое поведение вполне устраивало. Было бы хуже, настаивай Барятинский на внимании или (не дай бог!) на выполнении супружеского долга. А так мы с ним вели вполне обычную семейную жизнь по меркам аристократов. Он сбрасывал «пар» у любовницы, а я в тайне от всех, даже от Груни, планировала свой побег.

Но сначала мне предстоял вечер у Фикельмонов.

В назначенный час мы с «дорогим Мишелем» встретились у подножия лестницы. На мне было синее платье того оттенка, что зовут «королевским», с золотистыми кружевами.

Реакция князя была мгновенной.

– Мари... – произнес он с искренним изумлением, поднося мою руку к губам. – Ты выглядишь... ослепительно.

– Ты тоже весьма элегантен, Мишель, – я холодно улыбнулась, отметив в его глазах мужской интерес.

Он и впрямь был хорош в синем бархатном кафтане, с сапфировой булавкой у горла, идеально гармонировавшей с моими украшениями. Но в ответ на мою вежливую отстраненность его восхищение быстро сменилось досадой, и всю дорогу до палаццо Фикельмонов мы не проронили ни слова.

Меня это молчание вполне устраивало. В тесном пространстве кареты я с болезненной остротой поняла, что графиня Шилова была права. Бежать надо. Не потому, что он опасен, а потому, что он – чужой. Его парфюм казался мне назойливым, его дыхание – раздражающим. Между нами не было ничего – ни капли химии.

Наконец карета остановилась перед старинным палаццо. Я отметила, что фасад недавно оштукатурили, утраты мозаик прикрыли гирляндами из веток и зажгли факелы. В быстро наступающих сумерках это выглядело великолепно.

Нас ожидали сразу шесть лакеев – двое держали фонари, двое помогали выйти из кареты, еще двое провожали к двери, распахнутой парой швейцаров в австрийских мундирах.

Я намеренно шла не торопясь, оттягивая момент, когда увижу внучку Кутузова, о которой столько читала. Внутри все дрожало от нетерпения, но я сдерживала себя, боясь смазать впечатление первой встречи.

Они стояли у подножия мраморной лестницы: хозяин дома, а рядом – его жена. Карл Людвиг Фикельмон и Дарья Федоровна, урожденная графиня Тизенгаузен. Он – высокий, полноватый, в мундире с орденами. Она – ниже ростом, со сдержанной улыбкой, одетая с той умной тонкостью, когда вечерний наряд скрывает недостатки больше, чем подчеркивает достоинства.

Именно она первой обратилась ко мне.

– Сударыня, – в глазах Долли Фикельмон светилось неподдельное любопытство, – будь вы статуей, вас бы немедля похитили для луврского собрания! Я невероятно счастлива, что вы почтили наш дом своим визитом.

Говорила она по-русски, но с легким акцентом. А голос ее звучал как тихая музыка.

Я смущенно присела в книксене, чувствуя, что заливаюсь румянцем.

– Вы слишком добры, графиня. Для меня большая честь быть принятой в вашем доме.

Моему спутнику она адресовала куда более формальный комплимент:

– Князь, вы, без сомнения, самый счастливый человек на свете, ибо можете ежедневно любоваться таким сокровищем.

Вскоре к нам присоединилась их дочь, Элизабет Александрина, и снова пришлось обмениваться любезностями. Но долго задерживаться у входа не пришлось – гости прибывали один за другим.

В уютной гостиной, разбитой на модные «островки» растениями и статуями, было уже многолюдно. Мы с мужем медленно двигались сквозь толпу, пока он не нашел знакомых и не вступил в беседу. Я вежливо замерла рядом, и в этот момент увидела их.

Елену фон Шталлер. А за ее спиной, опустив глаза, стояла... Чиччола! Дрянь, которая обворовывала несчастную княгиню Барятинскую и на самом деле ее убила!

Первый порыв – подойти и влепить ей пощечину – я подавила. Скандал в чужом доме? Немыслимо. Надо действовать тоньше.

Я дождалась, пока обе меня заметят. Елена тут же изменилась в лице, ее взгляд стрельнул на стоящего рядом со мной Михаила. У Чиччолы дрогнули губы, но она быстро поджала их, делая вид, что мы не знакомы. Я же сладко улыбнулась супругу и интимным жестом коснулась его рукава:

– Мишель, здесь немного душно... Не проводишь ли меня к окну?

Князь был явно недоволен, что я прервала его беседу, но светский этикет не оставлял ему выбора. Резко развернувшись, он на мгновение встретился взглядом с баронессой. О, какая молния вспыхнула в его глазах!

– Мари, это неуместно, – сквозь зуба процедил муженек, но все же подал мне руку.

Я послала Елене безмятежную улыбку. Убедилась, что она смотрит, и потянулась к супругу. Почти прильнув к нему – так, чтобы не нарушать законы приличий, но подчеркнуть наши близкие отношения, – нежным полушепотом пожурела:

– Дорогой, не стоит привлекать внимание к своим... маленьким увлечениям. Хозяйка дома, я слышала, высоко ценит семейную верность. Она может обидеться.

Попадание было точным. Скулы Михаила напряглись, на них выступили желваки. Влияние Долли Фикельмон было ему куда важнее, чем улыбка любовницы.

– Ты последнее время ведешь себя странно, – резко бросил он.

Странно? То ли еще будет, «любимый»! Я пока лишь разминаюсь.

Второй раз напоминать не пришлось. Мишель шагнул со мной к окну, оставив баронессу с выражением леденящей ярости на прелестном личике.

У окна я сделала вид, что любуюсь зимним розарием, отделенным от площади ажурной, невысокой оградой.

– Какие причудливые завитки, – заметила вслух. – Право, кажется, по ним можно забраться, как по лестнице. Жаль, только, что юбки мешают.

Мишель что-то буркнул в ответ и уже собирался уйти, когда в гостиную вернулась чета Фикельмонов.

33.

– Друзья мои! – провозгласила Долли, окидывая общество довольным взглядом.

– Прошу проследовать за мной в столовую. И, подчиняясь древней традиции, составим пары для торжественного шествия!

Ее быстрый взгляд скользнул по залу и остановился на мне.

– Княгиня Барятинская, позвольте представить вашего кавалера на эту трапезу – пана Крушинского.

Ко мне шагнул высокий, худощавый молодой человек с длинными усами, в старинном польском кунтуше малинового цвета. В руках он мял затейливую шапку с пером.

Взглянул на меня пан Крушинский молча, пронзительно. Будто хотел проникнуть в самую душу. А затем, ничего не сказав, склонился в поклоне.

Я несколько оробела под его взглядом. Странное смущение вспыхнуло внутри, совсем некстати напоминая, что я молодая, привлекательная женщина. А странный поляк продолжал настойчиво смотреть на меня, игнорируя стоящего рядом князя.

Понимая, что отказаться нельзя, я все же подала ему руку.

Пальцы Крушинского коснулись моих – и меня прошиб удар тока. Между нами проскочила та самая искра, которая заставляет отдергивать руку, но отдернуть ее я не смогла, потому что спутник крепко сжал мою ладонь. А потом он повел меня за собой, причем с такой уверенностью, словно имел на это право.

Я в полной растерянности поддалась.

Внутри меня вопреки всякой логике все натянулось и дрожало, будто струна. Казалось, тронь – и каждый нерв запоет, точно я скрипка, а он – смычок в руках музыканта. Странное, волнующее тепло накатило волнами. Давно забытое, оставленное в другой жизни.

Рука пана Крушинского была сухой и теплой. От нее и шли эти волны тепла, будя во мне женщину.

Именно в этот момент я вновь зацепила взглядом Чиччолу. Она, как тень, проскользнула к баронессе, шепнула ей что-то на ухо и сунула в руку маленький сверток. Та, бледнея, судорожно сжала его в ладони. Мое сердце ёкнуло – ничего хорошего эти шепотки не сулили.

Мы с моим молчаливым спутником вышли в небольшую галерею с открытыми арками, чуть увитыми увядшей лозой.

Я успела сделать не больше десятка шагов, глядя прямо перед собой, когда Крушинский внезапно толкнул меня вбок. От неожиданности я пошатнулась. И в тот же миг воздух перед моим лицом упруго дрогнул, раздался оглушительный грохот и чей-то крик. А я поняла, что падаю на пол.

Над головой снова грохнуло. В нос ударил едкий запах сгоревшего пороха – и меня накрыло тяжелым телом.

«Лежать тихо, – пронеслось в голове. – Если стреляют – лучше не шевелиться. Калибры тут чудовищные, хирурги – коновалы, антибиотиков нет...»

На мгновение воцарилась звенящая тишина. Затем она взорвалась испуганными криками и топотом ног, которые, впрочем, тут же утихли, перекрытые властным басом хозяина дома.

– Молчать! – прогремел Фикельмон так, что звякнули стекла. – Лакеи – живо коньяк и кофе! Долли – проводи гостей в столовую! Охрана – обыскать сад! Немедленно!

Я продолжала лежать, притворяясь бездыханной, и с интересом слушала, как вокруг меня кипят страсти.

– Княгиня Барятинская погибла! – голосила какая-то дама.

– Пан Крушинский ранен! – вторил ей мужской голос.

«Выходит, эта тяжесть на мне – пан Крушинский? – удивленно подумала я. – Ранен? А почему же тогда меня считают мертвой? Ха-ха! Ладно, полежу еще, послушаю». Поднимать меня все равно никто не спешил. Да голоса мужа я тоже не слышала, хотя в такой ситуации он уже должен был рядом стоять!

Тем временем мнения гостей разделились.

– Это покушение на графа! – горячился какой-то чиновник. – Но стрелок промахнулся!

– Какое на графа! – парировала ему дама в розовом. – Это клановые разборки, сразу понятно!

– Ревнивый любовник, я вам говорю! – уверял третий. – Целились в даму!

Тут подоспел лекарь, и пана осторожно сняли с меня. Ко всеобщему изумлению, обнаружилось, что я жива-здорова, а мой кавалер отделался легким испугом.

– Как вы себя чувствуете, пан Крушинский? – спросил лекарь, склоняясь над ним.

– Небольшая контузия, – мой спаситель сам себе поставил диагноз и попытался привстать.

– Лежите, лежите! – остановил его врач. – Вам несколько дней лучше не беспокоить голову. Просто чудо, что вы остались живы...

Оба говорили на французском, но внезапно Крушинский приподнялся на локте и сказал на чистейшем русском:

– Княгиня?..

Его голос был полон тревоги. А внутри меня вновь что-то дрогнуло. Нервы в желудке завязались узлом. Слишком... знакомым был этот голос.

– Моя жена в полном порядке, – раздался сухой голос Мишеля, и я наткнулась на его нечитаемый взгляд.

– Да, вашей светлости повезло, на княгине ни царапинки, – подтвердил лекарь, оглядывая меня. – Разве что мадам головой ударилась, когда пан толкнул ее с траектории пули и прикрыл собой.

Он указал на две свинцовые «кляксы» в мозаичной стене галереи.

Сглотнув, я невольно подняла руки к прическе и порадовалась, что мне, как замужней, полагался головной убор. Очередной тюрбан – на сей раз бархатный – уберег мою голову. Разве что шпильки поцарапали кожу, но это не страшно.

– Выражаю пану Крушинскому мою благодарность, – процедил Мишель сквозь зубы.

Но почему-то не поспешил подать мне руку и помочь встать.

Мой спаситель тоже не торопился с ответом. Он повернул голову и уставился на меня все тем же пронзительным взглядом.

У него были серые глаза. Из тех, что похожи на вороненую сталь. Я в них заглянула – и в груди стало больно. Рука сама, рефлекторно дернулась к сердцу. Дыхание сбилось.

Я не могла поверить глазам. Потому что вдруг поняла: никакой он не пан Крушинский.

У моих ног лежал Станислав Мещерский!

34.

Сердце не просто заколотилось – оно оборвалось и рухнуло куда-то в бездну, оставив после себя ледяную, оглушающую пустоту. Воздух перестал поступать в легкие. Весь шум галереи – возбужденные голоса, шаги, четкие распоряжения Фикельмона – отступил, перекрытый гулом в ушах. Мир сузился до мужского лица с резкими чертами, до серых глаз, в которых плескалось такое знакомое, такое спокойное свинцовое море...

Нет, это не может быть он. Он погиб. Я просто брежу.

Но его рука, сжимавшая мою всего минуту назад, была живой и теплой. И небольшая рана на виске от чиркнувшей пули была настоящей. Из нее сочилась самая натуральная кровь!

– Князь, вам лучше увести супругу. Возможно, она тоже контужена, – бас Фикельмона прозвучал как будто из-за толстого стекла.

Михаил наконец резким, почти грубым движением подхватил меня под локоть и потянул, заставляя встать. Его пальцы впились в мое плечо с такой силой, что я тихо охнула от боли. Но встать не смогла – ноги не слушались, они были ватными и чужими.

– Мари, опомнись, – шипение мужа было полным яда и какого-то странного, липкого страха.

Но боялся он не за меня. Нет. Скорее – меня. Того, что увидел на моем окаменевшем лице.

Я не сводила глаз с Мещерского. Призрак из чужого прошлого тоже смотрел на меня, не обращая внимания на лекаря, вытирающего ему кровь комком корпии. Взгляд Станислава был спокойным, почти безмятежным. Ни малейшего удивления или вопросов. Он будто знал, что я буду здесь. Знал и ждал со мной встречи.

То есть с Марией Барятинской...

От этой мысли мне стало горько. Я вдруг вспомнила, что всего лишь заняла чужое тело и неизвестно, как долго в нем продержусь. Вряд ли Мещерский обрадуется, узнав, что его Мари уже не Мари.

Усилием воли я оторвала взгляд от Мещерского.

– Мишель... воды... – выдохнула с трудом, позволяя телу обмякнуть и повиснуть на руке мужа, изображая предобморочную слабость.

Это была единственная возможность отвлечь его, выиграть время.

Светская дрессировка сработала. Князь поддержал меня, позволив откинуть голову на его плечо. Я зажмурилась, притворяясь, что вот-вот потеряю сознание. Но сквозь ресницы успела увидеть, как Долли Фикельмон с лицом, полным неподдельного участия, делает шаг в нашу сторону.

– Бедное дитя! Вам нужно немедленно лечь и принять успокоительное! – ее властный тон не терпел возражений. Она обратилась к мужу на французский манер: – Шарль, помоги князю. Отведите княгиню в комнату наверху!

И пока граф Фикельмон брал меня под руку с другой стороны, а Михаил, бормоча что-то невнятное, искал кого-то взглядом в толпе, я успела в последний раз обернуться.

Лекарь помогал «пану Крушинскому» подняться. Тот пошатнулся, но его взгляд, твердый и ясный, продолжал безотрывно смотреть на меня.

Увидев, что я обернулась, он едва заметно кивнул. Всего один раз. А потом направился к ближайшему креслу, опираясь на лекаря.

...Комната, куда меня привели, была роскошной и чужой. Пахло лавандой и воском. Долли лично распорядилась принести мне валерьянки, велела горничной оставаться у двери и удалилась, извинившись, что не может остаться. Обязанности хозяйки приема требовали от нее успокоить гостей. Граф ушел вместе с ней.

Едва дверь за ними закрылась, я отшатнулась от мужа, как от раскаленного железа. Слабость сменилась лихорадочной дрожью.

Мишель замер посреди комнаты, бледный, с бешено бьющимся пульсом на шее.

– Ты... Ты знала? – произнес он тихим, полным злого напряжения голосом.

Этот вопрос был лучшим подтверждением того, что я видела не призрак. Князь тоже узнал Мещерского.

Я сделала вид, что не понимаю. Прижала руки к вискам и испуганно округлила глаза.

– Знала? О чем ты, Мишель? Я ничего не понимаю... Этот ужасный грохот... В меня стреляли? Но кто, почему?

Я позволила голосу дрожать, губам – кривиться от подступающей истерики. Играть роль перепуганной, ничего не соображающей женщины было сейчас единственным спасением.

Князь пристально всмотрелся в мое лицо.

– С чего ты взяла, что стреляли в тебя?

– Н-не знаю... тот мужчина, он сказал, что целились в женщину, – вспомнила я слова одного из гостей.

– Ерунда, – грубо бросил Мишель и, отвернувшись, нервно провел рукой по волосам. Его безупречная укладка рассыпалась. – Кому ты нужна, чтобы в тебя стрелять? Кто-то просто ошибся. Я разберусь.

Он подошел к двери, но на пороге внезапно развернулся.

– Ты останешься здесь, пока я не пришлю за тобой. Никуда не выходи. Ни с кем не говори. Поняла?

Это была не просьба, а приказ. Приказ человека, теряющего контроль над ситуацией.

– Конечно, дорогой, – прошептала я, опускаясь на край кровати и закрывая лицо руками. – Я так напугана...

Еще секунду он смотрел на меня, затем я услышала, как дверь открылась и резко захлопнулась.

Тишина в комнате стала звенящей. Я застыла, не двигаясь, вслушиваясь в бешеный стук собственного сердца.

Станислав Мещерский был жив. Все это время! И он сейчас здесь, в Неаполе. Сегодня он спас мою жизнь. А мой муж, его убийца, только что подтвердил своим поведением, что мне ничего не приснилось.

«Этот вечер... может стать для тебя изысканной ловушкой, – всплыли в памяти слова графини Шиловской. – Я лично побеспокоюсь о твоей безопасности...»

Неужели она уже тогда знала, что Мещерский будет у Фикельмонов? А может... это она его туда привела?

«Мои возможности и связи в этом городе куда больше, чем могут представить твои заморские враги».

Старая графиня и вправду оказалась с секретом. Я не ошиблась, доверившись ей...

Но сидеть и ничего не делать – бессмысленно. Я поднялась и, осторожно подкравшись к двери, прильнула ухом к дереву.

Снаружи доносилось ровное дыхание горничной. Отступив, я бесшумно проскользнула в дальний угол комнаты, к высокому окну, выходящему в тот самый розарий.

Сад был пуст. Охрана, судя по всему, прочесывала дальние уголки парка. Было ясно, что они ничего не найдут. Кто бы ни стрелял – он исчез, как и прошлый убийца. На мокром гравии под окнами не осталось ни малейших следов.

Я зажмурилась, пытаясь унять дрожь в руках. В голове, как обрывки кадров,

замелькали воспоминания княжны Марии Березиной. Теплый смех Станислава.

Запах масляной краски в гостиной. Касание его руки...

Все то, что она продолжала хранить в тайне от всех.

А потом – известие о дуэли и леденящий ужас, стиснувший ее сердце. Голос

матери, говоривший спокойно и четко: «Он убит. Мертв, Мари. Все, забудь».

Ложь. Вся ее жизнь, вся жертва и брак-искупление, о котором пророчествовала

Ленорман – все было ложью. Она тихо сошла в могилу, виня себя в смерти

Мещерского. А может даже считала, что должна умереть...

Я потрясла головой, приводя мысли в порядок.

Той Мари больше нет, она умерла. А я есть и вполне живая. И если не придумаю,

как распутать этот клубок, то Мария Барятинская умрет второй раз!

35.

Распахнув широко глаза, я смотрела в глубину сада, где темнели кроны деревьев, и думала, что мне сейчас делать.

Выйти из комнаты и бродить по особняку в поисках Станислава или Анны Гавриловны было бессмысленно. Первый, как и я, наверняка находится в одной из гостевых спален или уже покинул дом. А вторая даже не говорила, что будет здесь. У меня больше шансов наткнуться на злющего муженька или... на убийцу.

Тот, кто стрелял, точно знал, в кого он хотел попасть. Мы с Мещерским были одни на траектории пули, остальные гости еще не успели поделиться на пары. И охотились именно на меня, не на Станислава. После ножа на кухне и предупреждения Шиловской я в этом не сомневалась.

Значит, стрелку кто-то указал на меня или очень подробно описал. На приеме хватало светловолосых дам и синих платьев, насколько я успела заметить. Фикельмоны собрали под своей крышей не меньше трехсот гостей!

Повезло, что Станислав среагировал быстрее, чем раздался выстрел. Вероятно, он что-то заметил. Может, дуло сверкнуло и привлекло его взгляд, или он с самого начала что-то подозревал...

Я так и не поняла, где именно находился преступник. Судя по траектории пули, где-то в саду. Но если бы он стоял на земле, ему бы пришлось стрелять снизу вверх, в окна второго этажа. Не очень удобно, особенно если учесть, что его оружие – наверняка тяжеленный крупнокалиберный пороховой пистолет. Стреляя из такого оружия и в хороших условиях немудрено промахнуться.

Было еще кое-что странное. Откуда убийца знал, что я подойду к окну? Он не мог рассчитывать на такую удачу, а значит, наверняка подстраховался и засел где-то на дереве, на одном уровне с окнами. Оттуда, из темноты сада, освещенная яркими огнями гостиная была перед ним как на ладони. Еще и эти незастекленные арки...

Если бы не Станислав, то пуля, поцарапавшая ему висок, пробита бы мою голову...

От этой мысли внутри все перевернулось. Ужас едва не случившейся гибели смешался с благодарностью к спасителю и счастьем, что я все еще жива. А где-то глубоко внутри, вопреки всем доводам рассудка, пульсировала слепая, животная радость: он жив! Он спас меня!

Пришлось больно себя ущипнуть, чтобы мозги встали на место.

Не меня он спасал! А свою Мари. Пора бы уже это запомнить.

Еще и Мишель. Он и маменька два года лгали, что Мещерский погиб. Боялись, что Мария сбежит к любимому? Если так, то не надо сейчас дергать льва за усы. Кто знает, на что способен Барятинский. Лучше потороплю муженька с отъездом домой, а там буду гонять слуг за уксусом, нюхательными солями и лимонной водой. Пусть думают, что я в шоке от нападения.

По телу вновь прошла волна дрожи. Но на этот раз я боялась не за себя, а за Станислава.

Вдруг Барятинский пожалеет, что не добил его в прошлый раз и решит исправить ошибку?

Нет, надо сделать все, чтобы князь расслабился и уверился – Мещерского я не узнала.

Вспомнив ту давящую силу, которую ощутила однажды рядом с Мишелем, его гнев, а больше того – страх, что контроль ускользает сквозь пальцы, я решила не рисковать. Такой человек способен на многое, не мне с ним тягаться...

К тому же сейчас я полностью завишу от его милости. Из друзей одна Анна Гавриловна, да и та не смогла защитить Марию от отравления. А уж от Груни толку и того меньше. Какой бы преданной она ни была – она всего лишь крепостная служанка, причем даже не моя.

Решено! Буду вести себя как шпионка в тылу врага – никому ничего не рассказывать и не показывать, действовать тихо и скрытно!

Воображение тут же нарисовало картинку: княгиня Барятинская в костюме ниндзя, но с корсетом, прической и декольте. Я сама не заметила, как рассмеялась. Наверное, это все еще действовал стресс, а может, я просто устала бояться.

В этот момент дверь в комнату распахнулась, впуская горничную с подносом. Девушка замерла на пороге, глядя на нервно хихикающую княгиню, а я, не в силах остановиться, махнула ей рукой:

– Ставь на стол.

Следом за ней вошел лакей с масляной лампой в руках – свечи в моей комнате и вправду почти догорели.

– Синьора, это вам от графини! – девушка щебетала на пестрой смеси языков, усаживая меня на диван и ловко подсунув под ноги резную деревянную грелку. – Чай с мятой, успокаивает нервы! И пирожные от нашего кондитера!

Пока она с легкостью фокусника управлялась с чашками, я осторожно спросила по-французски:

– Скажите, что происходит? Гости разъехались? И... мой муж?

Девушка оживилась, поняв знакомое слово.

– Ах, синьора! Весь ужин испорчен! – она всплеснула руками. – Все кричали, бегали... Карабинеры приехали, обыскали сад – никого! Гости испугались, разъезжаются. Остаются только самые близкие. И тот храбрый синьор, поляк... – она выразительно потерла висок. – Доктор велел ему не двигаться.

Я сделала глоток чая, скрывая волнение. Значит, Станислав все еще здесь. Может, ради встречи со мной...

За дверью послышались твердые шаги. Я мгновенно преобразилась: отодвинула блюдце, опустила голову, позволив рукам бессильно упасть на колени. Служанка, к счастью, возилась с лампой и не видела моего актерского превращения в «умирающего лебедя».

В дверь постучали, и на пороге возникли хозяева дома вместе с князем Барятинским.

– Мари, прощайся. Мы едем, – бросил Мишель, не скрывая раздражения.

Я медленно подняла на него повлажневшие глаза и позволила губам испуганно дрогнуть.

– Дарья Федоровна, – прошептала, обращаясь к графине и томно прижимая руку к груди. – Как мне благодарить вас? Я так испугалась, думала, сердце разорвется...

Жест был рассчитан и на мужа – я заметила, как его взгляд на мгновение задержался на моем декольте. Пока он пытался это осмыслить, я успела шепнуть Долли, наклонившись к ней якобы от слабости:

– Напишу вам завтра.

Она с теплой улыбкой кивнула и обняла меня на прощание. Я же безвольно оперлась на руку «заботливого» супруга, и мы покинули палацио.

Дома я разыграла целый спектакль: жалуясь на мигрень, отправила Проньку за уксусом для висков и горячим шоколадом «для подкрепления сил». А сама, ожидая, пока слуги наполнят мне ванну, заперлась в спальне и принялась за главное – составление записки Долли.

Перо в моих пальцах то замирало, то вновь скрипело по бумаге. Как спросить о Мещерском, чтобы не вызвать подозрений? К тому же я не уверена в роли самих Фикельмонов. Так уж ли случайно Долли поставила меня в пару с паном Крушинским? Что если ее попросили об этом? Но друг или враг – вот в чем вопрос.

В итоге родились изящные, полные светской учтивости строки с благодарностью за гостеприимство. И лишь в самом конце, под видом женской сентиментальности, я вплела нужную фразу:

«...Беспокоит меня мысль о бедном пане Крушинском. Чувствую себя виноватой – этот доблестный муж пострадал, защищая меня. Осмелюсь ли спросить, как его здоровье?»

Под таким соусом любопытство выглядело естественно. Оставалось надеяться, что Долли Фикельмон, известная своей проницательностью, прочтет между строк именно то, что мне нужно.

Всю ночь записка пролежала у меня под подушкой. А утром я вручила ее Груне:

– Отправляйся в дом Фикельмонов и лично передай Дарье Федоровне. Будут спрашивать, от кого, скажешь – от княгини Барятинской, но в руки, кроме графини Фикельмон, никому не давай. Поняла?

Строгий тон заставил ее испуганно закивать:

– Княгинюшка, все-все сделаю, не сумлевайтесь! Я тут давеча узнала кое-что про Чичолу. И слух в людской пустила, как вы велели...

За дверью раздались звуки. Это Пронька поднималась по лестнице с завтраком.

Мы с Груней переглянулись.

– Иди, – тихо сказала я. – Потом все расскажешь.

А сама откинулась в кресле и вернула на лоб смоченную в уксусе тряпицу.

– Ох, горе-то какое! – преувеличенно громко и жалостливо запричитала Груня, едва дверь открылась. – Барыне нашей плохо совсем, никак помират.

– Типун тебе на язык! – беззлобно огрызнулась я, но тут же, опомнившись, сама застонала: – Иди живо! Принеси мне свежих нюхательных солей из лучшей аптеки, да смотри, не задерживайся, а то выпорю!

От последних слов Пронька запнулась и едва не уронила поднос. Я поймала ее затравленный взгляд, брошенный на меня и на Груню. Он заставил меня призадуматься. Может, я насчет нее ошибаюсь? Что если вовсе не подкупили девчонку, ведь она и для служанки глуповата? Что если ее заставляют шпионить под угрозой расправы?