Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 216 страниц)

54.

Глоток за глотком лимонад делал свое дело. Жгучая тошнота отступала, оставляя после себя легкую, приятную прохладу в горле и странную пустоту в голове. Но эту пустоту тут же заполнил мир звуков, обрушившийся на каюту с новой силой.

Шторм усиливался. Он не просто шумел – он жил за тонкой деревянной обшивкой. Ветер выл в снастях протяжным, звериным воем. Палуба то уходила из-под ног с плавным, коварным креном, то резко вздымалась, заставляя всю каюту дрожать и скрипеть. Каждую секунду казалось, что борта не выдержат – и ледяная вода хлынет внутрь.

Я вцепилась в край койки, слушая топот ног, крики матросов и то, как по палубе с глухим ревом перекатывается что-то тяжелое.

– Не бойтесь, – сказал Станислав ровным тоном, заметив, что я вздрогнула от особо сильного удара волны. – «Сокол» – крепкий корабль. Капитан сказал, его строили в Архангельске из лучшей корабельной сосны. Он видал и не такое.

Сам Мещерский сидел на краю своей койки, прислонившись к стене. На его лице царил безмятежное выражение, веки были полуприкрыты. Мне бы такую выдержку!

– А вы... вы раньше бывали в штормах? – спросила я, лишь бы не вслушиваться в то, что происходит снаружи.

– Случалось, – он усмехнулся. – Особенно в юности, когда служил гардемарином. Помню, наш капитан-лейтенант, забавный дядька, во время такого вот шторма вышел на палубу, хряпнул сто грамм для храбрости, привязал себя к мачте ремнем и крикнул: «Ну, покажи, матушка-буря, на что ты способна!» А потом... пел похабные песни во всю глотку, чтобы перекричать ветер.

Я фыркнула, невольно представив эту картину.

– И что, буря отступила?

– Нет, – рассмеялся Станислав. – Но его зауважали даже те, кто до того в трюме молился. После шторма он велел выдать всем по чарке водки. Сказал: «Кто с морем на «ты», тому сам черт не брат».

Его безмятежный смех подействовал как седативное. Я ощутила, что напряжение отступает и позволила себе облегченно выдохнуть.

Однако внезапное воспоминание заставило резко сесть:

– Вы были гардемарином? Но ведь когда мы с вами встретились в первый раз, вы служили поручиком в Кабардинском полку.

Я уставилась на него, пытаясь понять: это новая проверка или даже прежней Марии многое было о нём неизвестно?

– Да, я был воспитанником Морского кадетского корпуса, – ответил он, ничуть не волнуясь. – Провел там три года. У нас была обязательная практика на кораблях, так что кое-какой опыт имеется.

По губам Станислава скользнула улыбка, наполненная ностальгией.

– Славные были времена, – подытожил он.

– Почему же вы не остались во флоте?

– Хотел, но матушка больно тревожилась. А ваш брат Александр Иванович посодействовал через связи свои, чтобы меня перевели в кавалерию.

В воспоминаниях, доставшихся мне от Мари, Мещерский и её старший брат крепко дружили. А со своей стороны как историк я помнила, что этот самый Александр Иванович впоследствии стал шефом кабардинцев, а затем и генерал-фельдмаршалом. Значит, и правда связи там были.

Меня охватило странное чувство. Так волнительно и всё еще непривычно было осознавать себя частью истории.

– А вы? – осторожно спросила я. – Привязывались к мачте?

– Боже упаси, – в голосе Станислава зазвенела искренняя, мальчишеская веселость. – Меня за такое матушка отходила бы нагайкой по всему, что ниже спины. И не посмотрела бы, что я на две головы её выше. А капитан наш учил так: если страшно – сцели зубы и делай, что должно. А орать будешь, когда на берег сойдёшь.

Он рассказывал еще – о том, как на учениях в Финском заливе они по ошибке высадились на чей-то частный остров и были встречены разгневанной дамой в ночном чепце с ружьём. О том, как в Кронштадте на спор съели целое ведро солёных огурцов, и потом их рота неделю ходила, как по минному полю.

И каждый раз, смеясь, он вплетал в рассказ ниточки нашего общего прошлого. Точнее его – и Мари.

– ...а помните, как я с коня свалился при джигитовке? Хотел на вас впечатление произвести, да только всех насмешнил. А вы тогда сказали, что у меня свинцовая голова...

Или:

– ...ну, прямо как та поездка в Петергоф, когда мы с вашим братом...

Я замирала на секунду, кровь стыла в жилах, а мозг лихорадочно рыскал по обрывкам чужих воспоминаний, пытаясь найти хоть какой-то намёк, хоть тень картины, чтобы кивнуть и сказать: «Ах, да, как же, помню!» Чаще всего – не находила. Отвечала уклончиво: «Ох, уж эти мальчишеские проказы…» или «Время-то как летит…». Голос звучал неестественно плоско.

Но ему, кажется, было плевать. Мещерский увлекся самим процессом – отгонять шторм словами, создавать в этой трясущейся, темной коробке иллюзию тепла и безопасности для любимой Мари. И в этом была своя, мучительная нежность.

Вдруг в дверь слабо поскреблись.

– Княгинюшка… – донесся жалобный шепот. – Можно я… тут побуду? Одна-то я там… того… больно страшно.

Это была Груня. Её голос дрожал от ужаса, вполне реального и осязаемого.

На меня нахлынуло облегчение – острое и почти постыдное. Вот она, спасительная диверсия!

– Войди, Груня, – сказала я быстро, почти с жаром. – Иди сюда.

Дверь приоткрылась, впуская её сжавшуюся фигурку. Она вошла и робко прижалась к стене, будто боялась занимать место.

– Садись в ногах, – указала я на свободное место в изножье своей койки. – Только не раскачивайся, а то свалишься.

Пока она, бормоча благодарности, устраивалась, я поймала взгляд Станислава. Он смотрел на меня с лёгким, едва уловимым удивлением – будто увидел неожиданный манёвр.

Я поспешно отвела глаза.

– Ох, княгинюшка, да чего я только не знаю! – воскликнула она и тут же понизила голос, сделав его заговорщицким. – Только это не сказки, а самая что ни на есть быль! Вот у нас на Полтавщине...

Начала она робко, поглядывая то на Мещерского, то на меня. Будто одновременно ждала одобрения и боялась, что её оборвут. Но постепенно её голос окреп, она вошла в раж.

Одна байка сменялась другой, вызывая у нас улыбки. Про русалок, что в полнолуние выходят из пруда чесать волосы гребнем из человеческой кости и заманивают парней, чтобы защекотать до смерти. Про лешего, который сбивает с тропы и водит по лесу до безумия, а голос у него – как шорох сухих листьев. Про кикимору, что живет за печкой и по ночам стучит в стену, предвещая беду. Про домового, которого нужно задабривать горшочком каши, а то все горшки побьёт...

За окошком быстро стемнело. Станислав зажёг свечу, и теперь мы почти не видели друг друга в полумраке. Я полулежала, оперевшись на локоть, он – откинувшись на дощатую стенку. Голос Груни перекрывал звуки шторма.

Говорила она с искренним, почтительным ужасом. С расширенными глазами описывала каждую деталь – и скрип половиц под невидимыми ступнями, и холодное прикосновение русальих пальцев. От её веры в собственные слова даже у меня мороз шел по коже. Я вдруг представила себя подростком, сидящим с друзьями вокруг костра, и украдкой глянула на Станислава.

Тень скрывала его лицо, не давая разобрать выражение. Он слушал, не перебивая, а когда пришло время ужина, принес мне и Груне по миске рассыпчатой гречневой каши с кусочками мяса. Ну просто идеальный мужчина.

Я подумала, что это невозможно. Он ведь не ангел, а живой человек. Значит, должна в нём быть червоточинка! И так, за поиском той червоточинки, незаметно уснула.

Когда проснулась, корабль стоял на якоре, а за окном светило яркое солнце.

55.

Скрипнула дверь, впуская вместе со Станиславом полосу яркого утреннего света и запах свежего хлеба.

– Марцелина, доброе утро, – он поставил на столик поднос с завтраком. – Капитан передаёт вам привет и извинения за вчерашнюю качку. Пришлось обогнуть шторм. Теперь стоим в Мессине – переждать качку и почту дипломатическую забрать.

Я села на койке, протирая глаза. Корабль стоял неподвижно, и эта непривычная тишина после ночного ада была блаженством.

– В Мессине? – переспросила я, не совсем проснувшись. – Надолго?

– На день, не больше. Ветер ещё может разыграться, так что дальше до самой Мальты вряд ли будем причаливать. – Он отодвинул тарелку ближе ко мне. – Если хотите, можем сойти на берег. Прогулка пойдёт вам на пользу.

Идея почувствовать под ногами твёрдую землю, а не шаткие доски, показалась мне раем.

– Хорошо, – кивнула я, уже оживляясь. – Позовите Груню, пан Всеволод. Дайте мне полчаса, чтобы привести себя в порядок и позавтракать.

– Как пожелаете, – он коротко поклонился и вышел, оставив дверь приоткрытой.

Минуту спустя в каюту влетела Груня, уже взбодренная перспективой сойти на берег. Но, взглянув на меня, ахнула, прижав руки к щекам:

– Княгинюшка, барынька родная! Да на вас лица нет! Совсем за ночь извелись!

Я потянулась к крошечному зеркальцу, лежавшему на столе, и сама едва не вскрикнула. На меня смотрело бледное, опухшее чучело с красными, заплаканными глазами. Видимо, я всю ночь рыдала во сне, то ли хороня ту Марию, которой никогда не стану, то ли оплакивая свою тяжёлую женскую долю.

– Воды, Груня, холодной, и полотенце, – попросила я, отворачиваясь от зеркала.

– И... что-нибудь от отёков. Знаешь что-нибудь?

Лицо служанки озарилось сознанием собственной важности.

– Как не знать! У покойной Фредерики, вашей камеристки, рецепт был отменный! Яйцо, ложка оливкового маслица да капелька водки – всё взбить да на лицо. Десять минут – и хоть на бал собирайся!

Пока я машинально глотала горячий чай и лепёшки, она с упоением колдовала над своей смесью. Прохладная, липкая масса действительно оказалась чудодейственной. Через десять минут, смыв её ледяной водой, я увидела в зеркале почти человеческое лицо – свежее, без следов слёз, с лёгким румянцем на щеках.

– Одеваться будем, княгинюшка? – спросила Груня, уже роясь в сундуке.

– Одеваться, – подтвердила я, оглядывая скромную каюту. Вспомнились грязь и суета в Салерно, крики торговцев и запах рыбы. – По возможности практично. Неси дорожное платье, вчерашнее. И панталоны под него. В порту, я помню, не до благородных манер.

Груня с одобрением закивала:

– Умно, барыня, умно! Там и впрямь чистоты не найдёшь. Шаль потеплее, шубку я починила… нет, жарко больно, лучше наденьте плащ и перчатки, конечно. И зонт, на случай если дождь вдруг пойдёт.

Через полчаса я была готова. А когда вышла на палубу, Станислав протянул мне маску, предназначенную закрывать всё лицо.

– А это зачем? – удивилась я.

Он пояснил:

– Знатные дамы Сицилии берегут кожу от солнца и ветра, а заодно скрывают лица от слишком любопытных глаз. Южане весьма трепетно относятся к блондинкам, вам лучше не показывать волосы и замаскироваться под местную жительницу.

Я покрутила маску в руках. Но сомневаться в словах Мещерского смысла не было. Он ведь хотел меня защитить, да и в памяти всплыло что-то подобное, прочитанное давным-давно.

– Хорошо, – сказала я, принимая решение, – дайте мне пять минут.

И вернулась в каюту.

Одной маски мало. Он прав, если хочу сохранить инкогнито, светлые волосы тоже придётся тщательно спрятать.

– Груня, есть тонкий чёрный шарф или платок? Поищи в багаже!

– Так есть, княгинюшка, есть!

Она убежала и вскоре вернулась с элегантной чёрной косынкой-фишо.

Обычно такой косынкой маскируют вырез на платье, но в этот раз я использовала её, чтобы прикрыть линию роста волос, и завязала потуже. Косы пустила вдоль спины и спрятала под плащом. Поверх косынки набросила шаль, накрутила её как турецкий тюрбан – в Сицилии что-то подобное дамы тоже носили – и уже на эту конструкцию накинула капюшон плаща, который закрепила шляпной булавкой.

Уф-ф, теперь маску – и меня мама родная не узнает!

Мещерский, конечно, узнал, но очень похвалил:

– Мар...целина, вы не перестаёте меня удивлять! – сказал он с лёгким поклоном.

– Право слово, если бы я не знал, что вы единственная благородная дама на борту, то подумал бы о визите местной красавицы!

Я аккуратно склонила голову, чтобы не уронить тюрбан, и протянула руку:

– Вы обещали прогулку, пан Всеволод!

– С удовольствием, пани Марцелина!

Мы спустились по шатающимся сходням – в бухте изрядно качало. Шторм зацепил Мессину лишь краешком, но этого оказалось достаточно, чтобы дождь прошёлся по узким улочкам и наполнил их грязью. Так что Станислав первым делом купил у старика на углу две платформы на ремешках. Их следовало надевать прямо на обувь.

– Это «чопины», – пояснил он, усадив меня на высокий стульчик, чтобы закрепить ремешки на моих ботинках. – Местные используют их вместо калош.

– А разве здесь не носят дам в паланкинах? – вспомнила я.

– Носят, конечно, – он усмехнулся, – но лишь самых знатных. Все остальные ходят в чопинах. Взгляните на этого старика. Он неплохо зарабатывает на тех, кто желает выйти в город из порта. А самые экономные продают чопины ему обратно, возвращаясь с прогулки.

Закончив с моими чопинами, он закрепил ремешки своих деревянных «калош» поверх кавалерийских сапог – и мы двинулись дальше.

Рядом с портом, как и в Неаполе, располагался рыбный рынок. Из-за шторма он пустовал, но вдоль береговой линии сидели мальчишки с корзинами. Я жадно рассматривала их, досадуя, что в прошлой жизни мне не довелось побывать в Италии и не с чем было сравнить.

– Они ждут отлива, – пояснил Мещерский, видя моё любопытство, – чтобы собрать ракушек, рачков и крабов, а позже продать их рачительным хозяйкам или принести добычу домой и приготовить фритату.

– Фритату?

– У местных бедняков есть два самых дешёвых блюда – буйабес и фритата. В первом случае все остатки дневного улова бросаются в кипящую воду, а во втором – в масло. Жареных рачков и мелкую рыбешку продают в кульках из листьев, а миску супа здесь можно купить в любой таверне или просто на улице у огня. Люди здесь простые. Живут либо морем, либо апельсиновыми рощами и виноградниками.

– О, здесь есть рощи? – обрадовалась я, на миг забывая про бдительность.

А зря!

Только ахнуть успела, как перед носом мелькнула грязная ладошка, дернула мою руку – и следом засверкали голые пятки.

Мальчишка-оборванец вырвал крошечную сумочку и с такой скоростью бросился прочь, что я не заметила, куда он исчез.

Потрясённая наглостью «гавроша», я едва не выдала вслух всё, что о нём думаю, на родном матерном языке. Но вовремя спохватилась, что я дама приличная, образованная, интеллигентная, а теперь местами и благородная. Поэтому только сжала до хруста зонтик.

Мелкий поганец украл тот самый бархатный мешочек на шёлковом шнуре, который мне выдал Барятинский с золотыми пиастрами. И в нём были деньги! Не все, конечно, золото я припрятала в каюте и приказала Груне следить, чтобы в моё отсутствие туда никто не входил. Но в кошельке оставалось несколько медных монет, а ещё носовой платок, пара шпилек и запасные перчатки – я быстро усвоила, что без перчаток знатная дама может появляться только в своих комнатах.

– Что-то мне уже не хочется здесь бродить, – процедила я, пытаясь погасить вспыхнувший гнев.

Тут и так выживай как хочешь без привычных бытовых мелочей, а теперь ещё это. Надеюсь, в сундуке найдутся запасные перчатки. Если нет… будет печально.

– Пани Марцелина, простите, это мой недосмотр, – Станислав покачал головой. – Позвольте, я компенсирую вам потерю.

– Оставьте, пан, – отмахнулась я, всё ещё злая. – Дамская сумка с мелочами… Неприятно, конечно, но не стоит ваших забот. Давайте лучше поедем смотреть рощи и виноградники, надеюсь, там нас никто грабить не станет?

Хотела пошутить, но, заметив, как помрачнел Мещерский, поняла, что попала в точку.

56.

Станислав слегка наклонился ко мне и, понизив голос, с очень серьёзным видом сказал:

– Быть ограбленными – это меньшее, что с нами может случиться. Поехать в рощу сейчас, пани Марцелина, было бы опрометчиво. Зимой там прячутся не только разбойники. Есть и... политически активная молодёжь.

Я поморщилась, не совсем понимая.

– Политически? Какая может быть политика в апельсиновых садах?

– Та, что мечтает слепить из этих разрозненных герцогств одно королевство. Отобрать Сардинию у французов, изгнать с Сицилии польских ксендзов... – он пожал плечами. – Идеи витают в воздухе. Особенно после выступлений Гарибальди.

Имя ударило по памяти, точно вспышка.

– А, «краснорубашечники»! – вырвалось у меня прежде, чем я осознала, что говорю.

Станислав резко остановился и уставился на меня с неподдельным изумлением.

– Вы... следите за итальянскими делами, пани Марцелина? – в его голосе прозвучало явное удивление, граничащее с подозрением.

Я почувствовала, как кровь ударила в щёки. Вот же, сморозила глупость, о которой приличная дама знать не должна!

– О, Боже, нет! – залепетала я, отводя глаза. – Просто... в салонах так часто шептались об этом...

Надеюсь, Мещерский не в курсе, что последний год княгиня Барятинская не посещала салоны, а лежала в постели и чахла от неведомой хвори.

– Мельком услышала чужие разговоры, – я постаралась загладить неловкость улыбкой. – Если рощи опасны, может, пойдём на возвышенность? Чтобы просто посмотреть на них сверху?

Идея, похоже, Станиславу понравилась. Уголки его губ дрогнули.

– Отличная мысль. Самая высокая точка – у кафедрального собора. Вид оттуда открывается... поучительный.

Найдя компромисс, мы свернули с грязной припортовой набережной в лабиринт узких улочек.

Здесь Мессина открылась передо мной с другой стороны. Противный запах рыбы и корабельной смолы исчез. Теперь я с наслаждением вдыхала ароматы жареного миндаля, свежего кофе и влажного камня.

Сама Мессина состояла из узких, как щели, извилистых переулков и улочек. Часть из них поднималась в гору, превращаясь в не очень удобные лестницы. А солнце в них едва пробивалось между почти сомкнутыми балконами, увешанными постиранным бельём.

Улицы были не только узкими, но и шумными. Везде сновали люди, слышался женский смех, призывные крики разносчиков, звук шарманки и конское ржание.

Первые этажи зданий стояли с открытыми настежь дверями и яркими вывесками. Я с любопытством заглядывала в полумрак, ловила отблески огня, стук молотков и звон меди. Нас даже пытались зазвать. И я бы с радостью воспользовалась предложением, чтобы полюбоваться на изделия местных умельцев, но Станислав вёл меня дальше.

В какой-то момент я снова забыла, что должна вести себя как благородная дама. Просто крутила головой, по-детски восхищаясь увиденным и боясь упустить даже мелочь. Наслаждалась прогулкой, этой мнимой свободой, не думая ни о чём.

Под ногами шныряли тощие кошки и такие же тощие, чумазые дети. Боясь споткнуться об них и чувствуя себя на чопинах как на ходулях, я обеими руками вцепилась в локоть Станислава и почти навалилась на него. Он бросил на меня странный взгляд, но ничего не сказал. А через мгновение я ощутила, как он осторожно прижал локоть к телу, а с ним – и меня.

Внезапно мой взгляд зацепился за витрину с дамскими безделушками. Она была ярко освещена изнутри и похожа на драгоценный ларец.

– Какая красота! – вырвалось у меня при виде кожаной сумочки.

Возглас был инстинктивным, как и все предыдущие, ведь я каждую секунду чем-нибудь да восхищалась. Но Мещерский тут же остановился.

– Вам нравится? – спросил он и, не дожидаясь ответа, кивнул продавцу: – Мы возьмём эту. И эти перчатки. Лайковые и шёлковые. И заколки, пожалуйста. И платочки – дюжину.

– Пан Всеволод, не нужно столько! – ужаснулась я.

Но он лишь улыбнулся.

– Считайте, это моя компенсация за утреннюю неприятность. В конце концов, вы же моя жена, пани Марцелина.

Последние слова он произнёс с особым акцентом, делая упор на слове «жена».

Я прикусила язык. Потому что на нас уже с любопытством косились зеваки и сам продавец. Но внутри меня шла борьба.

С одной стороны, женское эго шептало, что не надо мешать мужчине, который так рвётся потратить на тебя свои деньги. И пусть в приличном обществе дама не смеет принимать подарки от кого-то, кроме мужа и родственников, то мы сейчас в «неприличном». Да и вообще, новая сумочка не помешает.

А с другой стороны, ворчала несговорчивая совесть. Я отмахнулась от неё и сосредоточилась на разговоре между Мещерским и продавцом. Говорили они на местном диалекте, очень быстро. Но несколько слов я поняла.

– Русское серебро, синьор? О, большая честь! – сказал продавец, почтительно взвешивая на ладони монеты Мещерского.

Я попыталась хотя бы примерно прикинуть, на сколько разорился мой спутник. А отойдя от лавки, не удержалась:

– Вы ставите меня в неловкое положение, пан. Я обязательно вам всё верну...

Да, совесть почти победила.

– Три рубля серебром, Марцелина, – усмехнулся он. – Для прогулки по чужому городу с прекрасной дамой – сущие пустяки.

Совесть тут же с позором бежала.

Следом мы посетили ещё несколько лавок. И парфюмерную тоже. Там я совершила очередную оплошность.

– Слишком приторно, – поморщилась, отодвигая флакон с тягучим цветочным ароматом. – Мне бы что-нибудь... вот такое.

И ткнула пальцем в другой флакон – с прозрачной, холодной жидкостью, от которого шёл резкий, чистый запах померанца и бергамота.

Станислав поднял бровь.

– Вам нравится этот аромат, пани Марцелина?

– Да... – начала я – и запнулась.

Поняла, что вновь облажалась. Ни одна благородная дама в этом времени не возьмёт себе подобный аромат. Он считается чисто мужским.

Но мой спутник лишь улыбнулся, взял флакон и поднёс к своему носовому платку.

– Прекрасный выбор. Для меня. А вам, позвольте предложить... Да вот хоть от Герлен. Говорят, весь цвет Парижа пахнет его духами.

– Герлен? – насторожилась я, беря флакончик.

Уж больно название знакомое.

Интуиция не подвела: к нам подлетел продавец и заопотал на ломаном французском, помогая себе руками:

– Си! Си! Герлен! Париж! Франция! Рю де Риволи!

От флакончика шёл лёгкий цитрусовый аромат. Никакой пряной сладости.

Я призадумалась, пытаясь вытащить из памяти те крохи об истории французской парфюмерии, которые знала. К сожалению, их было немного, но кое-что я всё-таки вспомнила: Пьер-Франсуа Герлен, да-да, тот самый, основатель знаменитого парфюмерного дома Герлен, станет тем, кто преподнесёт духи будущей императрице Евгении в день её свадьбы с Наполеоном III. И случится это, если я верно помню, уже через десять лет.

Понимая, что держу в руках не духи, а реликвию, я уже не мешала Мещерскому за них заплатить.

Наконец мы поднялись к собору.

Здесь, с площади, открывалась великолепная панорама, от которой у меня захватило дух. Красные черепичные крыши, тёмная зелень рощ и серебристая лента моря на горизонте – ничего восхитительнее, кажется, я ещё не встречала.

Потрясённая, очарованная, завороженная, я просто замерла, наслаждаясь картиной. Так бы и стояла тут до скончания века! Но усталость и голод очень быстро погнали назад.