Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 115 (всего у книги 216 страниц)

Глава 10

– Тьфу ты, пропасть! – выругался я и опустил трость. – Аня! Так ведь заикой кого-нибудь сделаешь! Ходишь тут как привидение, мысли о потустороннем пробуждаешь…

Слова замерли на языке.

Великая княгиня Анна Федоровна и вправду выглядела как привидение. От молодой 20-летней красавицы осталась тень кобургской принцессы. Ехала в Россию за счастьем, богатством, почетом, а получила… «Вечерняя звезда» – так ее звали при дворе Екатерины, и что с ней стало! Прозрачная бледно-серая кожа, рассеянный потухший взгляд, трясущиеся руки.

Она задрожала всем телом, напуганная моим гневом.

– Что ты тут делаешь? – спросил я как можно мягче.

– Ждала вас, государь. Извините, что напугала, – еле выдавила она, выстукивая зубами дробь.

– Не напугала, – буркнул я, откровенно приврав.

Любой бы на моем месте задергался, когда на него в полной тишине, беззвучно надвигается фигура, постепенно обретая четкие контуры. Сыграли свою роль и ее светло-кремовое платье, и таинственная давящая атмосфера спящего дворца, и – если уж совсем откровенно – болтовня за вчерашним обедом о призраке императрицы, являвшимся по ночам служащим и непременно возле трона.

А раньше украдкой шептали, что это не иначе как дух Екатерины II. Согласно общепринятой версии, незадолго до смерти мать Павла увидела в тронном зале собственный призрак и восприняла его как дурное предзнаменование.

Какие привидения, алло⁈ Шастают по ночам фрейлины или вот такие неприкаянные невестки, а потом рождаются легенды.

– Что за мода в такое время по дворцу разгуливать? – сердито произнес я, начиная заводится.

Великая княгиня нервно дернулась.

– Ну все, все, успокойся, – протянул к ней руку.

Анна не отпрянула, а подалась вперед, повалилась на колени и обхватила мои ноги.

– Государь! Молю! Спасите меня! – из ее груди вырвался стон, и по лицу потекли слезы.

Не знаю, что делать, я нагнулся, желая отцепить руки от щиколоток.

Она держала крепко.

Тогда я просто аккуратно опустилась на пол, и ей пришлось меня отпустить. Устроился поудобнее, осторожно обнял ее за плечи, привлек к себе и тихо спросил:

– Что, Костя опять начудил? Его же нет в Петербурге.

– Я боюсь его возвращения. Дни считаю. С ужасом, – шепнула великая княгиня и всхлипнула носом, как сопливая дворовая девчонка.

Она так и стояла на коленях. Лишь уронила голову мне на плечо.

– Что опять случилось? – со вздохом спросил я.

– Так…

– Говори!

– Он взял за моду приводить меня в компанию своих офицеров и рассказывать подробности нашей спальной жизни, пока все пьют. А их нет, этих подробностей.

– Вы не живете как муж и жена?

– Весь свой мужской пыл он тратит на стороне. Я только рада. Но зачем меня конфузить?

– Конфузить – это мягко сказано.

Эх, тяжела доля свекра, отца непутевого сына!

– Весь Двор шепчет, что вы изменились, государь, подобрели. Вернулись к матушке-государыне, отказали от Дворца княгини Гагариной. Вот я и понадеялась, что войдете в мое положение. И разрешите мне уехать. Зря? Не разрешите?

Я задумался. В принципе, это должно случиться – бегство Анны Федоровны. Ее чаша терпения переполнилась. Александр, став императором, ей разрешит. С подачи супруги, Елизаветы Алексеевны.

Такая-сякая, сбежала из дворца…

Через много лет сбежит еще одна принцесса, и тоже от Константина, но уже Николаевича.

– Тебя Лиза надоумила ко мне обратиться?

– Нет! Я сама. Мы дружим, она выступает мне опорой. Но последнее время стала сама на себя непохожа.

Еще бы! Она-то уже видела себя императрицей, а тут такой облом!

К великой княгини Елизавете Алексеевне у меня совершенно переменилось отношение.

В теле Александра I, в последние отведенные мне дни я проникся его чувством раскаяния перед женой, сказал ей много ласковых слов. Меня также тронула ее нежная забота, любовь, светящаяся в глазах, ужас и боль в предчувствии страшной развязки.

Память Павла одарила меня новым знанием. Очень неприятным. Связанным не с заговором, а с адюльтером.

Два года назад молодая цесаревна родила девочку.

– Возможно ли, чтобы у мужа-блондина и блондинки родился темненький младенец? – удивился император на крещении новой великой княгини.

Подозрения подтвердились. Отцом ребенка был дружок Александра Павловича, Адам Чарторыйский.

С этого момента отношения с невесткой были похоронены, а ее любовника отправили ко двору Сардинского короля.

Кукушка в императорской семье – оригинально!

А сам-то Павел – кто? Любезная мамочка поделилась с ним тайной, назвав имя настоящего отца. Сергей Салтыков. Так и написала в письме, которое оставила сыну с пометкой «вскрыть после моей смерти».

Павел не поверил.

И от поступка Лизки-кукушки пришел в ярость.

Я отчасти разделял его чувства. Что позволено Йове, то нельзя корове. Если тебя выдали замуж на будущего императора всея Руси, веди себя прилично!

Удивительные плоды воспитания Екатерины Великой! Саня плюс Лиза – вот это парочка, бычок да ярочка. Друг друга стоят.

Но о Елизавете Алексеевне я, условно говоря, подумаю завтра, а сейчас требовалось решить, что делать с Анной Федоровной.

Эту девушку мне было по-человечески жаль.

Из-за меня уже плакали женщины в далеком Ганновере. А скоро заплачут много где еще.

Я не хотел о них думать. Успокаивал себя мыслью, простой и понятной, что если ничего не делать, то придется лишь слезы тысячам русских баб. А они мне всяко ближе и дороже.

Но и эта дорога, хоть и немка. Не знаю, почему. Наверное потому, что я в ответе за семью Павла, тело которого занял.

Так что помогу.

Чувствовал, что Мария Федоровна встанет стеной. В некоторых вопросах она бывала невероятно упрямой.

– Я поговорю с женой, – пообещал Анне.

Девушка чуть не лишилась чувств.

С трудом заставил ее встать и уйти в свои комнаты – на подгибающихся ногах, без особой веры в мое обещание.

А я пошел к жене, подбирая аргументы, чтобы убедить ее дать согласие на отъезд невестки.

У нас была фора. Константин не прибудет со всеми багратионовцами в Петербург. Я поручил ему сопровождать брата во время визита в Берлин. Александр должен был подтолкнуть нерешительного Фридриха к оккупации Ганновера. Прусский король все еще мялся, напуганный нашими действиями, хотя обещал двинуть войска после 1 апреля.

– Я согласна, но развода не будет, – сдалась Мария Федоровна после долгих уговоров и неприкрытого шантажа. – Боюсь, как бы Костя не вступил в морганатический брак. Ты отдаешь себе отчет, чем все это грозит? Lise никак не может подарить Александру наследника. Теперь Костя, второй Цесаревич, останется без детей.

– У нас есть Николай, – подсказал я.

– Разве что Николай, – сдалась жена.

2 мая великая княгиня Анна Федоровна выехал из России в Кобург под предлогом продолжения лечения.

А 5–го мы открывали памятник Суворову на Марсовом поле.

Генералиссимус был изображен в виде бога Марса. Значит, и поле вокруг больше не Царское, а его. Марсово. Все логично.

Этот памятник в будущем будет знать все Россия, считать его святыней. Павел заказал его два года назад, еще при жизни Суворова, настолько его поразили подвиги Александра Васильевича в Италии. И оба не дождались монумента – один умер, другого убили.

В другой реальности.

В этой император Павел был жив и выглядел здоровее многих. С вспышками гнева покончено. Если я и страдал, то только от застарелого гастрита. С этим перенос сознания справиться не смог.

Сегодня был знаменательный день. Год со смерти генералиссимуса. Поэтому начали мы с утреннего торжественного молебна.

Начальство собралось в церковь Рождества Пресвятой Богородицы на Невском – там, где в будущем появится Казанский собор.

Состав приглашенных участников вызвал удивление и перешептывания.

Салтыков, Ливен, Кутузов, Багратион, Аракчеев, Тормасов, Малютин, Котлубицкий, Капцевич. В их присутствии не было ничего странного.

Что касается остальных, все только диву давались. Не самые главные генералы русской армии. Почему они здесь?

– Небось на совещание пригласили. Или на суд, – шептались любители почесать языки.

Слух о том, что после открытия памятника в Михайловской замке состоится какое-то необычное военное собрание уже месяц гулял по столице.

Про суд говорили шепотом, со страхом, в узком кругу. Гадали, что ждет заговорщиков. Жалели их. Родня, близкая и дальняя, пыталась хлопотать.

Все получили отказы. Причем в жесткой форме. Даже Михаил Илларионович, просивший за Голенищева-Кутузова.

– Судьбу заговорщиков из числа военных решит генеральский суд, а не я. Ты тоже поучаствуешь. Твою личную просьбу при всем моем уважении удовлетворить не могу. Чем лучше твой семиюродный племянник дочери великого Суворова? – поставил я вопрос ребром.

Суворочка, как ласково назвали Наталью Александровну, была замужем за Николаем Зубовым и стала вдовой. На что и обратил мое внимание будущий фельдмаршал.

– Все имущество Зубова конфисковано, – объяснил я.

Кутузов ахнул. Кус вышел приличным. 10 тысяч душ.

Больше Михаил Илларионович за дальнего родственника не просил.

Я не стал уточнять, что у меня вышел неприятный разговор с Натальей Александровной. Смерть мужа ее не взволновала – жили они плохо, а участие Зубова в заговоре против меня ей показалось вообще чем-то запредельным. Она ругалась, что оставляю ее сына нищим. Сошлись на том, что не трону денежные накопления и все, что осталось от отца и попало в руки мужа из недвижимого имущества.

Компромисс дал свои плоды. Наталья Александровна, как и сын Суворова Аркадий, согласились участвовать в открытии памятника…

Возвращаясь к генералам, чье приглашение на торжество вызвало пересуды.

Леонтий Леонтьевич Беннигсен, генерал-лейтенант. Снова служит после опалы, комиссар по переселению ганноверских колонистов.

Дмитрий Сергеевич Дохтуров, генерал-лейтенант. Летом прошлого года уволен и отдан под суд, но оправдан и в ноябре вновь принят на службу. Шеф Елецкого мушкетерского полка.

Михаил Андреевич Милорадович, серб по происхождению, генерал-майор. Бывший дежурный генерал Суворова. Ныне командир Апшеронского мушкетерского полка.

Пётр Христианович Витгенштейн, генерал-майор, бывший шеф Мариупольского гусарского полка. 1 января уволен в отставку. Возвращен мною в армию.

Пётр Петрович Коновницын, генерал-майор, три года в отставке. Вызван в Петербург по царскому приказу.

Николай Николаевич Раевский, полковник в отставке, уволенный Павлом без объяснения причин. Возвращен мной из деревни на службу с присвоением чина генерал–майора.

И еще десяток малоизвестных офицеров.

Как ни гадали питерские «пикейные жилеты», так и не нашли объяснения, почему эти люди оказались в главном столичном храме. Сошлись на том, что лишь присутствие Милорадовича поддается разумному объяснению.

Откуда им знать, что я собрал цвет будущей армии, победителей Наполеона? У каждого из этих генералов был свой стиль: кто-то славился стратегическим мышлением, кто-то – личной отвагой и умением вести за собой, а кто-то – эффективностью в маневренных действиях. Именно сочетание разных талантов и станет залогом наших будущих триумфов.

– Вечная память! – трижды пропел церковный хор.

Служба закончилась. Все потянулись на выход, пропустив меня с семьей вперед.

Нас ждал Марсово поле. И гвардейские полки. И многочисленные гости, включая дипломатов и иностранных путешественников.

Памятник стоял накрытый большим полотном. Вокруг него ограда: в землю врыли 12 захваченных у французов пушечных стволов с ядрами, связав их цепями. Так визуально подчеркивалась идея: победитель возвышается над своими трофеями.

Митрополит Санкт-Петербургский Гавриил провел обряд освящения.

Покрывало упало.

Раздался троекратный залп. Заиграли полковые оркестры.

У меня дрогнуло сердце – вначале пропустило удар, а потом застучало в такт грохоту барабанов. Глаза повлажнели.

Какая жалость, что не довелось увидеть живого Суворова!

– Коля, ты помнишь генералиссимуса? – спросил я сына, стоявшего рядом и крепко сжимающего мою руку.

– Да, государь! Помню, как вы пришли в нашу комнату вместе. Он встал передо мной на колени и подробно отвечал на все вопросы.

– И что же ты спрашивал?

Николай смущенно потупился.

– Я же тогда был маленьким! Не помню!

Его ответ вызвал у меня добродушный смех.

– Ты и сейчас возрастом не велик, сынок! Пора!

Я вскочил на Фрипона. Телохранитель из лейб-казаков подал мне Николая, и он устроился на передней луке.

Нам предстояло вместе принять парад.

Скосив глаза, я поймал злой взгляд великой княгини Елизаветы. Она явно нервничала. Мое внимание к младшему сыну ее пугало.

Пусть! Воспитательный момент. Авось задумается о продолжении рода.

Мария Федоровна поглядывала на нас с восхищением, не скрывая материнской любви. И одновременно умудрялась быть светской дамой. Она мило ворковала с Суворочкой. Вручила ей подарок – маленькую копию только что открытого памятника.

– На пле-чо!

Я отсалютовал шпагой войскам.

– Ша-гом марш!

Колонны двинулись по заранее намеченному маршруту, взбивая пыль. Первыми шли преображенцы, за ними семеновцы.

Коля радостно захлопал в ладоши.

Он явно изменился в лучшую сторону с удалением Ламсдорфа и возвращением в объятья графини Ливен.

Я терялся в догадках, кого назначить главным воспитателем.

Кутузов, как стратег и дипломат, мог бы научить будущего императора видеть войну как часть большой политики, а не только как строй и дисциплину.

Державин, как государственный муж и поэт, мог бы показать Николаю, что власть – это прежде всего ответственность и служение, и при этом развить вкус к слову и умение формулировать политические идеи.

Сперанский, как реформатор и блестящий администратор, научил бы Николая видеть государство как механизм, где важны и порядок, и законы, и институты. Это могло бы смягчить склонность к волевым решениям.

Проблема в том, что все трое были нужны мне как воздух.

А не пригласить ли мне из Швейцарии Песталоцци? А всех троих обязать давать уроки Николаю?

Церемониальный марш завершился. На Коннетабле меня ждали провинившиеся роты преображенцев и семеновцев, вернувшиеся из Ганновера, а генералов – помещение театра в замке, где будет проходить совещание.

Я спустил сына с коня и поскакал в обход замка. За мной устремилась свита.

На площади спешились. Двинулись пешком вдоль замершего строя, пожирающего меня глазами. Полки ждали царского прощения.

Я разглядывал гвардейцев. Преображенцев с тремя буклями на висках. Семеновцев – с двумя.

Смотрел на их белоснежные, но припыленные после парада панталоны и удивлялся.

Они же из похода. Когда они успели привести их в порядок? Или «парадку» достали из сундуков?

Память услужливо подсказала иную картину, николаевскую – как в Крым прибывали полки, и их командиры не разрешили солдатам снять шинели, несмотря на жару. Им было стыдно за дырявые брюки своих подчиненных – за прореху на прорехе.

– Объявите лейб-гвардии ротам мое удовольствие! – сказал я, выдержав долгую паузу. – Отныне нет полков Его императорского величества и Его Императорского высочества Цесаревича. Я возвращаю вам старые названия – Преображенский полк и Семеновский полк.

– Ура!!!

– Идемте, господа, – позвал я свиту на совещание.

В театре было людно, но не битком. И нервно-волнительно. Рассевшись на стульях, генералы гадали, что им предстоит.

В общих чертах они знали, что будем обсуждать общеармейские дела. Всех предупредили, что я жду самого активного участия в прениях. Что разговор пойдет откровенный, без оглядки на чины.

Насчет «без оглядки» – с этим было трудно. Сама система армейской субординации требовала именно «оглядки». А про царский взрывной характер и говорить нечего.

Я вышел на сцену из-за кулис. Прошел к стоящему на ней креслу.

Все вскочили.

Усевшись, попросил, чтобы все заняли свои места.

– Господа офицеры! Скажу так: от нашей сегодняшней встречи зависит судьба России, – начал я с места в карьер. – Нас ждет период страшных войн. Войн, невиданных по масштабу. Будут задействованы огромные массы войск и ресурсы. Будут многотысячные потери. Вся Европа окажется в войне. Мы к этому не готовы. Никто же не станет спорить, что лучше нам воевать на чужой территории, чем на своей? Боюсь, что в итоге все к этому придет.

Поднялся легкий ропот. За плечами у русской армии полоса сплошных успехов. Мы громили всех – и турков, и шведов, и поляков, и даже французов.

Так считали. Памятник на Марсовом поле это подтверждал. Но у меня в отношении последнего участия русской армии в войне с Директорией было иное мнение.

– Вы можете подумать, что все, что услышите сегодня, это реакция на заговор против императора, – с легкой усмешкой в голосе продолжил я. —. Это не так. Швейцарский и голландский походы показали, что русская армия нуждается в серьезных реформах. Настало новое время, на смену старой линейной тактике пришли иные приемы. Возросла роль артиллерии. Кавалерию начали применять по-другому. Я уже молчу о проблемах со снабжением. С медицинской помощью. С санитарными мерами. Нерешенных вопросов – море. Давайте же его вычерпаем нашими шлемами!

Я обвел взглядом зал и громко стукнул тростью по полу, заставив многих вздрогнуть.

– Считайте, что здесь нет императора. Вообще нет, уехал в отпуск, – мои слова вызвали легкий смех. – Говорим, как на хмельной пирушке, когда развязываются языки. Жестко критикуем. Жестко!!! Но! Ругаешь – предлагай свое. Только чур забыть о форме и буклях с косой. О них будет отдельный разговор. С демонстрацией.

На мгновение мне показалось, что устроил сеанс черной магии и ее разоблачение. Конечно, не трещали сигнальные звонки, а в кулисах не толпились восхищенные работники сцены. Но на напряженных лицах генералов медленно возникало выражение «а сыграйте с нами в эту колоду!»

Первым, решившим «сыграть», оказался Багратион.

– Устав никуда не годиться. К чему все эти ружейные приемы? Служба свелась к успехам в разводах и парадах.

– Молодец, князь! Режь по-живому. И вы, господа, не стесняйтесь. Мы тут решаем, что оставить, а что убрать. И от вас зависит, какой будет наша армия.

Его слова и моя похвала прорвали плотину. Генерал-майоры наперебой выкрикивали:

– Инспектора приезжают, скомандуют «кладсь» – и целые четверть часа проверяют, ровно ли держится всеми ружье.

– Ружья у гвардейцев блестят великолепно, но предназначается для приемов. Как огнестрельное оружие никуда негодно.

– Стоп-стоп, – вмешался я. – Давайте по очереди, без суеты и под запись. Конкретно, что предлагаете?

Довольно быстро пошел конструктивный разговор. И потихоньку полезло такое, что истинному Павлу впору было бы вешаться. Ладно ружья, состав армии оказался трагически изменен в сравнении с прошлым.

В пехоте прошло сокращение за счет наиболее ценных элементов, а именно егерей, число которых уменьшилось на две трети. Трех-батальонные полки переформированы в двух-батальонные с потерей общей огневой мощи. В результате утрачены важнейшие тактические наработки румянцевско-суворовской школы.

Организация конницы подчинилась иноземным образцам. Карабинеры, конно-егеря и легкоконные полки исчезли, а на их место пришли кирасиры по прусскому образцу.

Нарекания вызвала и постановка артиллерии на один уровень с прочими родами войск.

Но тут мнения разделились.

Я дал слово Аракчееву.

– Прежнее использование пушек как средств поддержки пехоты ни на что негодно, – заявил он, смело глядя в глаза генералам. – Расставлять их между батальонами – все равно что размазать. Смотрите, как воюет Бонапарт. Концентрация огневой мощи на конкретном участке. Например, сосредотачивает обстрел на флангах наступающей линии, чтобы заставить центр растянуться.

– Бони артиллерийский офицер. Поэтому так воюет, – выкрикнул Милорадович.

– Что не мешает нам у него поучиться, – отрезал я. – Готов принять любые ваши идеи, но делать из артиллерии средство огневой поддержки пехоты мы больше не будем. Ей по плечу играть самостоятельную роль и поражать прежде всего пехоту, а не подчиняться указаниям полевого командира, который требует контрбатарейной стрельбы. И тут важно научить армию взаимодействию. Что мы и отрабатывали в Гатчине на маневрах. Продолжай, Алексей Андреевич.

– Собственно, предложений два. Первое – разделить артиллерию на пехотную и кавалерийскую. У них совершенно разные задачи и требования к перемещению по полю боя. Второе – разделить пехотную артиллерию на легкую и полевую. Это не считая осадной, она отдельно. Мы откажемся от большого числа разных калибров, оставим только два – шестифунтовые и двенадцатифунтовые. Плюс гаубицы. Поставим такие орудия на облегченные лафеты и снабдим зарядными ящиками. Больше пушки не будут неизменно стоять на одной позиции. Их будут перемещать по полю боя.

– Где вы столько обученных артиллеристов найдете? – раздался трезвый голос Беннигсена.

Он был прав, черт возьми. Удаление Аракчеева из Петербурга в результате интриги привело, в числе прочих, к очень странному результату. Из программы кадетов было исключено артиллерийское дело. Я подозревал происки врагов. Пален не признавался.

– Замечание верное, – признал Аракчеев. – Мы вели переобучение артиллеристов на основе лейб-гвардейского артиллерийского батальона. Это капля в море. Нам нужно кратно увеличить число грамотных артиллеристов.

– Не только, граф, – встрял я. – Общий уровень подготовки обер– и штаб-офицеров оставляет желать лучшего. Большинство не умеет читать карту! Так больше продолжаться не может. Поэтому объявляю прямо сейчас: мы создадим Военную Академию. Вот в этих стенах! Отдаю армии Михайловский замок. Кто возглавит, решайте сами. Но промедлений не потерплю! Никаких иностранных языков, уроков танцев или военной истории. Только прикладные науки – от снабжения до ориентирования на местности. Не меньше полтысячи курсантов должны будут через год выпуститься с расчетом занять пост начальника штаба в своих полках. Да, я введу такую должность.

Зал взорвался удивленными, негодующими и радостными криками. Кто-то не понял, зачем в полках нужны штабы, кто-то посчитал мою щедрость чрезмерной, кто-то здраво оценил перспективы. Пусть здесь собрались сливки армии, но у каждого имелись свои тараканы в голове.

– Что тут думать? – поднялся Багратион. – Никого лучше Михаила Илларионовича не найдем. У него и опыт руководить кадетами, и голова стратега.

Приняли единогласно. Академии быть!

Решили возродить егерскую пехоту в значительном числе – по батальону в каждом полку.

Кавалеристы получили карт-бланш на восстановление легкой конницы – на уланские эскадроны и полки конных егерей. Тормасов резонно отсоветовал сводить уланов в отдельные полки, ибо в плотном строю пикой мог орудовать только первый ряд.

Аракчееву поручили внедрение новой артиллерийской системы.

Потом долго обсуждали новый Устав в свете прозвучавших предложений и критики. Не забыли о кадетах.

И, наконец, дошли до формы.

– Пусть заходят, – махнул я рукой Давыдову.

На сцену вышел десяток солдат.

Зал замер с открытым ртом. Такого генералы точно не ожидали. Проснулся даже проспавший все совещание Салтыков.