Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 216 страниц)

18.

На третий день, на рассвете, в борт стукнула шлюпка. Я вздрогнула, услышав непривычный шум, и хотела поспать ещё, но узнала голос своей служанки и, едва закутавшись в плащ, выскочила на палубу.

– Свежая провизия! – объявил незнакомый голос.

На палубу поднимали сундуки и ящики. А у трапа, прижимая к груди узелок, стояла Груня.

Похоже, её передали на борт как часть груза. Бедняжка была одета в безразмерное ситцевое платье, явно чужое, волосы туго и небрежно стянуты под платком. Лицо – бледное, в царапинах, но целое. А в широко раскрытых глазах читался такой неприкрытый ужас, что у меня ёкнуло сердце.

Заметив меня, она со слезами кинулась ко мне, рухнула на колени, схватила за подол и попыталась его поцеловать. Я вырвала юбку из её рук и подняла, обнимая:

– Груня! Ты? Как? Рассказывай! – Но поймала на себе любопытные взгляды и потянула её к каюте. – Только не здесь! Идём!

Я почти волоком утащила служанку в закуток, отведённый нам со Станиславом, усадила на его пустую кровать, сунула в руки стакан вина, сильно разведённого водой, подождала, пока девушка выпьет и немного перестанет трястись. А потом приступила к допросу:

– Ну, говори! Как всё прошло?

– Ох, княгинюшка, как страшно, как страшно! – шёпотом запричитала Груня, понимая, что нас могут услышать. – Только вас увели, как ворвались людишки страшные, с усами нафабренными, чисто гвардейцы, только в армяках, как местные ходят! Начали кричать не по-русски, у меня аж голова заболела! Всё «дюшессу» какую-то искали! Я в угол забилась и сидела тихо!

Я успокаивающе гладила Груню по руке, потому что бедолагу трясло даже от воспоминаний.

– Потом ещё один пришёл, важный такой, с пузом и совсем на этих нафабренных не похожий. Сказал что-то, как собака гавкнула, и меня увидал! Тут меня схватили и лаять начали, а я и не понимаю ничего! Ревела, ревела, так они меня потащили за собой! В повозку сунули, а потом в подвал! Воды не давали, и крысы там бегали вооот такие!

Груня всплеснула руками, видимо, хотела показать, какого размера были крысы, и чуть не сбила со стола кружку с вином. Я поняла, что, пожалуй, плеснула его многовато для расстроенной девушки, которую, скорее всего, ещё и не кормили. Достала галеты, солёный сыр, пару апельсинов и сунула ей в ладонь:

– Ешь давай и рассказывай!

Пустив одинокую слезинку, Груня зашептала, что ей очень повезло с хозяйкой, но я от её лепета отмахнулась:

– Давай, давай, жуй! И рассказывай!

Размочив галеты в кипячёной воде, которую я ежедневно требовала для себя и для Станислава, служанка жевала их, закусила сыром и продолжила делиться впечатлениями:

– В погребе не знаю, сколько меня продержали. Приносили иногда воды чуток и лепёшки чёрствые, а потом пришёл тот господин, что к вам от сестрицы вашей приходил. Кирилл Петрович. Очень на этих нафабренных ругался, лаял, как они, кулаками махал и увёл меня, да только сарафан мой весь в грязи был, так что он велел меня быстро переодеть и отвезти к вам... Хорошо, что вещички наши собрал! Сказал, что это подарки от её светлости.

– Ну, слава Богу, – выдохнула я с облегчением.

Значит, сестра сдержала слово. Не бросила. Вытащила служанку, вернула сундук. Жаль, весточки не отправила, но перепуганная Груня – тот ещё гонец, могла всё позабыть.

Между тем служанка очухалась и принялась командовать матросами, занёсшими сундук с одеждой, мой забытый саквояж, подаренный ещё графиней Анной Гавриловной, и несколько корзин, вероятно, с подарками.

– Сюда, сюда ставьте! Вoooот так! Ай, добры молодцы!

Подвыпившая Груня раскраснелась и весело командовала усатыми мужиками, забыв про стеснение и свой внешний вид. Матросам, кажется, это даже нравилось, так что они подмигивали и утирали усы с весьма довольным видом.

Закончив размещение багажа, Груня, довольная, снова плюхнулась на постель Станислава и вдруг стукнула себя по лбу:

– Ох, княгинюшка! Господин тот велел вам письмецо передать, а если кто ко мне за пазуху полезет, так сжечь или в море бросить! Вот, сохранила я всё!

С этими словами служанка подала мне тонкий конверт с незнакомыми вензелями и печатью. Голубоватая дорогая бумага с золотым обрезом ещё пахла тонкими горьковатыми духами Леониллы, но герб был чужой. Да и конверт... Мне показалось, или в уголке проглядывает знак с королевской короной? Впрочем, Леонилла достаточно умна, чтобы позаимствовать конверт у королевы эллинов, например... Или у короля!

Я схватила послание и махнула Груне, понимая, что лучше читать без неё:

– Ты ступай, отдохни у себя, потом придёшь, поможешь мне к завтраку переодеться. Там пока провиант грузят, потом воду, да якорь поднимут... Не до нас будет. Отдохни!

Слегка пошатываясь и глупо улыбаясь, Груня ушла в свою каморку и, судя по звуку, мешком упала на сундук, уснув сразу от сытости, лёгкого опьянения и усталости. Я ей даже позавидовала – она уже достигла тихой гавани, в которой всё понятно, за тебя всё решают и о благополучии позаботятся. Просто делай свою работу и не отсвечивай. Мне же руку жёг конверт, а грядущая неизвестность томила душу.

Письмо состояло из двух частей.

В первой сестрица писала красивым светским почерком с завитушками:

– «Дорогая сестра, мне так жаль, что, спасаясь от жестокости и измен мужа, вы вынуждены были бежать под защиту дальних родственников, оставив дом и имущество бесстыдному изменнику!»

Я перечитала строчки раза три и наконец поняла, что именно такое впечатление Леонилла будет создавать у тех, кто придёт задавать вопросы.

– «Я не слушаю злобных наветов и сплетен, – продолжала Леонилла, – у красивых женщин, одарённых свыше талантами и добродетелями, всегда хватает завистников. Молю Бога о наказании клеветников, и да пребудет с вами, моя дорогая сестра, благословение нашей матери и Пречистой Девы!»

Что ж, это тоже поддержка. Отрицать всё, валить вину на князя – а то, что он изменник и мот, знает весь Неаполь. Графиня Шиловская, думаю, поддержит это мнение в обществе, а её слово, как и слово Леониллы, имеет вес.

Из изящного надушенного листочка выпал ещё один. Простая почтовая бумага, из тех листов, что кладут в номера дорогих гостиниц. На этом листе строчки красовались торопливые, без завитков, почти рубленые:

– «Ты поставила нас всех в ужасное положение. Матушка будет в отчаянии. Чтобы выйти из этого с наименьшими потерями, тебе нужно немедля, по прибытии, обратиться к брату Александру и сделать всё, как он скажет. Помни, что он близок с цесаревичем и сумеет подать твою историю в нужном виде».

Вот это уже куда больше походило на сердитую старшую сестру. На умную сердитую старшую сестру. Понимая, что проблемы Мари подставляют всю семью, Леонила всё же даёт добрый совет, не отвергая младшую. При встрече эта высокомерная красавица особой любви к сестре не проявила, зато спастись помогла.

Маленький листок я аккуратно сожгла на свечке вместе с конвертом, а надушенный положила в саквояж к прочим «сокровищам». Пусть у меня будет это маленькое напоминание о том, что Мари в этом мире не одна! И кстати, уже пора идти к Мещерскому. Шум на палубе стих, меня слегка затошнило – значит, корабль двинулся с места.

19.

В лазарете я действовала уже по привычке. Первым делом заставила открыть окно, затем начала менять Станиславу повязку. Но глядя на блестящие багровые края раны, ощутила приступ отчаяния.

Ему ничего не помогало. Ни мои жалкие потуги, ни сомнительное врачевание Семёна Петровича. А надежда, что молодой организм справится с инфекцией, таяла так же быстро, как моя вера в хороший исход.

Я едва не плакала, пока очищала рану. Но внезапно застыла с открытым ртом.

Есть! Есть еще один способ! Надо попробовать. Когда-то в очень раннем детстве я проткнула ногу ржавым гвоздем. Рана воспалилась, а бабуля вылечила ее... крепким раствором соли!

Сердце стукнуло, заставив меня вскочить.

Почему я сразу об этом не вспомнила? Соль – это природный антисептик. Она создаст среду, в которой бактерии не смогут размножаться!

Было смешно и глупо надеяться, что обычная соль поможет после того, как не помогли ни дёготь, ни алкоголь. Станислав нуждался в антибиотиках, а не народных средствах. Но я готова была схватиться и за соломинку, в надежде, что эта соломинка станет чудом, о котором я так усердно молилась последние дни.

– Соли мне! – закричала я. – Быстро! И кипятку!

Матрос, которого я поймала за рукав, посмотрел на меня как на сумасшедшую, но спорить не стал – притащил большой медный чайник, пышущий паром, и грохнул его на рундук у двери. Соль выдал скупо – в холщовом мешочке – и ворчливо сказал:

– Кок целый фунт выделил, пани.

Семён Петрович покачал головой, буркнул что-то про антинаучные бабские глупости и удалился к себе. Понял уже, что спорить бессмысленно – я никуда не уйду и все равно сделаю, что задумала.

Через несколько минут шаги стихли. Остались только мы трое: я, Станислав и этот тяжёлый, сладковатый запах, от которого у меня саднило в горле.

Дальше я действовала на чистом адреналине. Замешать крепкий соляной раствор, остудить, пропитать тряпку, наложить на вскрытую рану и со страхом смотреть, как корчится Станислав от внезапной и резкой боли. Сорвать тряпку – жаль нет пинцета! Наложить следующую – и так раз за разом.

Я не разгибала спины, пока не закончились соль и чистые тряпки. К этому времени края раны немного посветлели, а может мне это только казалось. Может, я принимала желаемое за действительное, но это было лучше, чем признать поражение.

Наложив последнюю повязку, я прижала её ладонью и зафиксировала бинтом. Потом долго сидела, глядя на свою руку, лежащую поверх здоровой руки Станислава, и не могла вспомнить, когда я её туда положила.

Устало вздохнув, я подняла взгляд. И вдруг обнаружила, что Станислав не спит.

Он смотрел на меня. Не в потолок, не сквозь – на меня. Взор был мутным, зрачки расширены, но он глядел именно туда, где сидела я, и, кажется, видел. Его лицо осунулось, стало острее, с резкими тенями под скулами.

– Милая, – выдохнул он. – Марьюшка...

Я вздрогнула, выпрямляясь. Хотела убрать руку, но он вдруг положил ладонь поверх моих пальцев.

– Не плачь... я жив, – его губы раздвинулись в слабой улыбке.

Голос тоже был слабым. Хриплым, сломанным, едва слышным. Мещерский снова бредил. Сверля меня взглядом, он видел что-то своё. Свою Марьюшку. Выражение его лица было таким, будто он вечность бродил в темноте и вдруг увидел свет, который уже не чаял увидеть.

А я вдруг почувствовала, что по щекам и правда катятся слёзы. Быстро вытерла их свободной рукой и прошептала:

– Я... я не плачу.

Станислав не ответил. Его веки дрогнули, поползли вниз, но он с усилием поднял их снова. Его горячие пальцы поверх моих шевельнулись – он словно хотел пожать мою руку, но не было сил.

– Донесение... – пробормотал он едва различимо. – Бенкендорфу... Александру Христофоровичу... не могу...

Дёрнулся, будто собираясь подняться, и я с испугом прижала его за плечи к койке.

– Тише, не надо, – сама переплела наши пальцы, отвлекая его. – Никаких донесений. Спите.

– Должен... – он закашлялся, задышал тяжело, морщась от боли в руке. – Не могу... не успел...

Не зная, что ещё сделать, я стала гладить его по голове свободной рукой, пропуская влажные от испарины волосы сквозь пальцы.

– Успеете, – шептала, как заклинание, а беззвучные слёзы продолжали стекать по щекам и капать ему на рубашку. – Всё успеете. Только не сейчас.

Станислав успокоился, замолчал, но так и продолжал сжимать мою руку здоровой.

И смотрел на меня так странно... Пронзительно. Будто разглядывал необычную диковинку. Или меня – настоящую.

– Другая, – произнёс он внезапно.

Я замерла.

Он влился в меня взглядом. Тот был мутный, зрачки – расширенные, в них отражалось моё побледневшее лицо. А потом пальцы Мещерского сжали моё запястье.

– Кто вы?.. – произнёс он чётко и холодно. – Куда вы её дели?..

В каюте стало очень тихо. Слышался только плеск волн за бортом и его дыхание —частое, рваное.

Я не знала, что отвечать.

Правду? Какую правду?

Что я заняла тело его возлюбленной, пока та умирала от яда? Что я – самозванка, которая носит её лицо, пользуется её памятью, пытается спасти её мужчину? Что я не имею на всё это никакого права?

Он ждал. Его расфокусированный взор метался по моему лицу, цеплялся за глаза, за губы, будто искал доказательство своим подозрениям. Какой-то опознавательный знак.

А я уже не понимала, бредит он или пришёл в себя. Но раскрывать свою тайну не собиралась. Что сделают с самозванкой, рядящейся под княгиню – лучше не думать. Достаточно вспомнить судьбы других самозванцев. Всяких Лжедмитриев, например, княжну Тараканову...

– Я... я здесь, – прошептала на свой страх и риск. – Ваша Марьюшка здесь, и никуда не денется. А остальное... неважно.

Я лгала, но это была ложь во спасение.

Станислав ещё долго всматривался. Наконец его тяжёлые веки сомкнулись, и он провалился в сон – или в забытьё. Пальцы на моём запястье ослабли, но не разжались совсем.

Я сидела не шевелясь, пока не явилась Груня и не принесла мне обед.

Потом я поила Станислава водой с вином, он глотал, не открывая глаз. Клала ему на лоб холодные тряпицы, смачивала виски уксусом, поправляла сбившееся одеяло.

До вечера дважды меняла повязку и чистила рану. И снова мне показалось, будто кожа по краям, ещё недавно багровая, натянутая и блестящая, стала светлее. Да и на ощупь уже не такая горячая.

Боясь спугнуть удачу, я отказалась идти в каюту и осталась с ним на ночь.

А под утро он снова начал метаться.

20.

Сначала тихо, бормоча что-то неразборчивое. Потом громче, резче, дёргая головой по подушке. Его руки шарии по одеялу, срывали повязку, цеплялись за край койки.

– Мари... – звал Станислав с тоскливым звериным воем. – Мари, где ты?..

Я сжала его ладонь, начала поглаживать пальцы, но он не успокоился и всё повторял:

– Темно... ничего не вижу... Мари!

– Я здесь, – сглотнув комок, тихо ответила. – Рядом.

– Не та... – он мотнул головой, и голос его сорвался на хрип. – Не та... другая... где она?..

Я молчала. Что я могла сказать?

Он звал её – ту, прежнюю. Ту, которую любил, ради которой вернулся с того света. Ту, чьё тело я занимала, чью память носила, чью жизнь пыталась прожить.

– Мари... – шептал он, и голос его становился всё тише, всё безнадежнее. – Марьюшка, прости...

Я вновь погладила его пальцы.

– Она простила, – мой голос сорвался.

Не знаю, откуда это взялось. Не знаю, имела ли я право так говорить. Но в тот момент это было единственное, что я могла ему дать.

Он затих. Дыхание выровнялось, лицо разгладилось, пальцы в моей руке обмякли.

Я сидела и смотрела, как за узким окошком сереет небо.

Через час, когда я уже почти засыпала сидя, он снова открыл глаза. Посмотрел на меня – уже осмысленнее, хотя всё ещё с трудом.

– Вы здесь, – это был не вопрос – утверждение.

– Здесь, – я вздохнула.

Станислав помолчал, собираясь с силами. Его кадык дёрнулся.

– Я... не помню, что говорил. Простите, если обидел... – он запнулся, сглотнул. – Я болен, у меня жар. Я ничего не понимаю.

– Я знаю.

– Но... – он с трудом повернул голову, чтобы видеть моё лицо. – Вы здесь. Вы не ушли. Вы... со мной...

Он перевёл взгляд на свою руку, перевязанную свежим бинтом, на таз с грязными тряпками, на моё лицо.

– Этого достаточно, – услышала я и не сразу поняла, что он имеет в виду.

А когда поняла – у меня защипало в носу.

– Спите, – я похлопала его по здоровой руке. – Теперь всё будет хорошо.

– А вы... не уйдёте?

Его пальцы ревниво сжались вокруг моих.

– Нет, – усилием воли я заставила себя улыбнуться. – Никуда не уйду.

– Хорошо...

Он послушно закрыл глаза. Совсем как ребёнок.

Я исполнила обещание, не ушла. Так и сидела, пока не рассвело. Пока небо над морем из серого не превратилось в бледно-золотое.

Слушала, как по палубе двигаются матросы, как скрипят блоки и разносятся команды вахтенных. И с тоской размышляла о том, что нас ждёт.

А пальцы Станислава продолжали сжимать мои. Горячие, нервные, они не ослабили хватки, будто он даже во сне боялся выпустить мою руку.

Не знаю, сколько так просидела, но организм напомнил о себе. Убедившись, что Мещерский крепко спит, на лбу у него свежий компресс, а рядом на табурете – кувшин «вареной» воды, я решилась покинуть лазарет.

Меня шатало, отсиженные ноги плохо слушались, в глаза ударил резкий солнечный свет, когда я вышла на палубу. Зажмурившись, я невольно на кого-то налетела и поспешила извиниться. Меня поддержали за локоть:

– Не волнуйтесь, пани, я не дам вам упасть!

Голос показался знакомым. Я приоткрыла глаза и тут же воскликнула, чувствуя, как изнутри пузырьками шампанского поднимается радость:

– Коршунов! Я так счастлива, что вы живы!

– Вашими молитвами, пани, – щёлкнул каблуками мичман.

Кажется, выглядела и пахла я сейчас чуть лучше зомби, поднятого из гроба небрежным некромантом, но ни один мускул не дрогнул на лице молодого офицера.

– Не стану расспрашивать вас о ваших приключениях, – улыбнулась я, понизив голос, – просто примите мою благодарность!

Молоденький мичман смутился и снова поклонился, но я видела, что ему приятны мои слова.

Он проводил меня до каюты, по дороге коротко рассказав как добрался до корабля с помощью греческих рыбаков, и сдал на руки проснувшейся Груне. Смущённая служанка помогла мне переменить платье, освежить тело и заново расчесать сбившиеся косы.

Пока я укладывала две косы в высокую «корону», Груня сбегала на камбуз, принесла мне обед и сказала, что повар интересуется, что приготовить пану.

Черпая ложкой крупяную похлёбку с солониной, я размышляла над диетой Станислава. Понятно, что ему нужен белок, но мясо на борту только солёное. В его состоянии неразумно нагружать почки и печень, но и одной крупой кормить больного, как до сих пор делал Семён Петрович – не вариант.

– Передай повару, что пану нужна овсяная каша на воде, сдобренная изюмом и медом, а ещё можно омлет с небольшим количеством постного мяса, – тут я вздохнула, понимая, что ничего этого на борту, скорее всего, нет.

Груня убежала, и к тому времени, как я поела, она вернулась с подносом, на котором красовалась мисочка с жидкой кашей, плошка с омлетом и ещё целый кувшин сбитня, горьковатого от пряностей.

– Откуда? – только и сумела я вымолвить.

– Господин повар сказал, что пан Крушинский столько провианта для всех закупил, что он сам из интенданта вытряхнул капитанский запас! Даже пряности нашлись и мёд!

Я оценила. Пряности – тоже естественные антибиотики. Сбитень действительно мог помочь организму Мещерского в борьбе с воспалением.

– Они, оказывается, яйца в муке везут! – шёпотом добавила служанка, млея от восторга. – Так они не бьются, и господам офицерам на завтрак болтунью делают, а когда праздник – всем булки сдобные пекут!

Я радостно схватила поднос и с некоторым опасением направилась в лазарет.

Станислав уже не спал. Беспокойно ёрзал на своей узкой койке, но, увидев меня, замер. Всмотрелся, явно ожидая какой-то реакции, а я… просто отмахнулась от дурных мыслей. Ему лучше, это видно, а значит, наплевать на сантименты – буду ухаживать и кормить, ведь сейчас этот мужчина – единственный буфер между мной и этим жестоким, малоизвестным миром!

Сладкой овсянкой я Станислава, кажется, удивила.

Сама я всё ещё привыкала к особенностям эпохи. Сладкого здесь ели значительно меньше, чем в моё время (ах, как по-старчески звучит это «в моё время»!), а сахар был неоправданно дорог. При этом мёд считался «плебейской сладостью». В «приличных домах» не принято было подавать к чаю медовое варенье, только сваренное на сахарном сиропе.

Между тем Мещерский съел омлет с неким проблеском аппетита, а вот кашу пришлось скармливать ему по ложечке, отвлекая болтовнёй о встрече с Коршуновым, о погоде за бортом и моими шутками о вечерних концертах.

Держался он настороженно. Поглядывал на меня с подозрением, когда думал, что я на него не смотрю. Наверное, помнил свой бред и ждал от меня не то подвоха, не то заявления, что я не его Мари.

Не дождался.

Я давно решила, что буду молчать до последнего. Во-первых, не хочу чтобы меня упекли в дом для умалишённых. А во-вторых, что я без поддержки семьи? Не то время здесь и не то место, чтобы всерьёз кому-то рассказывать о своё попаданстве.

Накормив Станислава до сонного слипания глаз, я поправила ему одеяло, компресс, поставила рядом стакан сбитня и... ушла.

Близилась ночь, я хотела отдохнуть в каюте. Вытянуть ноги, распустить косы, чтобы утром, на «собачьей вахте», явиться в лазарет снова и, собрав все силы, помочь единственному по-настоящему важному для меня человеку пережить кризис.

Вот засело у меня в голове, что четыре утра – самое опасное время для больных и умирающих!