Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 120 (всего у книги 216 страниц)

Глава 15

Я отхлебнул из оловянной кружки глинтвейн и обнаружил, что, пока думал, он остыл.

– Подогрей, – махнул рукой местному холопу со смышленым и подозрительно честным лицом. В будущем персонажи с такими физиями будут торговать поддельным «Наполеоном» и считать русских соседей полными лохами.

Парень отлип от стены, метнулся кабанчиком, подхватил мою кружку, выдернул из камина раскаленную кочергу и сунул ее прямо в жидкость.

Запахло корицей.

Слуга с поклоном вернул мне кружку, а кочергу – в камин.

Я секунду разглядывал нашивки на груди его красного жупана, пытаясь сообразить, что они мне напоминают.

Да это же точь в точь «разговоры» на красноармейской форме времен Гражданской и позже! Убери широченные в предплечьях рукава и поменяй красный цвет его кафтана на хаки, и получится нечто похожее на китель красного командира.

Все новое – хорошо забытое старое!

Даже знаки отличия в моей армии.

Эполеты я категорически отверг – зачем подсказывать вражеским застрельщикам, кого выбивать первым?

Оставил только галуны на рукавах. Чем не нарукавные эмблемы будущего?

Офицерский горжет – да, это примета сегодняшнего времени. У него еще и защитная функция есть. Слабая, но хоть какая. Низ горла может защитить от пули на излете.

Так же и офицерский шарф. Намотанный в несколько слоев он худо-бедно прикрывает нижнюю часть живота. Офицеры верят, что в ряде случаев он может спасти. А маловеры стальную пластину в него вставляют.

– Сейчас у тебя снова остынет, – подсказала Мария Федоровна.

Я торопливо кивнул и сделал глоток.

Хорошо!

– Исчезни! – цыкнул на застывшего рядом холопа.

Наглый полячишка с фальшивой радостью на пройдошестой морде неторопливо вернулся на свое место.

Мысли вернулись к польскому вопросу.

Его можно решить несколькими способами.

Сценарий первый, идиотский. Наобещать ляхам с три короба и ничего не сделать в дальнейшем. Отсроченный большой геморрой в будущем – вот, что из этого выйдет.

Сценарий второй, еще более идиотский. Не только пообещать воссоздание польской государственности, но и прямо сейчас начать раздавать авансы собственным подданным.

Например, провести широкую амнистию повстанцев 1794 года и вернуть им часть имущества.

Объявить принцип: «Польская нация имеет право на собственные законы, язык, религию и политические учреждения».

Создать в Вильно польский университет как центр изучения польского языка, литературы, истории и подготовки чиновников, учителей.

Дать «Акт о веротерпимости польских земель», объявив, что государство не смешивает веру и политическую лояльность. И гарантировав права католической церкви, монастырское и церковное имущество, католическое образование и прочее.

Еще и органы самоуправления создать, вплоть до местного парламента.

Допустить до занятия важных государственных постов в Империи.

Нечто похожее сотворил Александр, правда, не в западных областях, а в Царстве Польском. Конституцию даровал. Еще и армию панам разрешил свою создать.

Все закончилось большой кровью. Даже в Литве и западной Белоруссии, где кроме местных сеймиков шляхта особых преференций не имела.

Сценарий третий, реалистичный. Внушить российским, прусским, и австрийским полякам мысль: польское будущее возможно только под защитой России. Как во времена Петра Великого. И только в новых границах. Возврата к Речи Посполитой в границах 1772 года не будет.

На нашей территории никакой автономии.

Более того, мне и католическая шляхта не нужна внутри своей страны. От нее одни проблемы. Подкупить ее не выйдет: сколько волка не корми, все равно в лес смотрит. Лес этот – лозунг «Польша от моря до моря».

Вот такой парадокс: чтобы обрести в поляках союзника, нужно сперва избавиться от своих националистов.

Как сие провернуть?

Самое простое – отменить крепостное право в западных областях. Лишить шляхту кормовой базы, получить мощнейшую поддержку от большинства населения.

И… не получится.

Вся Русь дворянская на дыбы встанет. Вместо консолидации общества накануне тяжелейших испытаний получу яростную оппозицию внутри страны. С непредсказуемыми последствиями.

Так что нужно искать путь, как проскользнуть между струй. Не рубить с плеча по-павловски, а хитро, осторожно, угождая одним и опрокидывая других.

Как?

Решение вижу только одно. Запрет на владение крестьянами православного вероисповедания лицами, принадлежащими к других конфессиям.

Даже это будет непросто. Ведь удар придется не только по панам. Но и по немцам в разных частях Империи. У того же лютеранина Беннигсена имение в Литве. Вряд ли генерал обрадуется, поимев проблемы с привычными доходами.

Зато как возбудятся, запляшут от радости русские помещики! Не потому, что им обломится передел собственности. Просто потому, что у соседа подгорело.

Я эту концепцию обсуждал перед отъездом в Вюртемберг со Сперанским.

– Да как же это⁈ Только-только с поляками совладали, с Костюшко. Вы его отпустили под честное слово. Восстание новое будет! – испугался он.

– Или начнут паны массово в православие переходить. Чтобы богатства свои сохранить. Или освободят крестьян, переведя на аренду, – предположил я. – А восстанут, не велика беда. Мы эту шляхту к пруссакам сплавим, в Варшаву, а имения приберем в казну. В нашей империи невместно, чтобы католики рабами православный люд считали.

– Государь, прошу, не спешите, – взмолился Михаил Михайлович. – Забурлить может и Малороссия. Умань, Волынь…

– Значит, будем есть слона по частям.

– Совсем недавно мы едва справились с голодом на Белой Руси, – упорствовал Сперанский. – Если помещики освободят крестьян без земли или оставят с маленьким клочком, кто их спасет, когда случится недород?

– А кто сказал, что без земли?

– Указ о вольном хлебопашце, принятый в конце прошлого года, допускает любую форму освобождения.

Я почесал парик. Да, тут явное противоречие. Сам себе подрубил крылья.

А так гордился, что создал первую лазейку для появления свободного поселянина. Никто особо не спешил давать крепостным волю, но важен сам, что такой механизм появился.

– Объявим, что те, кто не пожелает идти в батраки, будут переведены в категорию государственных крестьян и переселены на казенные земли на юге. Как думаешь, сработает? – с надеждой спросил своего кабинет-секретаря.

– Это выход, – согласился Сперанский. – Паны могут испугаться, что останутся вообще без «быдла», что пахать будет некому. И будут искать компромисс. Но в любом случае возникнут проблемы судебные…

– Михал Михалыч, проблем у нас – куда ни кинь, всюду клин. А решать надо. Я не верю, что наш западный форпост в том виде, в котором он есть, не выкинет фортель в самый неподходящий момент.

Сперанский тогда не понял, на что я намекал. Никто бы не понял. Сама мысль, что война может приблизиться вплотную к нашим границам, не укладывалась у русских в голове.

«Кого нам бояться, французов? – думали они. – Так они далеко, за Рейном».

Я оглянулся на жену.

Она с сонным видом любовалась огнем в камине.

– Дорогая, как ты смотришь на то, что вместо Варшавы мы заедем в Пулавы?

Мария Федоровна встрепенулась как боевой конь.

– К этой вертихвостке, Маринке?

Она имела в виду Марию Вюртембергскую, урожденную Чарторыйскую, жену своего брата Людвига. После того как он отказался воевать с русскими в 1792 году, последовал развод. Инициатором выступила Маринка. Понятно, что Мария Федоровна ее на дух не переносила.

– Нет, дорогая, не к твоей бывшей невестке, а к молодому князю Адаму.

Жена удивленно на меня вытаращилась.

– Он же при дворе сардинского короля!

– Уже нет. Я назначил ему встречу. Он предложил свой дворец в Пулавах.

– Если ты уже все решил, зачем спрашивать? – надула губы жена.

Но ненадолго. Любопытство победило. В ее голове не укладывалось, что у меня могут быть какие-то дела с человеком, забравшимся в постель к нашей невестке.

– Он будет не один, – загадочно сообщил я.

– А кто еще?

– Увидишь.

В Пулавах, роскошной поместье с великолепным английским парком, помимо представителей клана Чарторыйских собрались главы не менее знатных магнатских семей – Потоцких, Браницких, Ржевусских и еще несколько менее влиятельных.

Сборище никак не афишировали, все делалось в глубокой тайне. Вроде как случайно встретились, так совпало.

Радзивиллы, Понятовские, Самбушко, Олизары на данный момент пророссийский курс не поддерживали, поэтому их не звали. Часть борцов за независимости носилась с идеей всепольского восстания. Другая – с восстановлением королевства через предложение короны прусскому королю. Он, понятно, отмахивался, наивно полагая, что немецкий порядок рано или поздно панов образумит.

Впрочем, все очень условно. В рамках одного клана хватало сторонников разной ориентации – и патриотической, и прорусской, и пропрусской. В Пулавы приехали те, кто разочаровался во Франции и кому прусский чиновник надоел хуже горькой редьки.

Идея этой встречи исходила от Цесаревича Александра. Он продолжал поддерживать отношения с Адамом Чарторыйским.

Шустрый поляк прислал моему сыну дерзкий проект – восстановление польской государственности с помощью России.

Начать с автономии в Литве, посеяв в польском обществе зерна надежды, что освобождение придет с востока, а не запада.

А когда польский флаг снова взовьется над Варшавой, можно выбрать на королевский трон русского цесаревича. Рано или поздно Александр взойдет на русский трон, и эта комбинация приведет к личной унии между возрожденной Польшей и Российской Империей.

– Ах какой ты молодец, юный Чарторыйский! – посмеивался я, выслушивая этот бред. – Давайте перекроим карту Европы, и все для того, чтобы Польша возродилась в границах 1772 года.

– Она останется в составе России, – гордо возразил князь. – А на континенте – всего пять государств. Россия, Англия, Австрия, Франция и Пруссия.

Адам-Ежи, смуглый, кареглазый, красавец каких поискать, мог вскружить голову кому угодно, но только не мне. Его либеральные мечты так и останутся мечтами.

– Ну и зачем мне такое счастье? Особенно Великая Польша? – уже веселился я, ухохатываясь в душе: вот они – корни психологии гиен Европы, как окрестил поляков Черчилль.

Самое забавное, что они с легкостью пожертвовали Италией, где так любили отдыхать. Меня так и тянуло за язык спросить, куда они собрались определить папу римского.

– Вам же, сир, нужны союзники, – осторожно прошамкал старик Потоцкий, отчим де Витта.

– Союзники – для чего? Напасть на Пруссию, чтобы Варшава стала польской?

– А договориться? Компенсировать ее потерю Южной Пруссии за счёт земель германских княжеств?

– То есть согласия герцогства Мекленбург-Шверин, к примеру, спрашивать не нужно?

Поляки закатили глаза. Кого интересует мнение мекленбуржцев?

– Ваше Величество! Вы же согласились с нами встретиться, – упорствовал Адам. – Если из Петербурга нам перестанут говорить: «Сначала забудьте, что вы поляки, а потом будем договариваться»; если нам с чистой душой скажут: «Вы можете быть поляками и при этом быть нашими союзниками», тогда вы обретете наши сердца.

– Все так думают? – я обвел взглядом собрание.

Большинство было за проект Адама. Лишь Потоцкий выглядел неуверенно, да оно и понятно: с такой женой, как мать де Витта семейные дела превыше общественных.

– Вот что я вам скажу, панове. Про Литву забудьте, – отчеканил я. – Никакой автономии не будет.

Общий горестный вздох.

Князь Адам, молодой политический мечтатель, хотел несбыточного и заразил им своих сподвижников – чтобы Россия перестала выглядеть как ещё один завоеватель и начала позиционировать себя как покровитель восстановления польской государственности.

Безусловно, за его наивным идеализмом, как это часто случалось в истории, скрывалось здоровое зерно, эффект Кассандры. Если великая и мощная Россия не свернет со своего пути, Польша ее возненавидит.

Оно мне надо – думать о Польше? Что России до ее ненависти?

Это с одной стороны. А с другой – ляхи это такая заноза, что как ни крути, а их дела надо как-то решать.

Вон, князь Адам затрясся, словно ему шершня в штаны сунули.

– Государь… – воскликнул он по-русски, но был остановлен властным взмахом моей руки.

– Дозволяю открыть в Вильно центр польской культуры. Под его вывеской можете разрабатывать проект будущей Польши без определения границ. Систему органов государственной власти, состав правительства, будущие преобразования. Своих крестьян освободить не хотите? – с невинным видом поинтересовался я.

Мой вопрос вызвал такое омерзение на лицах панов, словно позволил себе пукнуть в приличном обществе.

– Не хотите, как хотите, – тут же поправился я. – А с диссидентским вопросом как быть?

Магнаты скривились, словно лимон раскусили, и заверили меня, что будут работать над этим вопросом.

– Различие христианских исповеданий не должно влиять на гражданские и политические права людей, – пафосно провозгласил Чарторыйский.

О, вы это польским евреям расскажите, которых повстанцы каждый раз, когда восстанут, будут вешать в товарном количестве. А, они не христиане? Ну тогда униатам, которых держите за скотину.

Тема религиозной веротерпимости в бывшем польском королевстве – еще один камень преткновения, помимо границ. Гонения на лиц некатолических конфессий дали России, Австрии и Пруссии повод вмешиваться во внутренние польские дела, и в итоге все закончилось разделами.

Собравшиеся магнаты об этом хорошо знали. А также о том, католическое духовенство влияло на мелкую и среднюю шляхту, и из этой среды выходили самые непримиримые.

Если я допущу, из нее же Наполеон в будущем наберет в Великую армию наиболее отмороженных – зверей в человеческом обличье. Судьба их будет незавидной, но бед они натворить успеют немало.

Именно этого я и хочу избежать. Именно по этой причине сижу здесь и слушаю завиральные идеи. Ты, мол, отдай нам свой волей Литву, дай на ноги встать. А время пройдет, мы и до Киева доберемся.

Об этом пока ни слова, но ведь плавали, знаем, где пределы алчности поляков.

На Правобережье, к счастью, ситуация иная. Жесткая интеграция безземельного и мелкопоместного польского дворянства в российскую административную и военную систему дала свои плоды. Для него «польское дело» превратилось скорее в абстрактную идею, чем в стимул для борьбы.

То же самое я уготовил краю, который сейчас называют Литвой, а в будущем – Беларусь. Когда каждый крестьянин будет знать, кому обязан своей свободой, шляхте останется один выбор – или смириться, или проваливать ко всем чертям. В Великую Польшу, например, которую не заберу ни за какие коврижки. И детях заповедую не трогать это осиное гнездо.

Ненавидеть меня будут люто, и стан врагов своих я пополню свежими силами. Но никто больше не заставит тысячи православных «литвинов» сражаться за чужие интересы.

Адам-Каземир, отец молодого Чарторыйского и хозяин имения, откашлялся, привлекая внимание помрачневших соратников.

– Панове! Вы главного не услышали. Его Императорское Величество не сказало нет в отношении возрождения польского королевства.

Все посмотрели на меня.

Я прикрыл глаза и снова открыл.

Чарторыйский-старший победно и со значением провозгласил:

– Великую милость, государь, вы нам отказали.

Наконец-то до магнатов дошло оставшееся за скобками.

Зачем, спрашивается, я дозволяю создать центр для националистов, если не вижу перспективы для польского королевства?

Мудрый Адам-Каземир раньше всех сообразил, что русский царь не может открыто говорить о планах отобрать у Пруссии Великую Польшу. Или Краков у австрийцев. Такие вещи вслух не произносят.

Сложность заключалась в том, что в Берлине тоже не дураки сидят. Как прослышат про заигрывания русских с поляками, сделают выводы. А мне нужен их нейтралитет, когда на Австрию полезу. И не откажусь от военной помощи, когда схлестнемся с Бонапартом.

Как разрулить эту сложную ситуацию, я не понимал. Ничего толкового в голову не лезло.

Выход подсказала, как ни странно, Мария Федоровна. Довольно неожиданный.

Когда рассказал ей со смехом о планах Чарторыйского сделать из цесаревича польского короля, натолкнулся на ее странный задумчивый взгляд.

– Что? – напрягся я.

– Ты не слышал, чем закончился Сашин визит в Берлин в прошлом году?

–?

В глазах жены заплясали чертики.

– Да говори же!

– Луиза прусская влюбилась в него как кошка!

Хорошо, что я лежал в постели, а не сидел на стуле. Мог бы и сверзиться.

– А он?

– Саша был очарован, но не более.

– Наш ловелас? – усомнился я.

– Нарышкина, – подсказала жена. – При всем темпераменте ему пока ее хватает. Он даже двери в свою опочивальню в Потсдамском дворце закрывал на два замка, опасаясь подвергнуться искушению.

– Лучше бы его в Лизину постель тянуло, – раздраженно буркнул я. – Зачем ты мне все это говоришь?

Мария Федоровна лукаво улыбнулась:

– В Государственных делах Фридрих послушен своей супруге, несмотря на разницу в возрасте. А она восторженная дурочка.

– Хочешь сказать, я могу через Сашу влиять на нее, и она все сделает, что нам нужно?

– Когда тебе 25 и сердце переполняет первая любовь, разум уступает перед эмоциями.

Я принялся вспоминать, что мне известно о Луизе, жене Фридриха.

Все, что говорила Мария Федоровна, не соответствовало образу Прусской Мадонны. Именно такой вошла Луиза в историю Германии. Ее боготворили.

Луиза ведет армию в бою против Наполеона. Королева лично вымаливает у «корсиканского чудовища» спасение для родины. Она жертвует собой за свой народ, она мученица и все такое.

Похоже, я имел дело с очередной исторической мистификацией. С продуктом пропаганды 2-го Рейха. Легенда оказалась не столь безупречна, как ее рисовали.

А что если…

Проект Чарторыйского и рассказ жены соединились в одну безумную идею.

Нет-нет, это невозможно. Саша и Луиза, у обоих есть живые супруги. И кроме того у Фридриха есть наследник, совсем еще дитя…

Да, но факт остается фактом: это Луиза толкнула Пруссию в войну против Бони. В войну, которая была проиграна всего за четыре дня. И которая так встряхнула закостеневшую Пруссию, что из нее в итоге родилась германская империя.

Тут есть над чем подумать.

– Если все так, как ты говоришь, отправлю-ка я Сашу снова в Берлин. Посмотрим, на что способен «политический флирт», – я рассмеялся над своей шуткой, в которой была лишь доля шутки.

Глава 16

Цесаревич Александр отправился в Берлин через месяц после Рождественских праздников и провел там полгода. Очень весело, если верить сообщениям нашего резидента.

И плодотворно!

События в Европе понеслись вскачь летом, и позиция Берлина оказалась важна, как никогда. И благодаря Саше она полностью отвечала нашим внешнеполитическим интересам.

Кран сорвало в мае.

Как я и предсказывал, англичане Мальту не отдали, как и колонию Пондишери в Индии. Бони закусился, и все закончилось объявлением войны.

Первой пострадала… Пруссия.

Ее попросили на выход из Ганновера. И Берлин прислушался к просьбе-ультиматуму Парижа.

13000 «вежливых людей» генерала Мортье вошли в курфюршество, не успевшее оправиться после нашего вторжения, все с той же целью, что и я, – наказать короля Георга. Финансовых выгод французы не получили. Зато снова перекрыли дорогу английским товарам вглубь Европы.

– Любезнейший друг! – спрашивал мне Бони через переписку. – Не изыщешь ли ты возможность отрезать британцев от Балтики? Пока я собираюсь с силами для вторжения на острова, было бы неплохо устроить Континентальную блокаду.

Он знал, что мне это по силам. Северная лига никуда не делась. Более того, мы укрепили оборону Зунда, подтолкнув шведов установить крепкие батареи на своем берегу напротив датского Кронборгского замка. Оборона Копенгагена была обеспечена, и англичанам пришлось позабыть о «дипломатии линкоров». Теперь перед нами заискивали.

– Английским военным кораблям ходу в Балтику нет, – отвечал я первому консулу. – Что касается торговых, то пока я не могу отказаться от экспорта своей продукции.

– А как же Мальта?

– Конфуз с Мальтой я как-нибудь проглочу. У нас слишком все плохо с бюджетом, и мне нечем возмещать потерю таможенных пошлин.

Я здорово привирал, но Наполеон пока был не в том положении, чтобы диктовать мне условия.

1802 год мы закрыли с блестящими результатами. До конца дефицит не закрыли, но такая задача и не ставилась. Проблему с нехваткой живых денег решили через продажу активов и использование новых финансовых инструментов. Начался обмен ассигнаций на облигации. Получили новую отсрочку от голландцев и были близки к заключению рамочного соглашения о реструктуризации внешнего долга. Таможенные поступления выросли в полтора раза – спасибо новому торговому договору с англичанами и порто-франко в Одессе.

У нас даже промышленность оживилась. Выросло число частных мануфактур, а на казенных заводах энергично шла модернизация.

«Махина», как прозвали одну из первых паровых машин, поставленную в Кронштадте при Екатерине, никого уже не удивляла. Импортные машины работали на Монетном дворе, на уральских шахтах, на Березовском золотом прииске.

Мануфактур-коллегия ввела специальные премии за механизацию производства и объявила, по моему совету, конкурс на создание отечественной паровой установки.

Другая премия полагалась тем из русских металлургов, кто внедрит на заводе пудлингование и освоит технологию коксования угля. Нам нужно было срочно догонять конкурентов. Мы трагически отставали от промышленной революции, и не за горами был тот день, когда мы потеряем первое место в мире в производстве чугуна.

Были возобновлены работы по освоению Криворожского железнорудного бассейна.

Еще при Потемкине там были обнаружены залежи железной и медной руды, каменного угля, каолина и графита. Планировалось возведение чугунолитейного завода при слиянии рек Ингульца и Саксагани, но дело заглохло.

С приездом переселенцев из Ганновера нам удалось запустить этот проект. Причем ставка делалась именно на новейшие металлургические технологии. Нужные специалисты проходили практику в Англии.

Главным достижением 1802 года я считал отмену добавочного налога на государственных крестьян. Их число постепенно росло, и мне хотелось, чтобы эта категория сельских поселенцев чувствовала себя комфортней всех прочих.

1803-й грозил стать еще более впечатляющим.

Во-первых, у нас начала расти золотодобыча. Сибирь засуетилась, забурлила. Старатели шерстили тайгу и несли самородки казенным скупщикам.

Во-вторых, продажа убыточных казенных предприятий дала ожидаемый эффект в виде роста налоговых поступлений.

В-третьих, значительно возрос экспорт волынского и подольского зерна через Одессу и поволжского – через Таганрог.

Особую ставку я делал на доходы от реэкспорта. Кому война, а кому мать родна. Через наши балтийские порты английские товары пошли в Европу.

А датчане получили косточку в виде монопольного права на вывоз продукции из ост-индских колоний. Ткани, пряности, селитра, индиго, ценные породы дерева – они как сыр в масле катались. Под их флагом англичане вывозили даже серебро.

Еще бы придумать, чем купить верность шведов! Они пока меньше всех оказались в выигрыше, и меня это беспокоило.

– Генерал Бонапарт пытается нанести вред английской торговле, вводя нас в убыток. Зачем чесать пяткой за ухом? – шутливо спросил я французского посла. – Англию от поражения отделяет всего лишь тридцать верст и хорошая погода.

Я намекал на слова Наполеона «дайте мне три туманных дня, и с Лондоном будет покончено». Он восстановил Булонский лагерь, и подготовка транспортов шла полным ходом.

Мы активно помогали поставками леса. И не только.

– Первый консул может быть полностью уверенным во мне, я выполню все наши договоренности. Так и передайте в Париж, – посол услышал от меня то, о чем так мечтал. – Что же касается ударов по торговле, то, боюсь, это иллюзия. Англичане обивают мой порог и предлагают любые деньги за нашу армию. За стотысячный корпус – 12 миллионов. Так что с казной у них полный порядок. Их скорость, с коей они поправили свой бюджет, впечатляет. Весь мир грабят, наглецы, – Индию, Китай.

– И что же вы ответили? – с тревогой спросил француз.

– Что их щедрость не знает границ и что они меня с кем-то спутали. Я не торгую солдатами, как какой-нибудь гессенский герцог. И не забыл ни про Мальту, ни про заговор. Могу предположить, что деньги достанутся австрийцам.

– Не Пруссии?

– Берлин твердо привержен политике нейтралитета, – заверил я посла и ни капли не приукрасил.

Спасибо Саше!

Не знаю, каких усилий ему стоило уговорить пруссаков проглотить ганноверскую пилюлю. Но он справился.

И заслужил награду.

А вместо этого разыгралась трагедия.

Его долгое отсутствие в Петербурге возымело печальный результат. Елизавета Алексеевна забеременела и, понятно, не от наследника.

Это был стыд и срам. Когда родится ребенок, все поймут, что он не Сашин.

Он был готов признать его своим, выставить себя посмешищем.

Состоялась жуткая семейная сцена.

Я рвал и метал, требовал развода. Церковь была на моей стороне.

– Это скандал! – рыдал Саша.

– Ты дурак? Еще больший скандал будет, если родится мальчик. Что тогда? Как объяснимся, если ты физически отсутствовал в столице? Будущий наследник от конногвардейца Охотникова, любовника твоей ненаглядной Lise, – таких хочешь разговоров? Пусть она катится к черту из России в свой Баден! Вместе со своим кавалером!

– Я вызову его на дуэль! – бесновался багровый от гнева Константин.

Мария Федоровна ломала руки и взывала о милости.

Ей было очень тяжело. Мы на днях получили страшное известие. Наша самая красивая, живая, умная дочь Елена, герцогиня мекленбург-шверинская, умерла от чахотки.

Это известие подкосило жену, а тут еще новая семейная драма.

– Никого вызывать на дуэль ты, Костя, не будешь. Не по чину великому князю и цесаревичу драться с мелким дворянчиком, – зарычал я. – Тишина в доме! Как сказал, так и будет. Прения закрыты! Живем не в Европе, а по русскому укладу. Слово отца – закон. Развод – и точка!

– Царь мой… – возрыдала жена, не зная, чью сторону принять.

– И заканчивай свои шашни с Нарышкиной! – продолжал я наседать на Александра. – Слышал, она тоже в тягости.

– Можно подумать, вы, отец, образец нравственности! – взвился Александр. – А у самого дочка Марфа от Мусиной…

– Молчи! – топнул я ногой. – Девочка днями умерла!

Александр побледнел, закрыл лицо руками.

Сквозь сжатые пальцы выдавил:

– Даже если мальчик… Нашей семье не привыкать терпеть злословье.

– Что ты сказал? – севшим голосом переспросил я. – Повтори!

– Что слышали! – треснула маска сфинкса на Александре, и он позволил себе поддаться эмоциям. Намекнул на сомнительное происхождение Павла.

– Пошел вон!

Мне вся эта сцена далась нелегко. Особенно изображать вспышки гнева.

Если по чесноку, все сам и подстроил.

Конечно, я не загонял дурочка Охотникова в Лизину постель. Но мог остановить, когда мне доложили, что он вступил в тайную переписку с цесаревной.

Решил ее проверить.

Невестка проверку не прошла.

«Не беспокойся, часовой меня не видел, однако я поломал цветы под твоим окном», – такую записку перехватили мои соглядатаи.

Потом лекари принесли известие о беременности.

По моему мнению, Лиза попутала все берега.

Не знаю, о чем она думала? Может, изводила себя ревностью, представляя, что муж развлекается в Потсдаме с королевой Луизой. А может, возобладала природа, захотелось ей сладенького.

Мне – по барабану. Не нужна России еще одна баба, слабая на передок! Сказал «в Баден», значит, в Баден.

Баден?

Мысли завертелись, как смазанные колесики, моментально перескочив на европейские дела.

Черт побери, под Баденом, в Эттенхайме, всего в 10 верстах от французской границы, проживал герцог Энгиенский. Он скоро станет жертвой коварной интриги Талейрана. Молодого Бурбона похитят, вывезут во Францию и расстреляют.

«Это хуже, чем преступление, это ошибка», – скажут потом об этой казни.

Наглость и жестокосердие Наполеона – ему придется все взять на себя – взорвет Европу и подтолкнет Австрию к войне с кровожадным Бонапартом. Чему я буду только рад.

Спасать или не спасать герцога – вот где собака зарыта.

Невинный молодой человек, его мне было искренне жаль. И репутации Наполеона, как ни странно.

Почему-то мне не хотелось, чтобы он обагрил руки этим бессмысленным преступлением. Оно запятнает его честь, что усложнит наш союз. Одно дело – сотрудничать с удачей в лице прославленного генерала, и совсем другое – с палачом.

Зачем он только поддался провокации Талейрана? Тот стремился пролить реку крови между Наполеоном и будущими Бурбонами, чтобы обезопасить себя лично? Очень сложная комбинация с неясными мотивами.

Не понимая, как поступить, вызвал к себе Ростопчина и Барклая де Толли. Последний уже создал при военном министерстве Особенную канцелярию и, выполняя функции генерал-квартирмейстера Западной армии, держал в своих руках все нити разведки.

– Я не имею данных, что герцог Энгиенский как-то замешан в роялистском заговоре в Париже, который раскрыл де Витт. Ему это очень помогло продвинуться по службе. Он теперь в ведомстве генерала Бертье, отвечает за польское направление в Генеральном Штабе, – отчитался Барклай де Толли.

– Насчет заговора. Его цель состояла в убийстве первого консула, – дополнил Ростопчин. – Странная история. Деньги английские, исполнители из шуанов и эмигрантов, и каким-то боком сюда пристегнули генерала Моро. Всех схватили, но положение остается тревожным. В Париже на улицах стоят войска и пушки. Моро скоро вышлют из страны.

– Наполеон убрал конкурента. А заговор… Представьте, что мы имеем дело со страшной провокацией Талейрана, – предположил я. – Что это он все организовал. Что он, как Пален, крутит, нагоняет жути и тем укрепляет свое положение. Еще ничто не закончилось.

– Если догадка Ваше Величества верна, то логично предположить: эта история в интересах англичан. Но нужна финальная точка.

– Я же говорю: из герцога Энгиенского готовят жертвенного агнца, – теперь в моей голове картина сложилась.– Де Бонней участвовала?

– Да.

– Ее арестовали?

– Нет, она мне свободно пишет, – признался Ростопчин.

– И где она сейчас?

– В Лондоне.

– Проклятье! Вот уверен: она готовит для Талейрана фальшивку, чтобы обрушить гнев Наполеона на герцога.

– Как-то все сложно, – усомнился кабинет-министр.

– Напротив, – не согласился Барклай. – Очень разумное предположение. У англичан нет войск на континенте. Не сумев устранить Наполеона руками роялистов, они ищут возможность втравить кого-нибудь еще в войну с Францией.

– Можно вывезти герцога из Бадена, – выдвинул идею Ростопчин. – И вся интрига разрушится.

– Или предоставить событиям течь своим чередом, – хладнокровно предложил Барклай. – Это нам на руку. Я заканчиваю развертывание магазинов на пути следования войск к Галиции.