Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 216 страниц)

9.

– Груня, – задала я последний вопрос, чтобы подтвердить подозрения, – а сколько лет баронессе?

– То доподлинно мне неведомо, но поговаривали, замуж она вышла молоденькой, овдовела недавно, а в браке года четыре прожила. Выходит ваших лет она, княгинюшка.

Что ж, пора мне с ней познакомиться лично. Посмотрим, как она отреагирует на внезапное восстание из мертвых княгини Марии.

Мои мысли прервал лакей. Заглянул из соседней комнаты отчитаться. Чиччола, мол, все собрала и ушла к управляющему, получать, что ей причиталось.

– Вазу пусть вычут! – мрачно бросила я вслед слуге. – И ковер!

Кто знает, что в той воде было.

А сама поднялась и и осторожно заглянула в спальню.

Запах роз выветривался плохо. Висел в воздухе, словно туман. Мокрый ковер уже скрутили и вынесли, но на паркете белело пятно – жидкость успела впитаться.

– Груня! – позвала я, – вели пол вымыть... Щелоком! И окна до ночи не закрывать!

– Так простудитесь же, княгинюшка...

– А я в будуаре посижу. Ничего со мной не станет.

Служанка присела в книксене, забрала пустую посуду и убежала. Вместо нее явилась Проня – молодая совсем девушка, которую я видела вчера. На вскидку ей лет пятнадцать, белобрысая, краснощекая. Похоже, ее “подняли” до покоев из кухонных работниц.

– Я, барыня, с вами побуду, – прогундосила она, шмыгая носом. – Грушка побежала ковер у Прокопа Федоровича забирать, да за щелоком, вас велела не оставлять и если что надобно будет – подавать!

Я только головой покачала: до горничной ей еще далеко.

– Ну сиди тут, в уголочке, – указала на банкетку под окном. – Только тихо сиди, не мешай! И носом не шмыгай. На вот, высморкайся.

Пронька кинула на меня испуганным взглядом, но протянутый платок все же взяла. Потом устроилась на банкетке, вынула из кармана передника спицы и нитки и принялась вязать что-то вроде длинного носка.

А я начала разрабатывать план “Барбаросса”. И первым делом сказала вернувшейся Груне подать почтовую шкатулку. На что та удивленно всплеснула руками:

– Так она ж у Фредерики на сохранении была, а теперь у Чиччолы! Ключи-то от ваших шкафчиков все у нее!

Пришлось послать лакея к управляющему с приказом немедленно отыскать ключи, а если их нет, вскрыть бюро покойной Фредерики и доставить шкатулку мне. Синьора Чиччола, слава богу, уже покинула особняк, так что препятствий не возникло.

Но подозрения у меня зародились. Где это видано, чтобы прислуга увольнялась с ключами? Замки в этом времени дорогие, штучные, отмычку не подберешь просто так. А вот родным ключиком какой-нибудь ларец с драгоценностями открыть – много ума не надо. Порядки дома эта чопорная дамочка знает, накинет чепец попышнее да и... Ладно, украшения тоже надо будет посмотреть и перепрятать. А пока – информация. Это важнее!

Вскоре два лакея, пыхтя, внесли в будуар тяжелый ларец из красного дерева с бронзовыми инкрустациями. Поставили на стол передо мной, почтительно поклонились и удалились.

Я провела рукой по прохладной, отполированной до зеркального блеска крышке. Вот он, личный архив княгини Марии Барятинской. Возможно, ключ к ее жизни... и к ее смерти.

Внутри царил идеальный, почти музейный порядок. Письма, сложенные стопками и перевязанные шелковыми ленточками по цвету: голубые – от родни, лиловые – от подруг, золотые – светская переписка. Лежали отдельно визитные карточки с тиснением, несколько траурных конвертов с черной каймой и... один, совсем особенный, с вензелем под императорской короной.

Это была настоящая реликвия из прошлого: конверт из плотной, кремовой бумаги, сломанная сургучная печать с двуглавым орлом и малой короной. Аккуратный, изящный почерк: «Ея Светлости Княгине Марии Ивановне Барятинской».

Вынув письмо дрожащими пальцами, я прочла несколько строк, полных милостивого, хотя и несколько формального, участия. Императрица Александра Федоровна выражала сожаление о болезни своей бывшей фрейлины и надеялась на скорое выздоровление «дабы вновь украшать Собою Двор». Письмо было датировано августом прошлого года. Значит, отъезд в Италию был одобрен на высочайшем уровне. Иначе и быть не могло, даже дворяне могли выехать за границу только по специальному разрешению. А уж фрейлина императрицы, знающая немало личных секретов...

Меня охватило странное чувство. Я словно прикоснулась к живой истории, к учебнику, внезапно ожившему и обратившемуся ко мне лично.

Отложив письмо императрицы, приступила к остальным. Открывала по одному и просматривала, затем аккуратно возвращала на место.

Тетушки беспокоились о здоровье, советовали «съездить к святым местам и беспрестанно молиться», кузины делились пикантными сплетнями из московского света, старшая сестра Леонила, ждавшая очередного ребенка, с материнской строгостью выспрашивала о лечении и корила за редкие весточки.

Было несколько писем от матери – княгини Березиной, коротких и суховатых, полных советов и наставлений. Письма от подруг были другими – легкомысленными, полными восторгов от парижских туалетов, восхищения итальянскими видами (которые они видели лишь на гравюрах) и намеков на неких таинственных кавалеров.

Но ни в одном, ни в едином письме не было ни слова о болезни, о ядах, о страхах. Ни тени того кошмара, в котором, судя по всему, жила настоящая Мария. Похоже, она тщательно скрывала это от всех, создавая идеальную картинку счастливой молодой женщины в роскошном замужестве.

Я уже развязывала следующую пачку – письма от каких-то светских львиц, чьи имена ничего мне не говорили, – как вдруг с улицы донеслись резкие звуки: скрип колес, стук копыт по мокрому камню, фырканье лошадей, приглушенные голоса.

Сердце взволнованно дрогнуло и забилось. Я отложила письмо, полное пустых любезностей, и медленно поднялась.

– Проня, – голос прозвучал тихо, но четко. Я сама удивилась его спокойствию. – Глянь-ка, кого там нелегкая принесла?

10.

Девушка с неохотой отложила вязание и, шумно шмыгнув носом (платок, видимо, благополучно забылся), протопала к окну. Там встала на цыпочки, заслонив ладонью глаза от скупого зимнего света.

– Так это ж... – пробасила в нос, – баронессина карета! Отчего так рано изволили пожаловать?

Я сбросила шаль и, подойдя к окну, мягко отодвинула Проню в сторону. Сама прислонилась лбом к прохладному стеклу.

Но вместо загадочной баронессы первым из кареты вышел... князь Михаил.

– Батюшки-свять! – вырвалось у Прони, и она тут же смущенно прикрыла рот ладонью. – Да это ж барин наш... из кареты изволит выходить!

Помяни черта – а он тут как тут. Значит, я оказалась права. А жаль, все же в глубине души тлела надежда, что мои подозрения насчет князя несправедливы. Но только что уголек этой надежды погас окончательно.

А он хорош. Что уж правду скрывать. Высокий, статный, в идеально подогнанном по фигуре темном сюртуке. Настоящий светский лев.

Князь даже не огляделся, не потянулся – его движения были резкими, почти порывистым, как у встревоженного человека. Что-то бросив через плечо кучеру, он тут же развернулся назад, к дверце.

И тогда появилась она. Сначала – лишь изящная рука в изумрудной лайковой перчатке, опустившаяся в его ожидающую ладонь. Доверчиво и привычно. Словно это было обыденным ритуалом, отточенным до автоматизма. Затем – бархатный полусапожок, и наконец – вся она, баронесса фон Шталлер, выпорхнувшая на мостовую будто маленькая яркая птичка.

Эффектная молодая брюнетка. Тоненькая и хрупкая, как фарфоровая статуэтка.

Даже с такого расстояния и сквозь неровные стекла я разглядела, что они с князем составляют поразительную, отвратительно прекрасную пару. Он – высокий, холеный красавец с гордым профилем. Она – хрупкое создание с алебастровой кожей, закутанное в роскошное боа из темного меха. Два изумруда – ее огромные глаза – смеясь, смотрели на него, а он, наклонив голову, что-то говорил ей, и в уголке его рта играла та самая снисходительная улыбка, которую я видела утром.

Они постояли так секунду, дольше, чем того требовала светская любезность. Ее рука все еще лежала на его руке. Затем он предложил ей локоть, и они направились к дверям, две темные, элегантные фигуры на фоне серого камня, будто сошедшие со страниц романа, который мне теперь предстояло прожить.

Перед самым входом князь на мгновение замедлил шаг и его взгляд скользнул по фасаду, задержавшись на окнах моих покоев. Быстрый, оценивающий, колкий.

– Ну что, Проня, – процедила я, наблюдая за парочкой. – Баронесса красивее меня?

Девушка снова шмыгнула носом и смущенно переступила с ноги на ногу.

– Что вы, барыня, где уж ей быть красивее вас? Вы у нас как лебедушка, а баронесса эта будто сорока. Только гляньте, платье-то у ней какое, ассигнаций на сто, небось... И перья на шляпке – павлин прям!

Я фыркнула. Проня подметила главное – цену наряда. В этот период времени был очень модным краситель “зелень Шелле” или, как его еще называли, парижский зеленый. Необыкновенно красивый, насыщенный изумрудный оттенок, мерцающий в свете свечей и газовых ламп. А еще баснословно дорогой и... опасный для жизни. Ведь получали его из смеси мышьяка и меди.

Разумеется, гостье было невдомек, что она носит на себе бомбу замедленного действия. Причем очень дорогую бомбу, ведь не каждая княгиня могла позволить себе зеленое платье, а уж баронесса...

Фон Шталлер явно не скупилась, чтобы произвести впечатление. И производила. На моего «верного» супруга – так точно. Или эту запредельную роскошь оплачивал князь Барятинский?

В этот момент гостья как будто почувствовала мой взгляд. Зеленые, невероятно выразительные глаза медленно поднялись и встретились с моими. На идеальном, фарфоровом личике на мгновение мелькнуло неподдельное удивление, даже досада. Но лишь на мгновение. Тут же ее черты смягчились, губы сложились в сладкую, приторную улыбку, полную нарочитой заботы и участия. Она даже сделала полупреверанс в мою сторону, едва заметный, больше для видимости.

Ах, вот как? Значит, игра началась.

Я медленно, с достоинством, отступила от окна, давая понять, что представление окончено.

– Проня, беги, найди Груню. Скажи, срочно ко мне. И чтобы с собой шкатулку с туалетными принадлежностями принесла.

Пока служанка шлепала к двери, в будуаре появился лакей в ливрее.

– Ваша светлость, – произнес он с глубоким, почтительным поклоном, который, однако, не скрывал любопытства в глазах. – Баронесса Елена Вильгельмина фон Шталлер почтительно осведомляется о вашем здоровье и просит дозволения нанести визит.

Сердце у меня ёкнуло, но голос прозвучал ровно и холодно, как лед на Неве:

– Передай баронессе, что я буду счастлива ее видеть. Но попроси подождать в гостиной. Мне необходимо... привести себя в порядок после недуга. Подайте ей...

А вот тут были нюансы. Любезного гостя встречали щедро. Выставляли на стол как можно больше закусок, напитков, заедок, "чтобы стол ломился". Неприятного гостя не кормили совсем. Но княгиня с баронессой вроде как дружили... За окном мокрая итальянская зима...

– Подайте лимонад со льдом, – распорядилась я, – и сливочные тянучки.

Вот так. Напиток не по сезону – лимонад со льдом сейчас даже у камина не пьют, и тянучки, как ребенку. Посмотрим, что на это скажет князь. Если возмутится, ему подадут гранат. Символ супружеской верности. Тихое и скромное напоминание. На тарелке из сервиза с вензелем императрицы. Чтобы помнил, что в жены взял не деревенскую девку, а княжну и фрейлину!

Лакей поклонился и удалился.

Я закрыла глаза, мысленно проклиная все на свете. Принять баронессу вот так, в домашнем платье, бледной и обессиленной? Ни за что! Это будет похоже на капитуляцию.

Мне нужно оружие. И этим оружием должен стать мой вид.

11.

В голове пронеслась мысль – а что, собственно, я могу противопоставить этой ослепительной южной красотке? Я – бледная, болезненного вида блондинка, с синяками вокруг глаз и скорбно опущенным ртом. Она – пышущая здоровьем и страстью брюнетка с глазами, как у дикой кошки. Наш поединок будет похож на бой ночного мотылька и осы.

Но даже безоружный мотылек может создать проблемы. А у княгини Марии есть изящество, аристократизм и главное – статус законной жены.

В этот момент в комнату влетела запыхавшаяся Груня.

– Княгинюшка, вы звали? Говорят, эта... баронесса фон Шталлер приехала!

– Именно, Груня, – кивнула я, следуя своему плану. – А мы сделаем так, чтобы она пожалела о своем визите. Достань мое лучшее платье. Не темное, нет. Что-нибудь... лазурное. Или цвета утренней зари. И пудру. И румяна. Я должна выглядеть достойной парой своему супругу.

Пока Груня суетилась у гардероба, я подошла к зеркалу. Бледное лицо, огромные глаза, в которых плескались усталость и решимость. Да, работа предстояла ювелирная.

– И, Груня, – добавила я, ловя ее испуганный взгляд в отражении. – Слушай все, что будет говориться в гостиной. Каждое слово. Поняла?

Горничная кивнула, готовая служить своей госпоже всем, чем только сумеет.

Я глубоко вдохнула. Сейчас начнется самый важный спектакль в моей жизни. Спектакль под названием «Воскресение». И я должна сыграть свою роль безупречно.

Через десять минут горничные принесли в руках несколько платьев, нижние юбки, чулки и прочие детали наряда. Два лакея с поклонами внесли в будуар туалетный столик с зеркалом, а после – специальную тумбу для умывания и ширму.

Груня, бормоча себе под нос, что так делала “мадама”, налила в таз кипятка и сунула туда несколько полотенец.

– Пронька, помогай княгинюшку раздеть!

С меня быстро стянули халат и сорочку, бросили под ноги сухое полотенце, а потом Груня вынула из таза одно полотенце, помахала им в воздухе и как прошлась по моей коже от шеи до талии. Я вздрогнула и чуть не завопила от ужаса – горячо же! Зашипела только.

– Потерпите, барыня, сейчас враз взбодритесь! – утешила эта мучительница и тут же ухватила второе полотенце.

В общем, обтерли меня с головы до ног. Натянули свежую сорочку, подали панталоны и корсет. Затягивать его было бесполезно, но эта конструкция была нужна для того, чтобы на мне хорошо сидело платье.

Отдельным полотенцем распарили лицо, а потом Пронька принесла кусок льда и лимон – отбелить распаренную кожу.

Конечно, лицо сразу защипало, но мне снова сунули полотенце, а потом лед уже без лимона и, немедля, предложили крем, пахнущий, к счастью, не розами. Очень приятная прохладная масса, благоухающая фиалками. В миллион раз лучше дурманящих итальянских роз.

После процедур на плечи накинули мантию из тонкого хлопка, и Груня, высовывая язык от усердия, принялась делать прическу. Было бы неплохо вплетать в волосы живые цветы, но в доме не оказалось подходящих, а создать из волос модный шедевр Груня не могла – слишком недавно ее перевели из горничных в камеристки. Значит, нужно выкручиваться как-то иначе.

Выход придумала я. Разделила волосы на три части. С двух сторон, на висках, Груня заплела мне пышные косы и закрепила их тонкой бархатной ленточкой в тон волос. Остальную массу собрали в хвост, подвязали на кончике лентой и свернули на эту ленту, как на “твистер”. Закрепили высокий валик шпильками и обернули косами. Получилась высокая корона. Сходства добавили шпильки с аквамаринами.

Закончив прическу, Груня подала ларец с косметикой. Оказывается, княгиня пользовалась ею, хотя и очень деликатно.

Свинцовые белила я сразу приказала выбросить, игнорируя удивленный взгляд горничной – помнила, какой ужас они творят с кожей. Взяла немного рисовой пудры, чуть-чуть жженого кармина и баночку с китайской тушью. Насколько я помнила, последнюю делали из смеси сожженной сосновой смолы, благовоний, пряностей и животного клея или обыкновенного яичного белка. А значит, здоровью она не навредит и ресницы не выпадут.

С этими мыслями, прошлась щеточкой по бровям, приглаживая и придавая им форму, припудрила тонкую кожу лица, шеи и декольте. Затем смешала кармин с пудрой – темно-красный цвет на бледном лице будет смотреться грубо. Нанесла получившиеся румяна на яблочки щек и на губы.

Последний штрих – капелька китайской туши на щетку – и на ресницы. Хоть княгиня Мария родилась блондинкой, но брови и ресницы у нее черные. Надо придать им выразительности и блеска.

Груня меж тем уже разложила на рекамье принесенные платья.

Я подошла и оценила. Несмотря на замужество, княгиня Барятинская все еще носила платья светлых оттенков, но более ярких, чем положено девицам. Красивые, сшитые по моде и весьма дорогие наряды носили отпечаток ее личности, ее вкуса.

Я присмотрелась.

Фрезоевое платье казалось слишком девичьим. Шелк цвета фуксия – раздражал. Зеленое... нет! Здоровье дороже. К тому же баронесса в зеленом, а княгиня не может быть бледной тенью баронессы.

Наконец я увидела то, что мне понравилось и отозвалось где-то внутри правильным настроением. Лазурь! Холодный оттенок голубого, с отделкой из золотистых кружев. Ошеломительно дорого и при этом строго.

Груня всплеснула руками, когда я сделала выбор, и быстро покидала Проньке все остальные наряды:

– Унеси! Тащи туфельки в тон, чулки блондового цвету, перчатки шампань и цветки блондовые тож!

Помощница горничной убежала, а меня начали облачать – лиф, стомак, нижние юбки, верхние юбки, жабо, чулки, туфельки, банты на рукавах и пара кружевных цветочков в корону на затылок.

– Вот, княгинюшка, все готово!

Я повернулась к зеркалу.

Что ж, цвет подобрала правильно. Холодноватый лазурный сделал лицо ярче, подчеркнул блеск глаз и золотое сияние волос. Платье закрытое – чтобы не показывать мужу и его любовнице болезненную худобу, зато с изысканными бледно-золотистыми кружевами у горла. Вот так, немного вычурно для дневного приема, но роскошно и очень по-русски. Князю явно стоит напомнить об императорском Дворе и связях супруги.

12.

Для полной картины не хватало украшений.

– Груня, шкатулку с драгоценностями сюда! – распорядилась я уверенно, хотя уверенности не чувствовала.

Служанка вскоре принесла укладку – просторный дорожный сундук, полный шкатулок и мешочков. Я присела в кресло и, помня, что времени мало, просматривала содержимое мельком.

Бриллианты днем – нельзя, моветон. Аквамарины? Сюда подойдут, но слишком крупные. А вот нежный комплект из голубой шпинели – берем! И... что это тут? Фрейлинский шифр?

Я с благоговением взяла в руки голубой шелковый бант с серебряным вензелем в виде первой буквы имени императрицы.

Такие шифры служили, чтобы выделить фрейлин среди обычных дам Двора. А получали их девушки лично из рук императрицы, обычно в неофициальной обстановке. Прикалывали на платье и закрепляли с помощью голубой ленты, завязав ее бантом.

Помнится, бывшая фрейлина имела право носить этот знак отличия до конца своей жизни. Вот и прекрасно! Приколем к плечу, чтобы кое-кто не забывал, что его супруга не девчонка из деревни.

– Груня, я готова! – усмехнулась, бросая взгляд на свое отражение, и выпрямилась. – Веер подай и проводи в гостиную.

Вот, не сомневаюсь, раз у столь аккуратной дамы, как княгиня Мария, есть тонкие серьги, брошь и браслет с редкой голубой шпинелью, значит, и веер подходящий найдется.

Нашелся! Экран из голубого муара, пластины из сандалового дерева, еще и украшен гербом князей Барятинских. Как раз то, что нужно.

Вместе с веером Груня подала перчатки, поправила короткий шлейф у меня за спиной, и я чинно отправилась следом за ней.

Идти пришлось недолго. Горничная отворила передо мной высокую двустворчатую дверь и отступила с почтительным книксеном. Глубоко вдохнув, я расправила плечи под тяжелым шелком платья и... переступила порог.

Комната, залитая тусклым зимним светом из высоких окон, показалась мне полем грядущей битвы. И противники мои уже заняли свои позиции. Князь Михаил стоял у камина, опираясь локтем о мраморную полку и делая вид, что греется. Баронесса Елена фон Штаппер восседала на краешке кушетки цвета спелой сливы, ее изумрудное платье ярким пятном горело в полумраке.

Воздух здесь тоже был густым, но не от роз, а от неестественной напряженности и дорогого табака, который, судя по всему, только что курили.

Я сморщила нос. Никогда не любила курильщиков. Придется “дорогому Мишелю” либо бросить эту дурную привычку, либо курить где-нибудь в другом месте. А не травить домочадцев.

На столике между камином и кушеткой стояли бокалы с холодным лимонадом и тарелка с тянучками. Сдвинутые в сторону, словно неугодные.

Интересно, кто-то из этих двоих понял намек?

А слуги, судя по всему, на стороне несчастной княгини – ничего съедобного в комнате больше не видно, хотя одевалась я долго.

– Машенька, дорогая моя! – первым нарушила молчание баронесса.

Она порывисто поднялась и сделала несколько шагов ко мне, протягивая руки с выражением преувеличенного, слащавого ужаса на идеальном лице:

– Мы так испугались, когда Мишель сказал... Боже правый, ты же чуть не отправилась к ангелам! И как ты решилась встать с постели? Ты должна беречь себя!

Ее пальцы в лайковых перчатках схватили мои руки с такой силой, будто хотели переломить кости. В огромных зеленых глазах плескалась не забота, а жгучая ревность, плохо скрываемая под слоем светской любезности. Елена с ног до головы окинула меня оценивающим взглядом, и я заметила, как ее зрачки на мгновение сузились от разочарования. Она явно ждала увидеть полуживую развалину, а не женщину в роскошном платье, с гордо поднятой головой.

А я вдруг вспомнила, кто она. В голове будто щелкнуло, открывая шлюз в память княгини Марии.

Елена Вильгельмина фон Шталлер, урожденная Бенкендорф. Родственница того самого Бенкендорфа – шефа жандармов при Николае Первом и главного начальника третьего отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии!

Ох, вот это меня угораздило...

А впрочем, почему меня-то? Это "дорогого Мишеля" угораздило. Потому что в памяти тут же всплыли нелицеприятные отзывы современников о князе Бапятинском:

...С виду любезный и приветливый человек, но в глубине души – эгоист. И эгоист в грубой форме.

...Втащен на должность на женском шлейфе.

Правда, высказывались они так не о том Мишеле который сейчас стоял у камина. А о нем будущем – том, кем он станет спустя годы после смерти жены.

Я не стала отвечать на фальшивую тревогу соперницы. Вместо этого мягко, но неуклонно высвободила руки из ее цепких пальцев. Повернулась к камину, где стоял муж, и позволила своему новому, молодому лицу расплыться в самой нежной, самой влюбленной улыбке, какую только смогла изобразить после недолгих тренировок у зеркала.

– Мишель, дорогой, – голос мой прозвучал тихо, но четко, с легкой, почти интимной ноткой. – Прости, что заставила ждать. Но ты же понимаешь, я просто не могла явиться в неглиже перед нашей гостьей.

Я подошла к князю так близко, что уловила запах одеколона и табака, и положила руку ему на рукав. Жест был неприлично фамильярным для светской обстановки, но именно этого я и добивалась.

Князь Михаил откровенно опешил. Его брови поползли вверх, а в глазах мелькнуло неподдельное изумление, смешанное с любопытством. Он привык к тихой, покорной мышке, а не к этой внезапно расцветшей ослепительной женщине, смотрящей на него с обожанием. Он даже выпрямился, и на его губах появилось что-то вроде растерянной, но польщенной улыбки.

– Мари... – начал он, слегка смутившись. – Ты выглядишь... прекрасно.

– О, это все благодаря тебе, мой герой! – воскликнула я, еще больше приблизившись и игриво поправляя несуществующую складку на его шейном платке.

Краем глаза я видела, как Елена застыла на месте, ее улыбка заледенела, а пальцы стиснули складки платья.

– Твоя забота, – выдохнула я едва ли не в губы Мишелю, кокетливо взмахивая ресницами, – твое решение привезти меня в этот восхитительный край... Я чувствую, как силы возвращаются ко мне с каждым твоим взглядом!