Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 119 (всего у книги 216 страниц)

Глава 14

В сотый раз я задавался одним и тем же вопросом. И не находил ответа.

Почему Павла проклинали за вахтпарады и отзвуки этого проклятия доносились сквозь два столетия? А Наполеона, обожавшего пышные парады под звуки фанфар, смотры и шествия, превозносили?

Только лишь потому, что русский император жестко и бескомпромиссно тренировал своих людей, а француз устраивал показуху на потеху публики?

В марше Консульских гвардейцев не было никакого смысла, кроме желания покрасоваться. Показать всем – вот какие мы молодцы!

Гремели барабаны. Солдаты шагали в ногу, штыки сверкали на солнце.

На мой взгляд, гвардейцам не хватало выучки, филигранной четкости маршировки. Но это не имело значения.

На их лицах горела гордость, они ощущали себя символом мощи и военной славы Франции. Они смотрели на своего вождя – преданно, с восторгом, с обожанием. «Мы – твои!» – читалось в их взглядах. «Умрем за тебя!» – слышалось в каждом слитном шлепке их сапог по плотно утрамбованному песку на площади Людвигсбургского замка.

Это было – поучительно!

Высочайший воинский дух – вот, что я видел. В нем заключалась главная сила армии Наполеона. Неистовый патриотизм, «французская ярость», поставленные на службу амбициям корсиканца. Этих людей нельзя победить – только уничтожить!

Пришел черед кавалерии, конным егерям.

Мы стояли с первым консулом плечо к плечу на ступеньках дворца и смотрели за перестроениями из колонн в линии и обратно. Эскадроны четко и слаженно выполняли сложные комбинации. Взводы компоновались в различном порядке – с заездом под углом 45 градусов и даже назад контрмаршем.

– Garde a vous (смирно)!

– En avant en bataille (вперед в линию)!

– Marche (марш)!

Подразделение встало в боевой порядок.

Впереди второй роты я увидел де Витта.

Смуглое лицо под медвежьей шапкой с красным султаном сосредоточено и напряжено. Губы крепко сжаты. Греческие пылающие глаза смотрели прямо на меня.

Я подмигнул ему.

Он не отреагировал.

– Garde a vous pour charger (смирно к атаке)! Sabre a la main (сабли наголо)! – выкрикнул Иван звонким голосом, дублируя команду командира эскадрона.

Клинки с отчетливым шорохом покинули ножны. Конно-егеря продели кисти в темляки и взяли сабли подвысь.

– Au trot (рысью)… Marche!

Эскадрон сорвался в крупную рысь, выписывая четкую дугу.

Мимо нас пронеслись холеные лошади, накрытые зеленым с красной выпушкой вальтрапами, карабины и штуцеры с задранными под углом вверх прикладами, сверкающие бликами клинки, зеленые мундиры, белые жилеты, красные аксельбанты, черные меховые шапки с качающимися султанами.

Я отметил, что карабины крепились иначе, чем у нас – не притороченными к седлу, а на плечевой перевязи-панталере. Изготовить их к бою можно было быстрее. Зато они были гладкоствольными, в то время как наших вооружали винтовальными. Штуцеров у французских кавалеристов было немного.

– Почему эскадрон не перешел в галоп в конце атаки? – не удержался я от вопроса.

Стоявший за мной Мюрат хмыкнул и ответил с интонацией превосходства:

– Обычная ошибка старой школы! Бросить строй в галоп – ход неосторожный, ведущий к беспорядку. Только компактная сомкнутая линия! Как-то раз Лассаль, один из моих лучших полковников, при виде австрийских гусар, атакующий галопом, воскликнул: «Вот погибшие люди!» И он оказался чертовски прав! Выучка, дисциплина, порядок – вот залог успеха!

– И ваша беспримерная храбрость! – оказал я любезность Мюрату.

Следом за гвардейскими конно-егерями показался мамлюкский эскадрон, созданный год назад. Вооруженные скимитарами, в белых тюрбанах, на арабских скакунах под турецким высоким седлом, эти «белые рабы» Наполеона просто прогарцевали мимо нас, внеся в парад элемент восточной экзотики.

Один из них, армянин Рустам Раза, стоял за плечом первого консула, плотно сжимая эфес кривой сабли. Он был его денщиком, тенью, готовый в любую секунду закрыть хозяина грудью.

Пока мамлюки тешили эго Наполеона своим экзотически-воинственным видом, я размышлял над словами Мюрата. Над своей недооценкой этого фанфарона.

Да, он видел в Венере Милосской лишь аппетитную бабенку или, как сказали бы в будущем, не различал Пномпень и пень пнем. Да, он был выскочкой, не мог похвалиться древностью рода. Как и все генералы Наполеона – дети трактирщиков, бондарей или мелких лавочников, заработавшие свои эполеты на полях сражений.

Но он и его боевые товарищи были выдающимися профессионалами, и этим все сказано.

Очень трудный противник! Как же мне хотелось избежать с ним схватки! Ее исход далеко не очевиден, несмотря на все мои усилия по подготовке к ней русской армии.

Увы и ах, финал не определен, но столкновение неизбежно. Я могу бесконечно заигрывать с Наполеоном, обещать ему звезды с неба, но бессилен избавить его от помешательства. От грез о лаврах Александра Македонского. Рано или поздно он, как тот горец, воскликнет:

– Останется только один!

И добавит:

– Этот один – это я. Только я!

Наполеон тронул меня за рукав мундира, привлекая внимание:

– Теперь ваш черед, мой друг!

Настало время парада русских.

Со мной прибыла только конница, да и то в небольшом числе. Два эскадрона конногвардейцев и сводная лейб-казачья сотня из уральцев и донцов под началом генерал-майора Платова.

– Начинай, Александр Петрович, – окликнул я Тормасова.

Он теперь командовал гвардейской конной дивизией, а конногвардейским полком – оправившийся от ранения генерал-майор Саблуков.

Тяжелая кавалерия!

Огромные кони орловской породы. Черненые стальные кирасы, шлемы с высоким гребнем, палаши. Все немалой тяжести, и никакого злата-серебра. Даже нарядные малиновые супервесты с мальтийским крестом были спрятаны в походных вьюках.

Так было задумано. Глазам французов предстали не расфуфыренные снобы, а суровая рыцарская кавалерия, изготовившаяся к бою. Крестоносцы забытых времен!

Плотное построение стремя в стремя при всех аллюрах. Четкие повороты по твердой оси, когда левофланговые всадники ехали медленнее, правофланговые – быстрее.

Наши конно-гвардейцы в грязь лицом не упали. Их эволюции после демонстрации французских конных егерей выглядели впечатляюще – как маневры тяжелых танков вслед за проездом танкеток.

Сотрясалась земля от слитного топота мощных копыт. Лязгал металл. Пели горны.

– Мощно! – не удержался от восторженного восклицания Мюрат.

Конногвардейцы удалились в дальний конец площади. Выстроились в боевой порядок – в две шеренги.

По сигналу они двинулись прямо на нас. Все ускоряя ход и перейдя на галоп в трехста шагах от нас. Храня абсолютное молчание. И все больше напоминая плотный сгусток энергии, который ничто на свете не способно остановить.

Кавалерийский шок!

Так называлась эта атака, предназначенная для прорыва пехотного каре.

Примерно в ста шагах от нашей группы по сигналу горна «К атаке!» палаши были изготовлены к бою. Первая шеренга вытянула клинки вперед. Вторая – взметнула их вверх, изготовившись к рубке.

Волна тревоги пронеслась по нашей оцепеневшей группе. Всем показалось, что сейчас, через несколько секунд, нас сметет этот бронированный строй. И дворец за нашей спиной. Ничто не устоит перед цунами из стали и несущихся лошадей.

Все потрясенно молчали. Лишь смятенно закричал мамлюк Рустам, прыгая вперед, чтобы закрыть собой Наполеона.

Спасать никого не понадобилось.

За двадцать шагов по сигналу горна эскадрон резко затормозил. Еще несколько шагов, и под лошадиный храп первая шеренга замерла.

Сохранив линию! Почти идеальную. И немедленно восстановленную до безупречной.

– Это было… было… – подбирал слова Наполеон, отмерев. – Это было… возбуждающе!

Французов прорвало. Восторженные возгласы чередовались с чертыханием.

Саблуков выехал вперед перед строем. Отсалютовал палашом. Это движение далось ему нелегко, сказывались последствия тяжелого ранения.

Его конногвардейцы вздернули прямые клинки вверх, а левой рукой ударили себя по кирасам и хором вскричали:

– Благодать!

Я захохотал.

– Что??? Что случилось? – заинтригованный Наполеон развернулся ко мне всем корпусом.

– Они выкрикнули имя моей бывшей любовницы.

– Почему? Зачем эта фронда?

– Их полком командует мой любимец, помешанный на рыцарственности. Вероятно, он и его люди решили посвятить себя несчастной брошенной даме. Они будут совершать подвиги в ее честь.

Наполеон задумался.

– Кавалерская жертвенность? Это благородно, но непрактично. Патриотизм – куда более вдохновляющее чувство для простого солдата.

– Поверьте, мой друг, даже вдали от России каждый мой мушкетер или гренадер помнит о ней. И носит на груди мешочек с родной землей.

– Даже так? – удивился первый консул. – Чем еще удивите?

– Варварством!

Все взоры обратились снова на площадь.

На нее выехали бородатые казаки и давай джигитовать.

Они носились как угорелые на своих низкорослых лошадках, не соблюдая и подобия строя. Соскакивали на полном ходу и запрыгивали обратно в седло. Пролезали под брюхом коня или перепрыгивали на соседнего. Скакали даже стоя или сидя наоборот. Подбрасывали и ловили папахи.

Французы ахали, смеялись, удивлялись. Кто-то вспомнил, что видел казаков, как они голышом купали коней в реке.

– У них луки! Луки!!! Я не ошибся? – не выдержал даже хладнокровный Мортье.

– И арканы! – весело добавил я.

Что такое аркан и каковы его боевые возможности, Наполеон со товарищи смогли увидеть очень скоро.

Кто-то из казаков, то ли от молодечества, то ли из глубокой неприязни к «бритоголовым», решил пошалить. Он бросил лассо, проносясь мимо строя мамлюков, и выдернул из седла одного горбоносого джигита совершенно черкесской наружности.

Мамлюк, не ожидавший такой подлянки, неловко плюхнулся на песок. Казак проволок его несколько метров, развернул коня и дал возможность своей жертве скинуть петлю.

– Нет! – вырвалось у меня.

Египтяне сердито закричали и потянули из ножен свои скимитары – оружие страшное, способное наносить глубокие рубленные раны.

Наполеон что-то быстро сказал на ухо Рустаму.

Статный и круглолицый, с мягким подбородком и чувственными, как у девушки, губами, армянин поклонился и бросился к мамлюкам. Он выбрал несколько человек и приказал им проучить наглеца, не прибегая к оружию.

Высокие арабские кони, послушные командам своих всадников, вынеслись из строя на площадь. Их хозяева, привстав на стременах, закрутили в руках плети и поскакали к обидчику своего товарища.

Но не тут-то было!

Казак принял вызов и бросился наутек.

Мамлюки настигали.

Лохматый конек донца, идеально послушный, резко крутанулся, резво прянул в сторону.

Преследователи пронеслись мимо.

И так несколько раз.

Арабский скакун хорош, но в верткости ему не сравниться с киргизской лошадкой, которой правил казак.

И в выносливости!

– Не смотрите на стати казацкого коня. Внешне некрасивый, даже уродливый, он может без устали проскакать сто верст, несколько дней обходиться без воды. Адаевская порода, ее предки – лошади Чингиз-хана, – пояснил я, не став уточнять, что конь под казаком наверняка из дувана, полученного во время похода против Младшего Жуза. Как например, красавец-аргамак под Платовым, на который пускал слюни Мюрат.

– О, Чингиз-Хан! – уважительно отозвались французы.

Тем временем гонка на площади подходила к концу. Казаку надоело играть в кошки-мышки с мамлюками, и он тоже вооружился плетью. Только боевой. Нагайкой.

Подобным оружием донцы владели виртуозно. Что казак очень быстро доказал.

Сперва он сшиб с одного мамлюка белый тюрбан, заставив того вскрикнуть в страхе. А потом поравнялся с другим, захлестнул ему горло, дернул вниз, и преследователь полетел на землю, чудом избежав копыт своего коня.

Оставшийся без тюрбана мамлюк вырвал из ножен клинок. Замахнулся. Рубанул… воздух.

В последнюю секунду казак успел сместиться, спрятаться за своим конем, полностью скрывшись из вида.

Мамлюк сердито взревел, снова вздернул саблю.

И – она полетела в сторону. А египтянин жалобно воскликнул, потрясая разможжеными пальцами.

Не иначе как хлесткий удар свинцовой пулей на конце нагайки вернувшегося в седло казака.

– Довольно! – сердито крикнул Наполеон и топнул ногой.

Он повернулся ко мне и мило улыбнулся. Выдержка у него была на высоте.

– Отличное представление! Я хочу наградить вашего человека.

Да уж, шоу вышло что надо! Хорошо хоть казаки не выбрали жертвой конного егеря. Бони мог посчитать такой трюк личным оскорблением.

Я слышал, что во время Швейцарского похода донцы немало поохотились на французских кирасиров, впечатленные их красивыми доспехами и касками. Теперь в станицах на стенах висят, а хозяйки ругаются – бестолковая вещь, может, капусту в ней засолить?

Казак по указке Тормасова несмело приблизился к нам. Кося одним глазом на меня, а другим на Бони, он ждал взбучки.

– Красавец! – крикнул я.

Наполеон бросил золотую монету.

– Благодарствую, барин! – казак ловко поймал сорокафранковую монету с портретом первого консула и спрятал в папаху. Она у казаков вместо кошелька.

– Скажи Платову, что тебе дозволена лишняя чарка, – раздобрился я.

– Царь-батюшка, я не пьющий. Мне бы деньгой…

– Вот наглец! – восхитился я. – Тебе мало десяти рублей от француза?

– Правда что ль? – не поверил своему счастью казак. – Тады можно и чаркой.

– Езжай отсель! Твоей службой – доволен!

Казак расплылся в счастливой улыбке и поскакал к товарищам.

– Вы его не наградили, – удивился Бони.

– Наградил! – не согласился я. – Царской благодарностью.

Наполеон проводил казака взглядом и ничего не сказал.

А я понял, что меня глодало со вчерашнего дня.

Главная наша проблема – не в отсутствии искреннего желания союза, а в отсутствии доверия.

А еще между нами лежала глубочайшая культурная пропасть, и преодолеть ее мы были не в силах. Эту пустоту ничем не заполнить, мостиков не перекинуть. Мой идеальный французский ее лишь подчеркивал, а не нивелировал.

Но я попытался.

Мы потратили оставшийся день на согласование разных деталей в рамках устной договоренности.

Прогуливаясь вдвоем вдоль берега круглого искусственного озера, обсуждали судьбы германских княжеств.

Бони поделился со мной своим планом медиатизации – укрупнения курфюршеств за счет мелких сердневековых владений разных аббатств, графств, владений рыцарей. В выигрыше должны были остаться Бавария, Баден и Вюртемберг.

Я на словах не возражал, хотя понимал, что они станут заодно с Францией. Их солдаты вольются в армию Наполеона. И придет время, когда баварские шеволежеры и баденские гусары обратят свое оружие против русских.

«Проблема доверия исходит от меня, потому что все время думаю о будущей войне, – вдруг ясно осознал я. – Бони чувствует эту волну. Откуда тут взяться доверию?»

К черту рефлексию!

Постаравшись быть милым, я усиленно пытался обворожить Наполеона.

В какой-то момент он проникся моей показной эмпатией и выдал один секрет. Объяснил, почему интересовался поляками.

– Они храбро сражались на стороне Директории в Италии. Два легиона! Большинство из них погибло. Те, кто остались, представляли для меня проблему. Они требовали обещания восстановить Речь Посполитую, будто у меня других дел нет. Пришлось их отправить в Сан-Доминго сражаться с восставшими рабами. Не думаю, что из них много уцелеет – лихорадка и климат косят легионеров как траву.

Мысленно я исполнил фейспалм. Поляки! Ну ничему их жизнь не учит! Они упорно желали видеть во французах своих спасителей и раз за разом убеждались, что их попросту используют.

Уже в колонию загнали!

Ну какое дело простому Ежи или Анджею до далекого острова в Карибском море? Именно простому, потому что согласно справке Барклая де Толли девять десятых польских легионов составляли крестьяне, а не шляхта.

– А Домбровский? – спросил я, понимая, что Бони затеял этот разговор неспроста.

– У него очень мало людей. От прежних тридцати тысяч остались крохи. И признаться, они мне изрядно надоели со своим гонором и мечтами о прежнем величии. Забрали бы вы их к себе.

– Боже упаси!

Наполеон фыркнул, и тема закрылась.

И не закрылась.

Польский вопрос – еще та заноза. Рано или поздно я на нем споткнусь.

В Галиции, в австрийской Лодомерии.

Большей частью это исконная русская вотчина, бывшее Галицко-Волынское княжество. Население – преимущественно русины (украинцев австрийцы еще не придумали). А верхушка – поляки, рассадник национализма.

Пройдет полвека, и австрийцы решат с ними вопрос кардинально, натравив православное и униатское быдло на панов. Галицийская резня! Цесарцы золотом платили за каждую голову шляхтича, не делая различия ни на пол, ни на возраст.

За голову! Их отрубали и приносили в расположение австрийцев.

И все! Сдулись паны. Получили ограниченную автономию и славили Вену до самого распада Австро-Венгрии.

Не мой метод. Устраивать геноцид поляков не хочу и не буду. Мне проще выселить панов по их же методу. Как они выселили всех украинцев из Польши. Операция «Висла», 1947 год.

Или создать условиях, при которых условная операция «АнтиВисла» пройдет по такому же пути, но без насилия, скажем так – экономическими методами. Не только в Галиции, но и в наших собственных владениях.

Как это сделать, у меня уже есть наметки.

Однако и время не пришло, еще не созданы все условия. И этим до конца не решается польский вопрос. Мне жизненно важно купить лояльность поляков в преддверии жестоких схваток в Восточной Европе. Чтобы польские уланы были на моей стороне, а не моих противников. Мы справимся и без них, но с ними вместе будет проще.

Обратная дорога предстояла долгой.

Сидя в коляске и не слушая россказни Марии Федоровны о бедствиях, обрушившихся на головы ее родни, я предавался размышлениям.

Мы ехали через прусскую Нижнюю Силезию. Приближались к границам Южной Пруссии, жертве последнего раздела Польши. Дальнейший наш путь лежал через ее столицу, Варшаву.

Мимо проплывали ухоженные деревеньки онемеченных поляков. Чистота, порядок, убранные поля, неплохие дома, если сравнивать с Россией.

Пруссаки вовремя захватили эти земли – когда смена одного правителя на другого не воспринималось местным населением как трагедия, не оскорбляла национальные чувства. И поэтому интеграция Нижней Силезии в прусское королевство прошла относительно безболезненно.

С Южной Пруссией все обстояло иначе. Берлин отхватил кусок не по зубам и вот-вот поперхнется. Элита не желала видеть в поляках верных союзников, а идею прусско-польской конфедерации считала бредом сумасшедшего. И лишалась потенциального соратника, надеясь, что нейтралитет ее защитит.

В глазах поляков главным их врагом на сегодняшний день были не русские (это будет позже). Главным врагом являлись потомки тех, с кем они бились под Грюнвальдом. Если Наполеон доберется до Польши, его будут встречать как освободителя.

Уже довод, чтобы думать, как этого не допустить.

Нужны ли поляки как союзники лично мне?

Очень сложный вопрос. Придется выбирать между «польска не сгинела» и Пруссией, моим, не секундочку, партнером по Северной Лиге.

Правда, союзник из Берлина ситуативный, завязанный на балтийские, а не на австрийские дела. Как себя поведут пруссаки, когда Австрия затрещит по швам? Захочет кусок пирога? Ударят в спину?

Все возможно.

Про Берлин говорят умные люди, что он отважен от трусости и завоевателен от слабости.

Поляки могут выступить сдерживающим фактором. Безучастными точно не останутся, когда будет решаться судьба Львова и Кракова.

Кракова – особенно. Это древняя столица польских королей. Русские ее уже брали на штык. Тени прошлого оживут, и Восточную Европу накроет новая волна хаоса.

Как же все сложно!

Кортеж как раз пересекал условную границу Силезии и бывшей Великой Польши.

Прусские пограничники вытянусь во фрунт, отдавая честь русскому царю и с опаской поглядывая на мой конвой.

Он оказался бессилен перед природой. Польское небо тряхнуло темными крыльями и разверзло хляби. На нас полился холодный мерзкий дождь.

Ожидаемо, как-никак самый конец октября.

И очень символично!

– Мой ангел, я все промокла! – взмолилась Мария Федоровна, кутаясь в дорожный плащ.

Мы срочно нашли укрытие в ближайшем имении польского магната средней руки – в странном доме, где бессмысленная роскошь сочеталась с отсутствием стульев, а слуги носили одежды времен шведского Потопа.

Нас принял с почетом управляющий. Хозяин отсутствовал неизвестно где – то ли в Париж укатил, то ли в Варшаву. Не то заговоры плести, не то прогуливать нажитые капиталы. С этими магнатами никогда не поймешь. куда их кривая вывезет.

Пылающий камин оказался весьма кстати.

Устроившись с женой у камелька и потягивая горячий глинтвейн, чувствуя, как отпускает одеревеневшее тело, снова погрузился в свои мысли.

Итак, вопрос: что делать, если выберу поляков, а не Берлин? Субъектности у них нет – это минус. Но пассионарность зашкаливает. И это плюс.