Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 194 (всего у книги 216 страниц)

Глава 13

Артиллерийская подготовка началась в четыре пятьдесят и шла пятьдесят минут.

Она была не по полку – полк стоял на юго-западной окраине, а били по посёлку и по высоте севернее, – но край её приходился по огородам, и по третьей батарее за эти пятьдесят минут легло четырнадцать снарядов.

Ковалёв лежал на дне ровика рядом со своим наблюдательным пунктом – щелью, отрытой за ночь в двадцати метрах от кирпичного фундамента, – и считал.

Он считал по секундам между приходом и приходом и по счёту определял, сколько стволов работает по этому квадрату, и вышло у него, что три батареи, из них одна тяжёлая.

Считать было незачем. Знание количества батарей, которые тебя обрабатывают, ничего не меняет: ни лечь по-другому, ни ответить.

Он всё равно считал, потому что перестать считать было хуже.

В пять сорок перенесли вглубь, и сразу за переносом пошла авиация.

Она работала по посёлку двадцать минут, тремя группами, и на посёлок было страшно смотреть: там, где вчера ночью стояли водокачка и станционные постройки, встало сплошное – не дым и не пыль, а какая-то бурая масса, в которой ничего не читалось.

В шесть ноль пять телефонист доложил:

– Товарищ майор, от Дзюбы. Идут.

Ковалёв поднялся на НП.

Они шли двумя группами.

Одна – вдоль насыпи, с левой её стороны, прикрываясь ею от посёлка. Другая – левее, по лощине от совхоза, широкой и пологой, о которой вчера предупредил охрипший майор.

Ковалёв взял бинокль и стал считать вслух, ровно и негромко, и телефонист рядом записывал.

– Вдоль насыпи: четыре… шесть… восемь. Восемь машин, за ними бронетранспортёры, за ними пехота цепью. По лощине: одиннадцать… четырнадцать. Четырнадцать. Итого двадцать две в первой волне.

Он опустил бинокль и посмотрел ещё раз, уже без бинокля, потому что бинокль обманывает по типам.

Средние. Короткостволых нет, все с длинными пушками, с экранами на бортах и на башнях. Штуки три самоходки без башен. Тяжёлых – ни одной.

Он стоял и смотрел на это и понимал, почему их нет и где они сегодня, и от этого понимания у него внутри было очень нехорошо.

– Бурмистров.

– Я.

– По батареям: идут средние. Тяжёлых нет. Работаем по правилу.

Бурмистров продиктовал в трубку, и слово «по правилу» ушло по пяти линиям одновременно.

Это был первый бой полка.

Двадцать три месяца Ковалёв воевал так: он видел танк, он видел своё орудие, и между тем и другим была его собственная рука – на маховике, на затворе, на плече наводчика.

Сейчас между ним и орудием было четыреста метров, телефонный провод и человек по фамилии Тюрин, которого он знал с августа сорок первого года.

Он не мог ничего сделать.

Он мог отдать команду, которую уже отдал, и ждать, пока её выполнят люди, которых он два года учил её выполнять.

Первая батарея открыла огонь в шесть двадцать одну.

Она открыла его не по тем, кто шёл вдоль насыпи, – по ним у неё был фронт, а по фронту стрелять по среднему танку с семисот метров Ковалёв запретил приказом по полку ещё в апреле. Она открыла его по третьей машине, которая вылезла из-за насыпи и подставила борт, разворачиваясь.

Ковалёв видел в бинокль трассу – короткую, розовую, идущую почти без превышения.

Он видел, как машина дёрнулась, встала и через семь или восемь секунд задымила снизу, от катков, а потом изнутри.

И только тогда он заметил, что считает уже не танки, а секунды, и что руки у него мокрые.

Дальше пошло то, ради чего всё это строилось.

Восемь машин, шедшие вдоль насыпи, развернулись на первую батарею. Это было единственное, что они могли сделать: их били с фланга, и они пошли туда, откуда их били, – то есть на Тюрина, в лоб, подставляя левый борт всему полю слева.

А слева, уступом назад, за огородными плетнями, в трёхстах пятидесяти метрах от их курса, стояла батарея Рябинина. Четыре орудия, не стрелявшие ни разу, не обнаруженные ничем, с секторами, промеренными ночью шагами.

Рябинин открыл огонь с четырёхсот двадцати.

Ковалёв смотрел в бинокль и потом много раз пытался вспомнить, что он в эту минуту чувствовал, и не мог вспомнить ничего, кроме одного: он считал.

– Есть. Есть вторая. Третья горит. Четвёртая – попадание, не горит, стоит.

Четыре орудия за девяносто секунд сделали двадцать шесть выстрелов и сожгли четыре машины и остановили пятую.

Остальные три отошли за насыпь.

Так это и должно было работать. Именно так он это писал в сарае под Ельней, в августе сорок первого, огрызком карандаша, и именно так оно было напечатано потом в двенадцати серых страницах: батарея располагается уступом, огонь открывается во фланг с дистанции уверенного поражения, кинжально, без пристрелки, на поражение с первого выстрела.

Правило работало.

Через четыре минуты по батарее Рябинина ударила артиллерия.

За неё заплатили сразу.

Четыре орудия, отстрелявшие девяносто секунд подряд с одного места, обозначили себя дымом, пылью и звуком настолько, что их можно было не искать. Запасных позиций у Рябинина не было. Сменить было некуда.

Двадцать суток полк отрывал запасные позиции под каждое орудие. Двадцать штук на первом рубеже и по двадцать на трёх остальных. Все восемьдесят лежали сейчас в двадцати шести километрах отсюда, пустые, никем не занятые, аккуратно отрытые, с одетыми крутостями.

Здесь, за ночь, отрыть успели только основные.

Третье орудие второй батареи накрыло прямым попаданием в четвёртой серии. Расчёт был в щелях – Рябинин успел загнать людей, – но двое не успели, и орудие разбило вместе с ними.

Девятнадцать.

Вторая волна пошла в восемь сорок, и с этого момента день перестал делиться на отдельные события.

Ковалёв потом, вечером, восстанавливал его по записям телефониста и по своим пометкам и обнаружил, что помнит не события, а цифры.

Он помнил, что в девять двадцать по лощине пошли одиннадцать машин и что Ключарёв не мог их взять треть сектора, потому что стояла кирпичная стена, которой не было на карте.

Он помнил, как Ключарёв доложил – спокойно, с паузой на разрыв: «Товарищ майор, они идут по мёртвому пространству за стеной, прошу разрешения перекатить второе орудие на сорок метров вправо, оттуда просматривается».

И как он разрешил, и как Ключарёв перекатил орудие на руках, под огнём, за одиннадцать минут, потому что тягачом было нельзя, и как оттуда взял две машины.

Он помнил, что в девять пятьдесят пять доложил Малахов и попросил разрешения выкатываться.

Четвёртая батарея стояла в глубине, на закрытой, с задачей выкатываться на прямую наводку по команде, – и это был единственный маневр, который Ковалёв за собой оставил, потому что всё остальное он раздал комбатам ещё ночью.

Он держал Малахова полчаса и выпустил его в десять двадцать пять, когда стало ясно, что лощина проседает.

Малахов выкатил четыре орудия на открытый скат за огородами и развернулся за семьдесят секунд – за семьдесят, а не за шестьдесят, и Ковалёв это отметил и отметил спокойно, потому что семьдесят на чужом поле после бессонной ночи были лучше шестидесяти.

Четвёртая батарея дралась сорок минут и остановила лощину.

Она потеряла при этом два орудия и семнадцать человек, и Малахова ранило вторично, в ногу, и он остался на батарее и командовал сидя.

Семнадцать.

В одиннадцать десять Ковалёв пошёл к первой батарее.

Он пошёл потому, что Тюрин перестал отвечать: линия была порвана трижды, связисты сращивали её трижды, и на четвёртый раз телефонист сказал: «Не отвечает, товарищ майор».

Он вышел из щели и сделал восемь шагов.

– Товарищ майор.

Бурмистров стоял у входа на НП. Он был без фуражки, в пыли, и в руке у него был не планшет, а блокнот.

– Я к Тюрину, – сказал Ковалёв. – Связи нет.

– Связь восстановят. Я послал двоих.

– Бурмистров, у меня там батарея на прямой наводке, и я не знаю, жива она или нет.

– Не знаете, – согласился Бурмистров.

Он раскрыл блокнот. Он раскрыл его сразу на нужной странице, не листая, – значит, знал, где она, и, значит, держал заложенной.

– Товарищ майор, читаю. «Командир полка не стреляет. Командир полка не наводит. Командир полка не подаёт снаряды. Как только он посмотрел в панораму – у полка больше нет командира». – Бурмистров поднял глаза. – Седьмое марта сорок третьего года, посёлок Татищево, барак. Вы говорили при шестерых. Я записал дословно.

Ковалёв стоял.

Сверху, из посёлка, шёл ровный тяжёлый гул, и справа, за насыпью, работала чья-то батарея, и слева, у Рябинина, что-то горело густо и чёрно.

– Я поставил дату, – сказал Бурмистров. – Вы её тогда, я думаю, заметили.

– Заметил.

– Датой помечают не правило, – сказал начальник штаба. – Датой помечают обещание.

Он закрыл блокнот.

– Я не имею права вас задержать, товарищ майор. Я имею право напомнить. Напомнил.

Ковалёв постоял ещё две или три секунды.

Потом он повернулся и пошёл обратно в щель, и сел к телефону, и сказал:

– Дайте третью. Ключарёв, что видите у первой батареи? Вы её видите с вашего места?

Связь с Тюриным восстановили через девять минут.

Тюрин был жив. Батарея была жива, из четырёх орудий – три, третье разбито, но не в те девять минут, а ещё в девять пятьдесят.

Восемнадцать.

Нет, семнадцать. Он пересчитал ещё раз и сошёлся: у Рябинина одно, у Малахова два, у Тюрина одно – итого четыре.

Шестнадцать.

Он записал шестнадцать и сам себе не поверил, и потом, вечером, при подсчёте, выяснилось, что орудие Тюрина не разбито, а повреждено: снесло щит и заклинило поворотный механизм, и Сычёв с оружейным мастером к ночи его перебрали и вернули в строй.

Семнадцать.

Вот это и была вся арифметика седьмого июля, и другой у Ковалёва не было.

Пятьдесят седьмые молчали весь день.

Батарея Шестакова стояла кинжально, в кустах и в складках, у самой насыпи, с секторами метров на семьсот, и за весь день не сделала ни одного выстрела.

В первый раз Шестаков попросил разрешения открыть огонь в семь утра.

Во второй – в девять сорок, когда по лощине шли одиннадцать.

В третий – в двенадцать, и в этот раз он пришёл сам, бегом, и говорил, стоя перед Ковалёвым, и у него дёргалась щека.

– Товарищ майор, у меня в двухстах метрах ходят! Я их на выбор беру, мне даже доворачивать не надо!

– Сколько у вас выстрелов, Шестаков?

– Двадцать шесть.

– Сколько вам дадут ещё?

Шестаков молчал.

– Нисколько, – сказал Ковалёв. – Ни одного. Никогда. Вам это позавчера сказал штаб артиллерии фронта, и я вам это передал слово в слово.

– Товарищ майор, но я же…

– Шестаков. – Ковалёв взял его за плечо и повернул к себе. – Сегодня идут средние. Их берёт трёхдюймовка. Она их и берёт – посмотрите налево, там четыре штуки горят, их сжёг Рябинин обыкновенным бронебойным. Вы мне нужны для того, чего трёхдюймовка не берёт вообще.

– А оно придёт?

– Придёт, – сказал Ковалёв.

Шестаков посмотрел на него – и не спросил, откуда он знает.

Никто в этом полку никогда его об этом не спрашивал, и Ковалёв за два года так и не решил, хорошо это или плохо.

Последняя атака была в шестнадцать тридцать, и она была слабее всех, и её отбили в основном соседи – бригада слева и артиллерийская дивизия, вставшая за ночь в глубине.

К девятнадцати стало тихо настолько, что стало слышно отдельные выстрелы.

Ковалёв вылез из щели и пошёл по позициям.

Он шёл медленно и смотрел, и то, что он видел, было ему знакомо до последней мелочи по августу сорок первого, по ноябрю, по Сталинграду, – и было при этом совершенно новым, потому что впервые этого было много.

Раньше это помещалось в его глазах целиком. Три орудия у речки. Пять в степи.

Теперь это лежало на фронте в шестьсот метров, и он шёл вдоль него двадцать минут.

Разбитое орудие Рябинина. Гильзы – россыпью, вокруг, до самого края ровика, и по ним видно, сколько стреляли и как быстро. Воронка. Ещё воронка. Бруствер, срытый до половины. Санитарная двуколка с опущенными оглоблями. Сычёв со своей тетрадью у ровика с боеприпасом. Две сгоревшие немецкие машины в трёхстах метрах, и третья – совсем близко, метрах в сорока от огневой Малахова, с открытыми люками.

Люди сидели у орудий.

Они сидели по-разному: кто-то ел, кто-то спал сидя, кто-то просто сидел. Молодой Прокудин из расчёта Тюрина – тот самый, которого ночью пришлось поднять с бруствера, – таскал ящики, и таскал он их с утра, и, судя по лицу, собирался таскать дальше, потому что остановиться боялся.

Ковалёв дважды за обход сказал «спасибо» и оба раза почувствовал, что это не то слово, и другого не нашёл.

Подсчёт он начал в двадцать один.

– Докладывайте.

Бурмистров докладывал по журналу.

Отбито четыре атаки. Расход боеприпасов: семьдесят шесть миллиметров – тысяча девяносто восемь выстрелов, из них бронебойных четыреста двенадцать. Пятьдесят семь миллиметров – расход ноль.

Потери: убито двадцать девять, ранено пятьдесят один, из них эвакуировано тридцать четыре, семнадцать оставлены при полку. Налицо двести двадцать один человек.

Матчасть: разбито три орудия безвозвратно, повреждено два, из них одно восстановлено. Налицо семнадцать орудий, из них тринадцать трёхдюймовых и четыре пятьдесят седьмых.

– Заявки по танкам, – сказал Бурмистров. – Комбаты дали: Тюрин – шесть, Рябинин – семь, Ключарёв – четыре, Малахов – пять. Итого двадцать два.

Ковалёв посмотрел на цифру.

– Двадцать два, – сказал он. – Бурмистров, в донесение не пишите.

– А что писать?

– Напишите то, до чего можно дойти ногами.

Он послал Ерёменко и с ним восемь человек, и они до полуночи ходили по полю перед позициями полка, с фонарями, под ракетами, и считали.

Считали так, как Ковалёв велел: подойти, потрогать, посмотреть, откуда пробоина, и записать место.

Насчитали одиннадцать.

Из них девять сожжённых и две подбитые, стоящие целыми; из одиннадцати три оказались пробиты в борт с явно левого направления – то есть Рябининым, – а ещё две стояли так, что их мог взять и Рябинин, и бригада слева, и по ним Ерёменко поставил знак вопроса.

– Одиннадцать, – сказал Ковалёв. – Пишите одиннадцать и две спорные. Спорные отдайте соседям.

– Товарищ майор, – сказал Бурмистров. – В донесении наверх это будет выглядеть скромно. У соседей…

– Знаю, как у соседей.

– Я просто говорю, что за двадцать два вас никто не проверит, а полк получит совсем другое отношение.

– Одиннадцать, – сказал Ковалёв.

Он написал донесение сам, своим круглым почерком с наклоном влево.

Отбито четыре атаки танков с пехотой. Уничтожено одиннадцать танков и самоходных орудий противника, подтверждено осмотром на местности. Собственные потери: три орудия, двадцать девять убитых.

И отдельным пунктом, внизу, то, ради чего он вообще взялся писать в этот вечер сам:

«Считаю необходимым доложить: в течение 7.7.43 г. на участке полка тяжёлых танков не отмечено. Действовали средние с усиленным бронированием и штурмовые орудия. Прошу учесть, что боевая работа полка за истекшие сутки не даёт основания судить об эффективности существующих указаний по борьбе с тяжёлыми танками противника».

Он перечитал это дважды.

Потом достал тетрадь.

Записал про уступ: подтвердилось полностью, и подтвердилось в чистом виде, потому что фронтальная батарея заставила противника развернуться и подставить борт фланговой. Это не случай, это механика, и её надо ставить как основу построения противотанкового района.

Записал, что четыре орудия, стрелявшие подряд девяносто секунд с одной позиции, обнаруживают себя гарантированно и получают артналёт через три-четыре минуты, и что из этого следует единственный вывод: запасная позиция не роскошь, а часть огневой, и без неё батарея одноразовая.

Записал цифру: три орудия из трёх разбитых потеряны на позициях, у которых не было запасных.

Записал про перекатывание орудия на руках под огнём на сорок метров: одиннадцать минут, окупилось двумя машинами, значит, окупилось.

Записал, что раненый комбат, командующий сидя, работает лучше, чем здоровый комбат, снятый и заменённый.

Потом посидел, глядя на страницу, и понял, что главного ещё не записал и что записывать его не хочется.

Он написал:

«Сегодня правило работало. Уступ, фланг, четыреста – пятьсот метров, кинжальный, без пристрелки. Всё, как напечатано. Одиннадцать машин».

И ниже, помельче:

«Оно работало потому, что сегодня шли средние. Завтра пойдут не средние. А запомнят сегодняшний день».

Вот это и была та мысль, которая ходила вокруг него с шести утра и которую он до вечера не подпускал.

Правило сегодня подтвердилось.

Оно подтвердилось на глазах у всего полка, и у соседей, и у пехоты Дзюбы, и в донесениях наверх, и подтвердилось красиво: одиннадцать сожжённых машин, до которых можно дойти ногами и потрогать.

И теперь никакая устная поправка, никакой листок в клеточку, вложенный между страниц, никакие три пункта, продиктованные под коптилкой при пяти слушателях, не перевесят одного сегодняшнего дня.

Человек верит тому, что видел сам.

Ключарёв сегодня видел, как правило работает.

Ковалёв закрыл тетрадь и долго сидел, и в блиндаже пахло сгоревшим порохом и карболкой от пункта Мангасаровой, и снаружи ходили и негромко разговаривали.

Он подвёл итог суткам – коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Правило работало.

Глава 14

Восьмого июля Ковалёв проснулся в три сорок от тишины.

Тишина стояла минут двадцать, и за эти двадцать минут полк успел позавтракать, а подвозчики Сычёва успели сделать третий рейс и сгрузить в ровики двести сорок выстрелов.

В четыре ноль пять началась артиллерийская подготовка, и она была вдвое сильнее вчерашней.

В пять сорок пошли.

Первую атаку отбили обычным порядком: средние вдоль насыпи, бронетранспортёры, пехота, – и всё это легло так же, как вчера, потому что Тюрин с Рябининым работали по вчерашней схеме и потому что за ночь Ковалёв заставил обе батареи отрыть по запасной позиции на орудие.

Отрыли не полностью. Отрыли по колено и по пояс, без ниш и без одетых крутостей.

Этого хватило.

Рябинин после третьей минуты огня снялся, откатился на восемьдесят метров вправо, и налёт, пришедший через четыре минуты с точностью часового механизма, лёг по пустым окопам.

К семи первую атаку отбили, и Ковалёв успел подумать, что сегодня будет легче.

В восемь двенадцать Ключарёв доложил, что в его секторе показались тяжёлые.

– Сколько?

– Пока четыре, товарищ майор. Идут медленно. Дальность около двух тысяч.

– Тип?

Пауза.

– Не разберу, товарищ майор. Не танки. Башни нет. Похоже на самоходку, только очень большая. Очень.

Ковалёв уже смотрел туда сам.

Он навёл бинокль, поймал их и держал, наверное, секунд десять, ничего не делая и ничего не говоря.

Они выходили из-за гребня одна за другой, из лощины от совхоза, и выходили так, как выходит гружёная баржа: медленно, ровно, без рывков, и от них шла пыль не столбом, а полосой.

Коробка. Прямые скаты. Ствол – непропорционально, неприлично длинный, с набалдашником дульного тормоза, вынесенный далеко вперёд, так что машина казалась длиннее, чем была.

Ковалёв опустил бинокль.

– Что это? – спросил Бурмистров.

Ковалёв открыл рот и едва не сказал слово, которое знал.

– Самоходное орудие, – сказал он. – Тяжёлое. Восемьдесят восемь миллиметров, длинный ствол. Лобовую броню мы не возьмём ничем.

– Совсем ничем?

– Совсем, – сказал Ковалёв. – Ни трёхдюймовкой, ни пятьдесят седьмой, ни с какой дистанции. Борт – возьмём. Каток, гусеницу – возьмём. Лоб – нет.

Бурмистров посмотрел на него.

– Откуда вы знаете, товарищ майор?

Это был первый раз за два года, когда его спросили прямо.

– По пропорции, – сказал Ковалёв. – Посмотрите на ствол и на корпус. Под такую пушку делают такую броню.

Бурмистров посмотрел в бинокль и, кажется, действительно что-то для себя решил.

– Логично, – сказал он.

– Дайте третью.

Ключарёв ответил сразу.

– Ключарёв, слушать. Это не танки, это тяжёлые самоходки, лоб непробиваемый. По правилу не работаем. Повторяю: по правилу не работаем. Огонь открывать немедленно…

В трубке щёлкнуло, и стало пусто.

Ковалёв ещё говорил три или четыре секунды, прежде чем понял.

– Порыв, – сказал телефонист. – Товарищ майор, порыв на третьей.

– Связистов на линию. Обоих.

– Ушли, товарищ майор.

Он посмотрел на часы. Восемь пятнадцать.

Самоходки шли со скоростью пешехода. До батареи Ключарёва им оставалось около полутора километров.

Ковалёв стоял на НП и считал время.

Связисты пойдут по линии от аппарата к аппарату; линия триста пятьдесят метров; если порыв один – минут восемь, если два – пятнадцать. Самоходки за пятнадцать минут пройдут восемьсот метров и встанут на тысяче.

Нет. Они не встанут на тысяче.

Они встанут там, откуда им удобно, а удобно им везде, начиная с двух тысяч.

– Бурмистров. Связного к Ключарёву. Двоих, разными путями.

Побежали Гончаров и молодой из взвода управления, фамилию которого Ковалёв в тот момент не знал и узнал вечером: Смолин.

Смолина убило на полпути, у огородов, осколком в спину.

Гончаров дошёл.

Самоходки встали в восемь тридцать одну, на дистанции, которую Ковалёв тогда определил в тысячу шестьсот, а вечером, промерив по карте по воронкам и по следам, уточнил: тысяча семьсот пятьдесят.

Они встали и начали стрелять.

Ковалёв смотрел на это с четырёхсот метров вбок и видел всё.

Они били по одному орудию за раз. Не по площади, не по батарее – по орудию. Между выстрелами проходило секунд двадцать пять – тридцать: столько нужно, чтобы дослать, навести и уточнить.

Первое орудие третьей батареи они разбили с четвёртого выстрела.

Второе – с третьего.

Батарея Ключарёва молчала.

– Огонь, – сказал Ковалёв вслух, никому. – Ключарёв, огонь.

Она молчала.

Гончаров дошёл до Ключарёва в восемь тридцать девять, когда два орудия уже были разбиты.

Он потом рассказывал это Ковалёву дважды: вечером – сбивчиво, и через два дня – уже ровно, и оба раза одинаково по словам, потому что слова он запомнил намертво.

Он скатился в ровик, нашёл Ключарёва у третьего орудия и доложил:

– Товарищ старший лейтенант! Приказание командира полка: по правилу не работать, огонь открывать немедленно, по гусеницам и приборам, позицию менять!

Ключарёв в это время смотрел в бинокль.

Он опустил бинокль и посмотрел на Гончарова, и Гончаров сказал потом, что лицо у него было спокойное и что он думал.

Он всегда думал перед тем, как ответить.

– Дистанция тысяча семьсот, – сказал Ключарёв. – Я их с тысячи семисот не возьму. Я их и с тысячи не возьму. Я их возьму в борт на пятистах, когда они подойдут.

– Товарищ старший лейтенант, командир полка приказал…

– Я понял. – Ключарёв сказал это негромко и без раздражения. – Передай командиру полка: я открываю огонь на пятистах. Они подойдут.

Гончаров сказал: «Есть», и вылез из ровика, и побежал обратно, и в этот момент разбило третье орудие.

Они не подошли.

Им незачем было подходить.

Четвёртое орудие третьей батареи выстрелило один раз – в девять ноль четыре, уже после того, как погибло третье, и выстрелило потому, что кто-то из расчёта не выдержал. Снаряд ушёл в тысячу семьсот и, вероятно, попал, и, вероятно, отскочил, и этого никто не видел.

Через сорок секунд разбило и его.

Батарея Ключарёва прекратила существование в девять шесть.

Из сорока двух человек уцелело девять, и из девяти шестеро были ранены.

Ключарёва нашли у второго орудия.

Ковалёв пришёл туда в двенадцатом часу, в перерыве, когда стало можно ходить.

Позиция третьей батареи выглядела так, как выглядит место, по которому били восьмидесятивосьмимиллиметровыми с тысячи семисот метров, не торопясь и без промаха: четыре орудия, у двух стволы сорваны с люлек, у одного развалило станину, четвёртое просто лежало на боку с оторванным колесом. Гильз почти не было. Одна стреляная гильза на всю батарею.

Он это заметил сразу, потому что всегда считал гильзы.

Одна.

Ключарёв лежал в ровике у второго орудия, и рядом с ним лежал его планшет, раскрытый.

В планшете, под целлулоидом, была карта, а поверх карты, придавленная осколком стекла, лежала серая книжка в бумажной обложке.

Раскрытая.

Ковалёв стоял и не наклонялся довольно долго.

Потом наклонился и взял её.

Книжка была раскрыта на четырнадцатой странице, и на четырнадцатой странице был пункт четвёртый, и пункт четвёртый начинался словами, которые Ковалёв написал огрызком химического карандаша в августе сорок первого года в сарае под Ельней, ночью, при керосиновой лампе, после того, как в тот день потерял два орудия из трёх из-за того, что они открыли огонь с восьмисот метров и были немедленно подавлены.

«Огня по танкам не открывать до дистанции уверенного поражения. Для 76-мм пушки – 400—500 м. Преждевременное открытие огня демаскирует позицию и не наносит поражения».

А между тринадцатой и четырнадцатой страницами, заложенный там как закладка, лежал сложенный вчетверо листок в клеточку.

Сложенный.

Он не был развёрнут.

Ковалёв развернул его и прочёл свой собственный почерк, круглый, с наклоном влево:

«1. Правило подпускания на 500 м для тяжёлых недействительно. 2. Если тяжёлый остановился и ведёт огонь с места – огня не задерживать, бить по приборам и гусенице, менять позицию. 3. Ждать молча, пока расстреливают с километра, – запрещаю».

Три пункта. Карандашом. Ни подписи, ни номера, ни даты, ни печати.

И двенадцать печатных страниц с номером типографии внизу, с грифом и с тиражом, разосланные по трём фронтам.

Ключарёв заложил вторым первое.

Ковалёв сел на станину разбитого орудия.

Он просидел там, по докладу Ерёменко, который его окликал и не дозвался, минуты четыре.

Он не думал в эти четыре минуты ни о Ключарёве, ни о сорока двух человеках, ни о своей вине.

Он считал.

Он помнил цифру тиража. Он видел её в марте, в правом нижнем углу последней полосы, рядом с номером заказа: восемь тысяч.

Восемь тысяч экземпляров. Одна книжка на батарею – это восемь тысяч батарей. Даже если половина осела в штабах, складах и учебных частях, остаётся четыре тысячи.

Четыре тысячи батарей, и в каждой – командир, который прочёл пункт четвёртый и поверил ему, потому что пункт четвёртый правильный.

Он был правильный в сорок первом. Он был правильный в сорок втором. Он был правильный вчера – вчера по нему сожгли одиннадцать машин, до которых можно было дойти ногами.

В нём было только одно, чего Ковалёв не написал, потому что не знал, что это надо писать.

Он не написал, что правило исходит из того, что противнику нужно подойти.

В сорок первом году противнику было нужно. Его короткая пушка не доставала иначе, и он шёл, и подставлял борт, и его жгли в упор. Всё, что Ковалёв придумал за два года – уступ, фланг, кинжальный, молчание до последнего, – всё стояло на этом невысказанном основании, и основание было настолько очевидным, что он его ни разу не сформулировал.

А в сорок третьем противнику стало не нужно.

И правило осталось прежним, слово в слово, и по-прежнему было верным в каждой букве, и убило батарею.

Он встал.

– Ерёменко.

– Я, товарищ майор.

– Уносите. Ключарёва отдельно, не в общую. Документы мне.

Он положил книжку в свой планшет.

Пятьдесят седьмые заговорили в одиннадцать двадцать.

К этому времени самоходки двинулись дальше – не потому, что им кто-то помешал, а потому, что пришло время двигаться, – и пошли вдоль насыпи, туда, где вчера ходили средние, и где местность сужалась между насыпью и огородами до четырёхсот метров.

Это была единственная точка на всём участке, где у них не было выбора.

Шестаков стоял там с ночи на седьмое.

Ковалёв ставил эту батарею сам, полтора часа, в темноте, и поставил её так, чтобы стрелять не вперёд, а поперёк, вдоль насыпи, с тридцати метров от полотна, из кустов, с сектором в семьдесят градусов и с дальностью до четырёхсот.

Не потому, что предвидел самоходки.

Потому, что насыпь была единственной линией, в которой нельзя было ошибиться, и потому, что всякий, кто пойдёт вдоль неё, пройдёт через эти четыреста метров боком.

– Шестаков.

– Слушаю, товарищ майор.

– Идут к вам. Дистанция до вас – восемьсот. Слушать внимательно: лоб не берёте, не пробуйте. Только борт и только ходовая. Первым выстрелом – по гусенице. Второй машины не берите, пока первая не встанет. Огонь – с трёхсот.

– С трёхсот? – переспросил Шестаков.

– С трёхсот. У вас двадцать шесть выстрелов. Каждый должен попасть.

Батарея Шестакова открыла огонь в одиннадцать двадцать шесть, с двухсот восьмидесяти метров, и стреляла девятнадцатью выстрелами в течение семи минут.

Первую машину остановили вторым выстрелом, в гусеницу. Она развернулась поперёк и встала, и от неё пошёл дым – не сразу, через минуту, снизу.

Вторую взяли в борт с двухсот пятидесяти, тремя снарядами подряд, и она загорелась сильно и быстро.

Третью остановили, но не зажгли, и она пятилась минут пять и ушла за перегиб.

Дальше идти вдоль насыпи стало нельзя: проход был закупорен двумя тушами, из которых одна горела.

– Расход? – спросил Ковалёв, когда Шестаков доложил.

– Девятнадцать, товарищ майор.

– Осталось семь.

– Семь, – подтвердил Шестаков. Голос у него был странный.

– Что?

– Товарищ майор… – Шестаков помолчал. – Я в неё с двухсот пятидесяти в борт положил три подряд. Три. Она с третьего только загорелась.

– Записал, – сказал Ковалёв. – Ещё что?

– Она без пулемёта, товарищ майор.

– Как – без пулемёта?

– Совсем нету. Она встала, и к ней пехота наша подползла, Дзюбины, с бутылками, и она по ним ничем не могла. Только пушкой водила.

Ковалёв замолчал.

Дзюбина пехота в этот день сожгла у насыпи и в огородах четыре машины, которых не взяла артиллерия, – бутылками, связками и один раз просто тем, что закидала смотровые приборы землёй, а потом сунули в жалюзи горящую паклю.

Это было то, чего не было ни в одних указаниях, ни в чьих.

К вечеру немец занял северную часть посёлка, школу и водокачку, и его оттуда контратакой выбили к темноте, и наутро всё должно было начаться снова.

Подсчёт Бурмистров доложил в двадцать два.

Отбито пять атак. Расход: семьдесят шесть миллиметров – тысяча триста четыре выстрела. Пятьдесят семь миллиметров – девятнадцать, остаток семь.

Потери: убит сорок один, ранено сорок семь, из них эвакуировано двадцать пять. Налицо сто пятьдесят пять человек.

Матчасть: потеряно шесть орудий, из них четыре – вся третья батарея. Налицо одиннадцать орудий, из них семь трёхдюймовых и четыре пятьдесят седьмых.

Уничтожено танков и самоходных орудий противника: подтверждено осмотром – девять, из них две тяжёлые самоходки.

– Одиннадцать стволов, – сказал Бурмистров.

– Одиннадцать, – сказал Ковалёв.

В двадцать три пришёл капитан из разведотдела дивизии, с переводчиком и с трофейной документацией, взятой у экипажа одной из подбитых машин.

Он разложил бумаги на ящике и сказал:

– Товарищ майор, для вашего сведения. Машина называется так.

Он показал слово в немецком документе и произнёс его вслух.

Ковалёв взял карандаш и записал в тетрадь – по слогам, как записывают незнакомое слово, и переспросил, как пишется.

– Броня лобовая? – спросил он.