Текст книги ""Фантастика 2026-205". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Даниил Ткаченко

Соавторы: ,Андрей Вершинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 216 страниц)

21.

Груня хлопотала возле меня с ужином, но я велела ей не суетиться – попила немного затхлой воды, со вкусом бочки, и легла.

Сон меня накрыл беспокойный. В нём кружились лица короля Оттона и Леониллы, рядом маячили усачи, «лающие» на немецком, и тут же, словно далёкое эхо, слышался невесомый девичий голосок, модно грассирующий на французском:

– Мари́, вы нё дёвэ парлэ дё сёлё а пэрсо́н, Мари́!

Кто-то умолял меня: “Мари, вы не должны никому говорить об этом, Мари!” Но кто это был?

Проснулась я, услышав сквозь приоткрытое окно шаги на палубе. Смена часовых! Дёрнувшись, чуть не свалилась с узкой койки, но поспешила встать, размять тело, умыться, натянуть приготовленное с вечера платье и, накинув на голову платок, едва ли не бегом вышла на палубу.

Море было залито лунным светом. Я невольно застыла, любуясь тёмными волнами, бледным, чуть светлеющим небом и всё ещё яркими звёздами. В суете последних дней я совсем забыла о маленьких радостях жизни. О таких вот моментах. О внутренней тишине!

Постояв, держась за ванты, несколько минут, я глубоко вдохнула морскую свежесть и отправилась в тесный и душный лазарет.

Мои предположения сбылись – Станислав вновь метался на тощей подушке и постанывал.

Сбитень давно остыл, а компресс нагрелся. Пришлось будить прикорнувшего в углу матроса и отправлять его на камбуз.

Питьё он принёс не скоро – разогреть в условиях корабля та ещё морока, а вот холодной воды нашёл быстро, как и чистых влажных тряпок. Оказывается, своеобразный «медбрат» постирал днём всё, что я накидала в таз, и подсушил на рее.

Душевно его поблагодарив, я сначала напоила Станислава кипятком с мёдом и пряностями, а потом повторила «фокус» с солевыми компрессами.

К этому времени я уже чётко видела, что лечение помогает. Неизвестно, что именно повлияло, но края раны побледнели, гнилостный запах уменьшился, а в глубине пореза алела чистая плоть.

Рубец, конечно, будет некрасивый, грубый, но… рука останется на месте!

– Мари, – Мещерский разомкнул искусанные губы, – спойте, прошу вас. Мне… трудно сейчас оставаться наедине со своими мыслями.

Я его поняла. Ему больно, тянет хандрить. К тому же он смотрит на меня и видит, кажется, свою возлюбленную, а на самом деле абсолютно чужую женщину в её облике.

Вздохнув, я почти шёпотом запела «Молитву Франсуа Вийона». Не важно, что этой песни тут не знают, как и её автора. Сейчас она казалась мне самой правильной.

– Пока земля еще вертится,

Пока еще ярок свет,

Господи, дай же ты каждому,

Чего у него нет:

Мудрому дай голову,

Трусливому дай коня,

Дай счастливому денег...

И не забудь про меня.

Мещерский слушал, прикрыв глаза. Слушал и матрос в углу тесной каютки, слушали, наверное, и те, кто сейчас дежурил на палубе. Я старалась петь негромко, но в тот миг, когда я запела первую строчку, на корабль опустилась тишина, которую можно было потрогать.

– А теперь спите, пан, – шепнула я, сообразив, что провела в лазарете не один час. – Днём вас обязательно вынесут на палубу, чтобы подышать свежим воздухом, так что набирайтесь сил!

Мещерский молча поймал мою руку и поднёс к губам.

Пять дней от Пирея до входа в Дарданеллы растянулись для меня в сплошную череду вахт у постели Станислава.

Остров Эвбея, турецкое побережье, смена парусов – обо всём этом я узнавала от офицеров за обедами, которые Груня приносила мне в каюту. Моим миром стал тесный лазарет, узкая койка и рука, которую я держала в своей каждый раз, когда оставалась наедине с Мещерским.

Он шёл на поправку медленно, рывками, с откатами и новыми приступами слабости. Но к моей огромной радости, рана – я видела это каждый день, меняя повязки – начала подсыхать и затягиваться. Края стягивались, гной отступал, порез понемногу покрывался тонкой розовой кожицей.

Проход через Дарданеллы занял двенадцать часов и запомнился мне общим напряжением команды. Капитан не сходил с мостика, офицеры передавали приказы, и несколько матросов дежурили на мачтах, готовые в любой миг убрать паруса. Как мне объяснил мичман Коршунов, встречное течение в проливе было настолько сильным, что каждое лишнее мгновение под парусом грозило снести корабль с курса.

Я почти не поднималась на палубу. Оставалась со Станиславом.

В тёмной каюте лазарета, где пахло лекарствами и потом, время текло иначе. Мещерский то проваливался в сон, то открывал глаза и подолгу смотрел на меня, будто пытаясь что-то вспомнить, что-то сложить из обрывков, хранящихся в памяти.

Он не говорил о том, что помнит свой бред. Не спрашивал, кто я и что со мной случилось. Просто смотрел и молчал, а я делала вид, что не замечаю этих взглядов.

Но руку мою он отпускал всё реже.

Когда его выносили на палубу – а я настояла, чтобы это делали каждый день, если позволяет ветер, – Станислав держался как знатный вельможа, принимающий подданных.

К нему подходили офицеры, говорили о пустяках, кто-то приносил гитару, кто-то раскладывал карты. Велись беседы, в общем, скучать ему не давали.

Мещерский кивал, отвечал коротко, но неизменно следил глазами, где я. Если я отходила к борту, его взгляд следовал за мной. Если задерживалась – он начинал беспокойно оглядываться, пока я не возвращалась в поле его зрения.

В эти часы я могла наконец сбежать в свою каюту, упасть на койку, вытянуть ноги и хотя бы час не чувствовать на себе этого тяжёлого, вопрошающего, неотступного взгляда.

У меня появлялось время привести себя в порядок, нанести на лицо маску, спасаясь от морского ветра и солнца, которые плохо действовали на традиционную аристократическую бледность. Ни шляпки, ни зонтики не защитили бы меня от загара, но хотя бы нежность кожи я смогла сохранить. Всё благодаря покупкам Станислава – он приобрёл самое свежее оливковое масло, так что я приготовила для себя подобие крема, сдобрив его капелькой розовой воды из подарков графини Шиловской.

Но проходило полтора часа, и я сама начинала беспокоиться. Хватило ли ему воды? Не замёрз ли? Не сбилась ли повязка? И снова я спешила на палубу, садилась рядом и брала его за руку.

Он сразу успокаивался.

В Босфор мы вошли на седьмой день. Город на берегах пролива раскинулся минаретами, белыми стенами и зеленью кипарисов. Константинополь – или Стамбул, как называли его турки. Я стояла у борта, вцепившись в леера, и смотрела на эту сказку, боясь моргнуть.

– Красиво, правда? – раздалось за спиной.

Я обернулась. Станислав стоял, опираясь здоровой рукой на косяк двери, ведущей вниз. Бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, в расстёгнутом мундире, накинутом на плечи.

– Вам нельзя вставать! – рванулась я к нему.

– Уже можно, – он остановил меня жестом. – Доктор сказал, сегодня впервые можно попробовать. Вот я и пробую.

22.

Заметно покачиваясь, Мещерский сделал несколько шагов в мою сторону. Я подхватила его под локоть, но он мягко высвободился, дошёл до борта сам и встал рядом, глядя на проплывающий мимо город.

– Я здесь уже был, – сказал негромко. – Давно. Два года назад. С поручением.

– С каким? – спросила я, с любопытством поглядывая на него.

Он усмехнулся уголком рта:

– С таким же, как всегда. Смотреть, запоминать, докладывать.

Мы помолчали. Внизу, под нами, шумела вода, рассекаемая форштевнем. На палубе матросы перекликались, убирая снасти перед входом в самое узкое место пролива.

– Вы так и не спросили, – он первым нарушил паузу.

– О чём?

– О том, что я говорил в бреду.

Я замерла. Сердце стукнуло раз, другой – и запрыгало в горле бешеным зайцем.

– Я думала, вы не помните.

– Помню не всё, – Станислав смотрел на воду, не на меня. – Обрывками.

Я молчала, боясь дышать.

Неужели сейчас он скажет, что я не та, не его Мари, и потребует объяснений?

Но услышала лишь тихий выдох:

– Марьюшка...

Снова пауза.

Мещерский явно ждал моей реакции. Но я не знала, какой именно. И потому просто стояла, отведя взгляд, чтобы он не заметил охватившего меня смятения.

– Я звал так только одну женщину в своей жизни, – сказал он с кривой усмешкой. Затем взял пальцами мой подбородок и заставил посмотреть ему в лицо. – Марию Березину. Но в бреду мне показалось, что вы – не она.

Ветер трепал его волосы, сдувал со лба прядь, которую я столько раз поправляла за эти дни. Лицо его было спокойным, даже отстранённым, но глаза – глаза смотрели на меня так, будто он уже знал правду.

– Это лихорадка спутала ваше сознание, – пробормотала я, молясь, чтобы он поверил. – И вообще, мало ли что в бреду привидится. Главное – самое страшное уже позади, воспаление спало, вы идёте на поправку.

– Это не ответ, – сказал он.

– А какой ответ вы хотите услышать? Эти дни я почти не спала, а если учесть моё неопределённое будущее, то мне сейчас не до воспоминаний о прошлом. И не до сантиментов.

Наверное, я высказалась слишком резко. Однако на это были причины. Его настойчивость пугала и раздражала меня. Но не тем, что моё самозванство будет раскрыто. Нет, я нервничала, потому что не хотела быть отвергнутой им.

Что, если, узнав о чужой душе в теле своей любимой, Станислав отвернётся от этой души? Я боялась увидеть в его глазах отторжение.

Он смотрел на меня и молчал, а я внутренне холодела под его взглядом. Это длилось пару минут, но мне показалось – целую вечность. Наконец он кивнул – медленно, будто принимая что-то для себя, внутри, без слов.

– Прошу прощения, – сказал, убирая руку. – Я был непозволительно навязчив. Позволите мне загладить свою вину?

И впервые за эти дни улыбнулся – не вежливой улыбкой «пана Крушинского», а по-настоящему, устало, чуть смущённо, но тепло.

У меня защипало в глазах. Я отвернулась к воде, чтобы он не заметил.

– Смотрите, – махнула рукой в сторону проплывающего мимо дворца, – это же Топкапы, да? Я читала, что там султанский гарем...

Он не дал мне договорить. Взял мою руку, сжал в своей – горячей, слабой, но твёрдой – и поднёс к губам.

– Спасибо, – сказал он тихо. – За всё.

Я не ответила. Но внутри что-то тоненько задрожало, когда его дыхание коснулось моих пальцев. Он поцеловал их – легко, почти невесомо, но совсем не так, как целуют руки светским дамам.

Следующие дни «Сокол» продолжал двигаться в сторону Севастополя. Ветер переменился, и мы шли полным галсом – так быстро, как только могли. Погода была хорошей, расстояние сокращалось, Станислав креп с каждым часом, а я ходила по палубе с гордым видом, потому что целиком и полностью приписывала себе его спасение.

Семён Петрович не признавал моих заслуг. Ворчал, что я спасла «пана» своими молитвами.

Но мне было всё равно, что он думает. Спорить с ним не собиралась, вспомнив, что до конца XIX века врачи будут отвергать теорию микробов и фанатично стоять на своём: болезни вызывают не бактерии, а дурной воздух, миазмы и «нарушения соков организма».

Я просто радовалась, что Станислав идёт на поправку. К концу второй недели плавания он уже не просто вставал, а начал самостоятельно прогуливаться по палубе, держа руку на перевязи, плотно примотанной к телу.

Офицеры за обедами теперь сидели с нами за одним столом, и Мещерский вёл с ними долгие разговоры о политике, о флоте, о том, что ждёт Россию в этом году. Я слушала, вставляла редкие замечания и чувствовала, как он – украдкой, когда думает, что я не вижу, – снова и снова скользит по мне взглядом.

Он всё ещё всматривался. Всё ещё пытался понять.

Но теперь в его взгляде не было подозрения. Было что-то другое, то, чему я не могла подобрать названия.

В последний вечер перед Севастополем луна заливала палубу серебром. Я вышла подышать свежим воздухом, пока Груня готовит постель ко сну.

Станислав стоял на юте, у кормового флагштока. Будто замечтавшись, смотрел на лунную дорожку и даже не обернулся, когда я подошла.

– Не спится? – спросила я, останавливаясь рядом.

– Думаю, – ответил он.

– О чём?

Он помолчал. Потом сказал, не глядя на меня:

– О том, что будет завтра.

Я вздрогнула, ощутив внезапный озноб.

Сама мысль о завтрашнем дне, о русском берегу, о людях, которые нас там ждут, – всё это последние дни я старательно задвигала в самый дальний угол сознания. Здесь, на корабле, между мной и Станиславом, между мной и Груней, между мной и этой странной, вынужденной, но такой спокойной жизнью, был свой, особый мир. Завтра этот мир должен был рухнуть.

– Мне страшно, – честно призналась я.

– Знаю.

Станислав повернулся ко мне.

Лунный свет подсвечивал его лицо, делая кожу бледной, почти прозрачной, как мрамор, покрытый льдом.

– Скорее всего в Севастополе нам придётся расстаться.

– Что? – ахнула я.

– Да, послушайте, Мари, – он вдруг стал очень серьёзным, – инструкции, полученные мной насчёт вас, были предельно точными.

– И... что со мной будет? Вы уже знаете?

Страх плеснул в кровь порцию адреналина, я нервно сглотнула.

Станислав усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой:

– Догадываюсь. В Севастополе нас встретят агенты Третьего отделения. Вас заберут. Меня – скорее всего, тоже, но в другую сторону.

У меня перехватило дыхание.

– Станислав...

– Нет, дайте сказать, – он шагнул ближе и взял меня за плечо здоровой рукой. Вторая всё ещё висела на перевязи, но он словно не замечал этого. – Я не знаю, кто вы. Не знаю, что случилось с вами в Неаполе. Но знаю одно: той ночью, когда вы вытащили меня из пансиона, когда вы тащили меня через эту проклятую канаву, когда сидели у моей постели и не давали мне умереть – я понял, что мне всё равно.

– Что – всё равно? – прошептала я, запрокидывая голову, чтобы удержать его взгляд.

– Всё.

23.

Мещерский навис надо мной. Так близко, что я ощутила его дыхание на своих губах.

– Кто вы. Откуда вы. Почему вы не та Мари, которую я знал. Мне всё равно. Потому что та Мари никогда бы не сделала того, что сделали вы. Никогда.

Он замолчал. Моё горло сжалось, не давая вдохнуть. Я могла лишь во все глаза смотреть на него и слушать, как безумно колотится моё сердце.

– Завтра нас разлучат, – продолжил он тем же пугающе серьёзным тоном, от которого по моей коже поползли мурашки. – Может, на неделю. Может, на месяц. Может, навсегда, если Бенкендорф решит, что это необходимо. Но я хочу, чтобы вы знали: я сделаю всё, чтобы вернуться к вам. Всё, что в моих силах.

– Станислав...

– Я люблю вас, – сказал он просто.

И, нагнувшись, поцеловал меня в губы.

Это был не тот поцелуй, о которых я читала в романах – долгий, страстный, с разрядом молний. Нет, всего лишь короткое, почти робкое прикосновение губ. Но у меня от него вдруг ослабли колени и земля (палуба, вечно качающаяся палуба!) ушла из-под ног.

Я прижалась к борту, чтобы не упасть.

Станислав отстранился, продолжая смотреть мне в глаза.

– Я тоже, – услышала собственный голос, прозвучавший словно издалека. – Я тоже вас люблю. И не знаю, что с этим делать.

– Ничего не надо делать, – он улыбнулся своей коронной улыбкой – тёплой, усталой и чуть виноватой. – Я больше не совершу прежней ошибки, не отдам любимую женщину. Ни другому мужчине, ни даже системе.

Обоюдное признание прозвучало так просто, будто речь шла о погоде или о том, что за ужином подадут солонину. Без попытки впечатлить друг друга своими словами. Мы просто озвучили факт и сделали это без пафоса и ненужных эмоций.

Я смотрела на Станислава и не верила, что это случилось. В голове билось только одно: он сказал, что любит меня. Сказал, зная, что я не та, за кого себя выдаю, но ему всё равно. Он сделал свой выбор.

– Станислав...

– Тш-ш-ш, – он приложил палец к моим губам. – Не надо ничего говорить. Мы уже всё сказали.

Ночные тени делали резкими его скулы, углубляли круги под глазами. Он выглядел усталым, измождённым – за дни болезни и плавания я изучила каждую чёрточку его лица. Но сейчас в нём не было той напряжённой, почти звериной настороженности, с которой он смотрел на меня в Неаполе. Впервые за всё это время он казался спокойным.

– Завтра будет тяжёлый день, – напомнил Мещерский, убирая руку и возвращая её мне на плечо. – Вам нужно отдохнуть. И мне тоже.

Говорил он деловито, почти сухо. Но при этом я чувствовала, как сквозь тонкую ткань платья просачивается тепло его ладони.

– Я не хочу уходить, – призналась смущённо.

– Я тоже. Но если мы простоим здесь до утра, завтра вы будете не в силах держаться на ногах. А держаться придётся, Мари. И вам, и мне.

Он произнёс моё имя. Просто «Мари». Без «пани», без «княгиня», без той дурацкой маски, которую мы носили все эти недели. Просто «Мари».

К глазам подкатили слёзы.

– Вы правы, – я отступила на шаг, чтобы он не заметил. – Не могу сказать, что мне это нравится, но вы всегда правы.

– Не всегда, – он покачал головой. – Просто иногда я умею думать наперёд. Это единственное, чему меня научила служба.

Я глубоко вдохнула и начала.

– Завтра...

Но Станислав жёстко перебил:

– Завтра вы будете сильной. Так, как вы это умеете. – Смягчив тон, он добавил: – Идёмте, я провожу вас до каюты.

– А вы?

– Мне ещё нужно подумать.

Мы шли по палубе медленно, почти торжественно.

Моя рука лежала в его руке с такой естественностью, что я про неё забыла. Корабль покачивало на ночной волне, где-то внизу перекликались матросы, сменяя вахту. Луна уже поднялась высоко, и её свет заливал всё вокруг холодным, ненастоящим серебром.

– Станислав... – я сделала вторую попытку заговорить, когда мы остановились возле двери, – если завтра...

– Молчите, – снова перебил он. – Не надо гадать. Что будет – то будет. Я сделаю всё, что обещал. А вы... просто доверьтесь мне. Хорошо?

Я кивнула, потому что говорить не могла – голос бы меня выдал.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Коротко, почти по-отечески. Но в этом жесте было столько нежности, что у меня перехватило дыхание.

– Отдыхайте, Мари.

Я вошла в каюту и закрыла за собой дверь.

Груня уже спала у себя в каморке, через тонкую переборку слышался храп. Я села на свою койку, не раздеваясь, и долго смотрела в одну точку.

В голове было пусто и звонко, как в колоколе после удара. Только на краю сознания билась невозможная, нереальная мысль, которую я всё ещё не могла осознать.

Только что Станислав Мещерский признался мне в любви.

И я ему – тоже.

А завтра... завтра мы войдём в Севастополь.

Не помню, как уснула прошлой ночью. Кажется, просто рухнула на подушку, даже не сняв платья. Потому что когда Груня растормошила меня, я с трудом разлепила веки. Глаза жгло, будто в них насыпали песка, голова гудела, во рту было горько.

Первым делом я глянула на койку Станислава. Постель была смята, значит, ночевал он все-таки здесь, не на палубе и не в лазарете.

– Княгинюшка! Вставайте! – причитала Груня. – В порт входить через час, там уже паруса убирают, команду отдавали!

Я села, хватаясь за голову. За окошком уже светало, и в этом бледном утреннем свете всё казалось ненастоящим, зыбким. Кроме одного – липкого холодного комка под рёбрами, который за эти месяцы я научилась распознавать как верный признак приближающейся опасности.

– Помоги одеться, – сказала Груне, поднимаясь на ноги. – И платье… то, тёмно-синее, что от Анны Гавриловны. Капор и меховую накидку тоже приготовь.

Груня всплеснула руками:

– Так ведь солнечно же, княгинюшка, сопреете в мехах!

– Ничего. В порту будет ветрено. Подавай.

Она засуетилась, доставая наряды, а я подошла к узкому окошку и отодвинула занавеску.

Город на холмах открылся мне внезапно – будто декорация в театре, которую только что подняли из-под пола. Белые дома, зелень садов, золотые купола церквей, мачты кораблей в бухте. Всё это было таким ярким, таким настоящим после недель однообразного моря, что у меня защемило сердце.

Вот она, Российская империя. Как-то встретит меня родная страна?

24.

Я отошла от окна и принялась умываться холодной водой, стараясь не думать о том, что будет через час, не вспоминать слова, сказанные прошлой ночью. Затем механически сделала всё, что нужно: оделась, собрала волосы, мазнула по щекам кистью с румянами, чтобы не выглядеть бледной молью. Меньше всего я хотела вызывать у окружающих жалость.

Груня хлопотала вокруг, подавая то гребень, то шпильки, то кружевной воротничок.

Волосы помыть было нечем, так что я велела заплести их в косы и спрятать под капор. Груня что-то ворчала, я кивала, не слушая. Голова совсем не работала, тело двигалось на автомате.

– Готово, княгинюшка! – Груня отступила на шаг, оглядывая меня с гордостью. – Красота-то какая!

Я заглянула в мутное зеркальце. Оттуда на меня смотрела незнакомка в тёмно-синем бархате, с белым кружевом у горла, с гладко зачёсанными волосами, спрятанными под ложкообразную шляпку, отороченную тёмной лентой. Лицо было бледным, глаза – с лихорадочным блеском.

Я отвела взгляд. Ну и видок – будто покойница.

Снаружи донеслись свистки, топот ног, громкие команды. Корабль замедлял ход. Потом раздался толчок, от которого я едва устояла на ногах, – причал.

– Пора, – сказала я Груне.

Она, мелко крестясь, схватила саквояж, накидку и узелок с остатками вещей. Я вышла в коридор и направилась к трапу.

Станислав ждал меня у выхода на палубу.

Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, больная рука – на перевязи.

Одетый в тот самый мундир, в котором общался с турецким бим-баши. Но выглядел куда лучше меня: глаза ясные, лицо свежее, даже осанка прямее.

Мы обменялись приветствиями и замолчали, глядя друг на друга.

Я вдруг поняла, что не знаю, как себя вести. Что говорить человеку, который прошлой ночью признался тебе в любви, причём так буднично, будто предложил прогуляться? А сегодня вы, возможно, видитеесь в последний раз...

Мещерский решил эту проблему за меня. Просто шагнул вперёд, взял мою руку и сжал в своей.

– Идёмте, – сказал без улыбки. – Пора встречать Россию.

Мы вышли на палубу вместе.

Корабль уже пришвартовался. Вокруг сновали лодки с перевозчиками, на пирсе виднелись фигурки людей, многочисленные повозки всех рангов, тюки с товарами.

Обычная портовая жизнь.

Обычная – для всех, кроме нас.

Станислав не отпускал моей руки. Я чувствовала, как его пальцы сжимаются всё сильнее.

– Вон они, – сказал он тихо.

Я проследила за его взглядом. На пирсе, чуть в стороне от основной суеты, стояла карета. Тёмно-коричневая, без гербов и каких-либо иных опознавательных знаков.

Рядом – двое жандармов в синих шинелях и тощий человек в круглых очках с бумагой в руках.

– Не бойтесь, – шепнул Станислав. – Вам ничего плохого не сделают.

Я невесело усмехнулась, изучая взглядом мужчину в очках:

– Знаю. Я же ценный свидетель.

Мещерский не ответил. Его лицо осталось спокойным, почти каменным. Только желваки выступили на скулах.

Сходни опустились с гулким стуком. Станислав повернулся ко мне, взял моё лицо в ладони – обеими руками, не обращая внимания на боль. Заглянул прямо в глаза.

– Помните, что я сказал прошлой ночью, – произнёс он чётко и твёрдо. – Я приду за вами. Что бы ни случилось. Ждите.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он отпустил меня, подал руку, помогая спуститься по трапу. Я ступила на пирс, и каблуки моих ботинок гулко стукнули по доскам.

Груня, трясущаяся от страха, семенила следом, прижимая к груди саквояж.

– Княгиня Барятинская, Мария Ивановна? – мужчина в очках уткнулся в бумаги, даже не глянув на меня.

Вблизи он оказался ещё более тощим, с серым, нездоровым цветом лица и водянистыми глазами за стёклами очков.

– Это я.

– Чиновник для особых поручений барон Геккель. Прошу в карету, ваша светлость. Генерал Бенкендорф желает вас видеть.

Он говорил сухо, официально, будто зачитывал приговор. И ждал, вероятно, немедленного исполнения. Но я решила его удивить и сразу расставить приоритеты, хотя внутри у меня всё тряслось.

– Одну минуту, барон, – произнесла я с уверенностью, которой не ощущала. – Мои вещи и служанка. Без них я никуда не поеду.

Геккель смерил меня взглядом, в котором читалось всё, что он думает о женских капризах, но всё же махнул рукой жандармам. Те подошли к трапу и начали принимать сундуки от матросов.

Пока багаж крепили к задку кареты, Станислав стоял в двух шагах и молча смотрел на меня. Я шагнула к нему, поднялась на цыпочки и клюнула в прохладную щёку – быстро, почти украдкой.

– Прощайте, – шепнула одними губами. – Да хранит вас Господь.

Он на мгновение прикрыл глаза, а когда открыл – в них было что-то такое, от чего у меня сжалось сердце. Потом взял мою руку, поднёс к губам и поцеловал – медленно, почти торжественно, глядя мне в глаза.

– До свидания, Мари, до свидания.

Барон Геккель кашлянул, давая понять, что церемонии затянулись. Я отпустила руку Станислава, подобрала юбки и полезла в карету.

Груня уже была внутри. Вжавшись в угол, она таращилась на жандармов круглыми от ужаса глазами. Я села рядом, расправила юбки, ослабила ленты на шляпке.

Дверца захлопнулась. Кучер щёлкнул вожжами, карета дёрнулась и покатила по булыжной мостовой.

Я обернулась. В узкое окошко было видно, что Станислав так и стоит на пирсе, провожая карету взглядом. Одинокий, бледный, с рукой на перевязи. Стоит и смотрит, понимая, что от него уже ничего не зависит. Как и от меня.

Я стиснула зубы, давя рвущийся из горла судорожный вздох.

– Княгинюшка, – прошептала Груня, – а пан Крушинский… он что, не с нами?

– Нет, Груня, – переведя дыхание, я уставилась на свои руки. Пальцы дрожали, пришлось сжать кулаки. – Не с нами. Пока.

Карета громыхала по мостовой, увозя меня в неизвестность. Очередная глава моей жизни закончилась. Впереди ждали допросы, интриги, семья, которую я почти не знала, император, перед которым придётся держать ответ… И во всём этом хаосе – лишь один лучик света.

«До свидания, Мари, до свидания».

Он сказал, что придёт за мной, надо лишь подождать.

Я ждала его целую жизнь, что такое пара недель или месяцев?