Текст книги ""Зарубежная фантастика 2024-2". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Терри Гудкайнд

Он выглядел раздраженным. Фал подозревала: ему было ясно, что она его не слушает. Она перевела взгляд на Джейза, но старый автономник не сказал ни слова, а полей ауры вокруг него не было, и догадаться о том, что он думает или чувствует, было невозможно. Усмехался ли он про себя? Или волновался? Фал сделала последний глоток прохладной жидкости – больше в стакане ничего не осталось.

– Мы, конечно же, – быстро сказала она, переводя взгляд с парня на Джейза. Парень покачал головой.

– А я вот не уверен, – сказал он, потирая подбородок. – Я не уверен, что нам хватит воли.

– Воли? – переспросила Фал.

– Да. Желания драться. Я думаю, идиране – прирожденные солдаты. А мы – нет. Я хочу сказать – посмотри на нас…

Он улыбнулся так, словно был гораздо старше ее и считал себя намного более умудренным. Он повернул голову и неторопливо помахал рукой в сторону острова, где на песке лежали лодки.

В пятидесяти-шестидесяти метрах от них, на мелководье, под невысоким утесом, Фал увидела мужчину и женщину. Судя по всему, шло совокупление – они слегка приседали, потом выпрямлялись; темные руки женщины обвились вокруг светлой шеи мужчины. Не на это ли намекал парень?

Бог ты мой, уж эта одержимость сексом.

Спору нет, секс – это, конечно, здорово, но как люди могут относиться к нему настолько серьезно? Иногда Фал испытывала низкую зависть к идиранам. Они-то с этим справились; по прошествии некоторого времени секс переставал для них что-либо значить. Идиране были двойными гермафродитами: каждая часть пары зачинала от другой, и каждая обычно рожала двойню. После одной, иногда двух беременностей они, закончив выкармливание, переходили на новую стадию развития и становились воинами. Стадия плодоношения завершалась для них навсегда. Возрастал ли после этого их интеллект или же происходили только личностные изменения – на сей счет единого мнения не существовало. Идиране определенно становились более коварными, но менее восприимчивыми, начинали мыслить более логично, но при этом частично утрачивали воображение, делались более жестокими, теряли сострадание. Они увеличивались в росте на целый метр, их вес почти удваивался, кератиновый покров обретал большую твердость и толщину, мускулы возрастали в объеме и плотности, и все внутренние органы адаптировались к этим внешним изменениям, увеличивающим мощь особи. В то же время репродуктивные органы атрофировались: идиране становились бесполыми. Все это происходило очень четко, симметрично и аккуратно, безо всяких там Культурных вывертов.

Да, она понимала, почему этот долговязый идиот, сидящий рядом с ней со своей улыбочкой неуверенного превосходства, находит идиран столь впечатляющими. Юный недоумок.

– Это… – Фал чувствовала раздражение, а потому нужные слова не приходили. – Это мы теперешние. Мы еще не успели эволюционировать… мы сильно изменились, сильно изменили себя, но мы ничуть не эволюционировали с тех пор, как поднялись с четверенек и начали убивать себя. Я имею в виду, убивать друг друга.

Она глубоко вздохнула, сердясь теперь на саму себя. Парень снисходительно улыбался, глядя на нее. Фал почувствовала, как кровь приливает к щекам.

– Мы все еще животные, — гнула свое она. – Мы такие же прирожденные бойцы, как и идиране.

– Почему же тогда они побеждают? – самодовольно ухмыльнулся парень.

– У них было преимущество. Мы стали готовиться к этой войне в самую последнюю минуту. Война стала для идиран образом жизни, а у нас все выходит не очень, потому что мы уже сотни поколений как не воевали. Но ты не волнуйся, – сказала она, глядя в свой пустой стакан и чуть понижая голос, – мы учимся очень быстро.

– Ну ладно, поглядим, – кивнул ей парень. – Я думаю, мы выйдем из этой войны и позволим идиранам расширить сферу своего влияния… или как это у них там называется. Эта война – что-то вроде приключения, и все теперь стало иначе, но она идет уже четыре года и… – Он снова махнул рукой. – Мы пока так ничего и не выиграли. – Он рассмеялся. – Пока мы только удираем!

Фал быстро встала и отвернулась на тот случай, если из глаз у нее потекут слезы.

– Черт побери, – сказал парень Джейзу. – Я, кажется, зашел слишком далеко и сказал что-то не то… Может, у нее друг или родственник?..

Она пошла по палубе, чуть прихрамывая: едва зажившая нога снова дала о себе знать какой-то далекой, ноющей болью.

– Не беспокойтесь, – сказал Джейз парню. – Оставьте ее в покое, и все будет в порядке…

Она поставила свой стакан в одну из темных пустых кают на яхте и пошла дальше, направляясь к носовой надстройке.

Она поднялась по лестнице в рулевую рубку, потом по другой лестнице – на крышу рубки и уселась там, скрестив ноги (недавно вылеченная нога откликнулась болью, но Фал не обратила внимания), и уставилась в море.

Далеко-далеко, чуть ли не на грани видимости, в почти неподвижном воздухе мерцало что-то белое – цепь каких-то очертаний. Фал ’Нгистра испустила долгий, печальный вздох, спрашивая себя, уж не горные ли это вершины, и, может, они и видны-то лишь потому, что так высоки, потому, что воздух там прозрачнее. А может, это просто облака. Она плохо помнила географию этого места, а потому сказать точно не могла.

Она сидела, думая об этих пиках, и вспомнила, что как-то раз (случилось это в высоком нагорье, где небольшая горная речушка выходила на заболоченное плато протяженностью около километра, где она то петляла, то преодолевала пороги, то скатывалась вниз по влажной, поросшей тростником земле, напоминая спортсмена, который разминается перед игрой) нашла кое-что, сделавшее эту зимнюю прогулку памятной.

По берегам речушки образовались прозрачные хрупкие ледяные пластинки. Некоторое время Фал бродила, счастливая, по мелководью, ломая сапогами лед и смотря, как его уносит поток. В тот день она не поднималась в горы – только прогуливалась; сапоги на ней были водонепроницаемые, а никакого альпинистского снаряжения она не взяла. Оттого, что она не делала ничего опасного или требующего физических усилий, она снова почувствовала себя ребенком.

Она подошла к месту, где речушка перетекала через пороги, скатываясь вниз, на такую же заболоченную местность, и где под стремниной образовалась небольшая заводь. Уровень воды понижался лишь на метр, и саму речушку можно было легко перепрыгнуть, но Фал запомнила и эту речушку, и эту заводь, потому что там, среди водоворотов, под плещущейся быстриной, плавало кольцо замерзшей пены.

Вода здесь была мягкой, с примесью торфа, и в горных речушках иногда образовывалась желтовато-белая пена; ее носил ветер, она попадала в тростниковые заводи, но Фал никогда не видела, чтобы пена собиралась в кольцо и замерзала. Увидев это кольцо, она рассмеялась, осторожно вошла в воду и подобрала его. Диаметром оно было немногим больше, чем расстояние между ее вытянутыми большим пальцем и мизинцем, а толщиной – несколько сантиметров. Кольцо оказалось совсем не таким хрупким, как она поначалу опасалась.

Пенистые пузыри замерзли на холодном воздухе и в почти ледяной воде, образовав нечто вроде крохотной галактики: довольно часто встречающая спиральная разновидность, как и ее галактика, та, в которой живет она. Фал крутила в руке этот хрупкий кружок из воды, воздуха и взвешенных в них химических веществ, нюхала его, пробовала на язык, смотрела сквозь него на невзрачное зимнее солнце, щелкала его пальцем, проверяя, звенит он или нет.

Потом ее маленькая замерзшая галактика начала таять на глазах; Фал видела, как ее собственное дыхание соприкасается с кольцом, оставляет краткий отпечаток ее тепла в воздухе.

Наконец она положила кольцо туда, откуда взяла, и оно снова принялось медленно вращаться в заводи, под невысокими порогами.

Именно тогда ей и пришло в голову сравнение с галактикой, и она подумала о сходстве сил, образующих то и другое – маленькое и огромное. «А что на самом деле важнее?» – подумала она, но сама смутилась при этой мысли.

Но время от времени она снова думала об этом, понимая, что одно ничуть не менее важно, чем другое. Размышляя об этом вновь и вновь, она неизменно чувствовала смущение.

Фал ’Нгистра глубоко вздохнула – ей стало немного лучше. Она улыбнулась, подняла голову, и на мгновение закрыла глаза, глядя сквозь закрытые веки на красноватое, подернутое дымкой солнце. Потом она провела рукой по своим курчавым светлым волосам и вновь спросила себя: что это за далекие, дрожащие, неясные очертания над поблескивающей водой – облака или горы?

9 МИР ШКАРА

Представьте себе необъятный поблескивающий океан, увиденный с большой высоты. Он уходит к четкой изо

гнутой линии на каждой из сторон горизонта, и солнце горит на миллиардах крохотных волн. А теперь представьте ровное одеяло туч над океаном, оболочку из черного бархата, подвешенного высоко над водой и тоже уходящего за линию горизонта, но, невзирая на отсутствие солнца, отражающего блеск моря. Добавьте к этой туче много тонких, острых лучей, разбросанных по основанию чернильного покрывала, как сверкающие глаза, одиночные, парные или соединенные в большие группы, каждая из которых находится далеко-далеко от другой.

Такое зрелище открывается, когда корабль летит в гиперпространстве, точно крошечная мошка, между энергетической сеткой и реальным пространством.

Тоненькие, острые лучи на нижней поверхности тучи – это звезды, волны на море – неровности сетки, с которыми корабль при движении в гиперпространстве соприкасается полями двигателя, а вспышки – это источник его энергии. Гиперсетка и плоскость реального пространства имеют кривизну, как океан и облака, окутывающие планету, только менее выраженную. Черные дыры здесь похожи на тонкие крутящиеся трубы, что соединяют облака с морем. Сверхновые звезды – как длинные вспышки молний в зоне сплошной облачности. Астероиды, луны, планеты, орбиталища, даже кольца и сферы здесь почти не видны…

В гиперпространстве неслись два корабля быстрого реагирования класса «убийца» – «Торговая надбавка» и «Ревизионист»; они мчались под сетью реального пространства, как хищные сверкающие рыбы в глубоком стоячем пруду. Они пролетали через системы, мимо звезд, под пустыми пространствами подныривая глубже, чтобы их труднее всего было засечь.

Их двигатели были средоточием почти невообразимой энергии; в пределах двух сотен метров была сконцентрирована мощность, равная примерно одному проценту мощности небольшого солнца. Она позволяла двум судам нестись по четырехмерной пустоте со скоростью, эквивалентной чуть меньше чем десяти световым годам в час в реальном пространстве. В то время такая скорость считалась необыкновенно высокой.

Определив впереди Сверкающий Берег и Сумрачный Залив, корабли искривили свой курс, до этого прямой, и углубились в зону военных действий, направившись в ту систему, где находился Мир Шкара.

Вдалеке виднелась группа черных дыр, которая и создала Залив. Эти желоба, полные скрытой энергии, пронзили здесь космос несколько тысячелетий назад, очистив пространство позади себя от поглощенных ими звезд и создав искусственный галактический рукав во время движения по пологой спирали к центру медленного вращающегося острова звезд и туманностей, который и был галактикой.

Эту группу черных дыр обычно называли Лесом – так тесно друг к другу они располагались, и два мчавшихся на всех парах корабля Культуры получили инструкции: если их засекут и пустятся за ними в погоню – попытаться пройти между этими скрученными, смертельно опасными стволами. Считалось, что подразделения Культуры лучше ориентируются на местности, чем идиранские: поэтому предполагалось, что у кораблей есть хорошие шансы проскочить опасный участок, а любой преследователь скорее даст по тормозам, чем рискнет отправиться в Лес. Риск был невероятно высоким, но и возможности этих двух кораблей быстрого реагирования были воистину безграничными. Культура пока построила всего несколько таких, и нужно было предпринять все меры к их безопасному возвращению или – если случится худшее – к полному самоуничтожению.

Они не встретили вражеских кораблей, промчались вдоль внутреннего торца Барьера Тишины за считанные секунды. Две короткие вспышки – и корабли, согласно приказу, выпустили свои заряды, потом развернулись и понеслись на максимальной скорости, мимо редких звезд и Сверкающего Берега, в пустые небеса Сумрачного Залива.

Они обнаружили вражеский корабль вблизи системы Мира Шкара – тот бросился было за ними, но сделал это с большим опозданием, и они быстро вышли за пределы действия лазеров слежения. Выполнив свою странную миссию, корабли направились в дальнюю часть Залива. Разумам на борту и небольшим человеческим экипажам, находившимся на кораблях (экипажи находились на кораблях потому, что сами того пожелали, а не потому, что в этом была какая-то необходимость), не сообщили, для чего они палят в пустое пространство дорогими боеголовками, выпускают автономники-мишени и ведут по ним стрельбу из лазерного оружия, выстреливают облака антивещества и обычного газа, отправляют в космос сигнальные корабли без энергетических установок – фактически беспилотные шаттлы, начиненные радиопередатчиками. Весь этот спектакль был призван произвести как можно больше шума, световых и радиационных эффектов, широкополосных сигналов, в которых должны будут разобраться идиране, прежде чем смогут добраться до сигнальных кораблей и взорвать их или захватить.

Их попросили рискнуть жизнью, выполняя какое-то идиотское задание по отвлечению противника: казалось, оно имело целью убедить бог знает кого, что где-то у черта на куличках произошло космическое сражение, тогда как на самом деле ничего не было. И они выполнили задание!

Что задумала Культура? Идиране, похоже, получали удовольствие от смертельно опасных заданий. Легко могло создаться впечатление, что если им поручали миссии иного рода, то они воспринимали это как оскорбление. Но Культура? Ведь там даже в военных подразделениях слово «дисциплина» было под запретом, там люди всегда хотели знать почему и зачем.

Видимо, дела Культуры и в самом деле были плохи.

Два корабля мчались по Заливу, и внутри каждого кипели жаркие дискуссии.

«Турбулентности чистого воздуха» потребовался двадцать один день, чтобы совершить переход от Вавача к Миру Шкара.

Вабслин проводил время, ремонтируя то, что можно было отремонтировать, однако кораблю требовалась капиталка. Хотя структурно он оставался целым и жизненно важные устройства его функционировали почти нормально, все его системы в той или иной мере пострадали, хотя катастрофических поломок и не случилось. Гипердвигатели работали чуть менее ровно, чем прежде, ядерные двигатели нельзя было долго использовать в условиях атмосферы; Хорза собирался прибегнуть к ним на подходе к Миру Шкара и выключить вскоре после входа в атмосферу. Число датчиков значительно сократилось, а эффективность оставшихся упала до уровня, лишь слегка превышавшего минимально возможный.

И все же Хорза считал, что они еще дешево отделались.

Подчинив себе экипаж «ТЧВ», Хорза смог перепрограммировать идентификационные системы. Морочить мозги вольному отряду не было нужды, и потому он стал медленно мутировать, приобретая свой прежний облик. Делал он это для Йелсон и других членов отряда. Он решил остановиться на компромиссе – на одну треть Крейклин, на одну треть – тот Хорза, который был на «ТЧВ» до Вавача. Оставалась еще одна треть, которую он взращивал не ради кого-то на борту, а ради рыжеволосой девушки-мутатора по имени Кьерачелл. Хорза надеялся, что Кьерачелл узнает эту часть его внешности, когда они встретятся на Мире Шкара.

– Почему ты думал, что мы будем возражать? – спросила его как-то Йелсон в ангаре «ТЧВ».

В одном из углов ангара они установили экран-мишень и тренировались, стреляя из своих лазеров. Встроенный в экран проектор выкидывал изображения, в которые следовало попасть. Хорза посмотрел на женщину:

– Он был вашим вожаком.

Йелсон рассмеялась.

– Он был управляющим. А ты разве не знаешь, что подчиненные редко любят свое начальство? Это бизнес, Хорза, к тому же не очень успешный. Крейклин многих из нас заставил преждевременно уйти в отставку. Черт побери! Единственный, кого тебе нужно было обмануть, это корабль.

– Верно, – сказал Хорза, целясь в человеческую фигуру, метнувшуюся по экрану вдалеке. Лазерный луч был невидим, но экран улавливал его и мигал белым светом, если выстрел попадал в цель. Хорза угодил в ногу фигуре – человек споткнулся, но не упал: пол-очка. – Мне и в самом деле нужно было обмануть корабль. Но мне не хотелось рисковать, если кто-то вдруг окажется предан Крейклину.

Теперь стрелять должна была Йелсон, но она смотрела на Хорзу – не на экран.

Хорза уже отключил идентификационные системы корабля, и теперь для управления им требовалось только маленькое колечко на его пальце, прежде принадлежавшее Крейклину, и цифровой код, известный одному Хорзе. Он обещал, что по прибытии на Мир Шкара он – если не будет другой возможности подняться с планеты – запрограммирует компьютер на сброс всяких идентификационных ограничений по прошествии определенного срока. Если Хорза не вернется из туннелей Командной системы, вольный отряд сможет покинуть планету и без него.

– Но ты бы сказал нам? – спросила Йелсон. – Ведь сказал бы, Хорза? То есть в конце концов ты бы нам сообщил?

Хорза знал, что она имеет в виду: сообщил бы он ей? Он опустил свой пистолет и посмотрел в глаза Йелсон.

– Когда был бы уверен, – сказал он. – Уверен в людях, уверен в корабле.

Это был честный ответ, но Хорза сомневался, что лучший. Йелсон была нужна ему. Хорзе было необходимо не только ее тепло красными корабельными ночами, но ее доверие, ее забота. Она же пока держалась вдалеке от него.

Бальведа была жива; возможно, Хорза и прикончил бы ее, не нуждайся он в расположении Йелсон. Он знал это, и подобная мысль была для него мучительна, она заставляла его чувствовать собственную никчемность и жестокость. Даже знай он наверняка, что Йелсон потеряна для него, это было бы лучше неопределенности. Он не знал в точности, требует ли холодная логика этой игры смерти Бальведы или нет, как не знал и того, сможет ли он (если потребуется) хладнокровно убить ее. Он много думал об этом, но все еще ни к чему не пришел. Он только надеялся, что ни одна из двух женщин не догадывается о том, что творится в его голове.

Другой заботой Хорзы была Кьерачелл. Он понимал, что нелепо в такие времена возиться с личными проблемами, но не мог выкинуть из головы женщину-мутатора, и чем ближе они подходили к Миру Шкара, тем чаще он думал о ней, тем отчетливее становились воспоминания о ней. Хорза старался не слишком на этом зацикливаться, напоминая себе о той скуке, которая царила на уединенном посту мутаторов, и о беспокойстве, которое он там испытывал, невзирая на общество Кьерачелл. Но все же Хорзе снилась ее неторопливая улыбка, и он с душевной болью – отголоском первой юношеской любви – вспоминал ее грудной голос во всей его мелодичной прелести. Иногда ему казалось, что Йелсон догадывается о его переживаниях, и тогда что-то внутри съеживалось от стыда.

Йелсон пожала плечами, подняла пистолет к плечу и выстрелила в четырехногую тень на экране-мишени. Тень остановилась и рухнула, словно слившись с неровной линией земли в нижней части экрана.

Хорза проводил душеспасительные беседы.

Он чувствовал себя точно какой-нибудь приглашенный профессор в университете. Он понимал, что должен объяснить другим, почему он делает то, что делает, почему мутаторы поддерживают идиран, почему он верит в то, за что они сражаются. Он называл эти беседы брифингами; подразумевалось, что они посвящены Миру Шкара и Командной системе, истории и географии планеты и так далее, но он всегда (вполне намеренно) заканчивал их разговором о войне в целом или о каких-нибудь ее аспектах, никак не связанных с местом назначения «ТЧВ».

Под предлогом проведения брифингов он держал Бальведу взаперти в ее каюте, пока сам, вышагивая по столовой, беседовал с вольным отрядом: он не хотел, чтобы его брифинги переходили в дискуссии.

Перостек Бальведа не доставляла ему никаких неприятностей. Ее скафандр и несколько безобидных на вид ювелирных безделушек вместе с другими вещами были сброшены за борт через вакуум-провод. Ее проверили с помощью всех приборов, имевшихся в небогатой амбулатории «ТЧВ», и ничего не обнаружили. Бальведа, казалось, была вполне счастлива в своей роли послушной пленницы, чья свобода (как и свобода всех остальных) ограничивалась кораблем; правда, по ночам ее иногда запирали в ее каюте. Хорза на всякий случай не подпускал ее к пилотской кабине, но женщина не проявляла ни малейших признаков того, что интересуется системами управления кораблем (в отличие от самого Хорзы, когда он появился на борту «ТЧВ»). Она даже не пыталась убедить кого-либо из наемников в справедливости своих взглядов на войну и Культуру.

Насколько она чувствует себя в безопасности? – задавал себе вопрос Хорза. Бальведа была любезна и выглядела безмятежной, но иногда Хорза, смотря на нее, думал, что под этим внешним спокойствием кроется внутреннее напряжение, даже отчаяние. Он испытывал при этом, с одной стороны, облегчение, а с другой – то же дурное, мучительное чувство, что и при размышлениях о том, почему Бальведа все еще жива. Иногда он просто боялся высадки на Мире Шкара, но постепенно, по мере приближения к планете, начинал радоваться перспективе действия, которое покончит со всеми этими размышлениями.

Однажды после общего обеда в столовой он вызвал Бальведу в свою каюту. Женщина вошла и села на то самое маленькое сиденье, на котором сидел Хорза, когда его вызвал к себе Крейклин в начале их знакомства.

Лицо Бальведы было спокойным. Она изящно села на маленькое сиденье, а ее длинное тело было расслабленным и собранным одновременно. С тонкого, точеного лица на Хорзу смотрели глубоко посаженные темные глаза. Рыжие – теперь уже начавшие чернеть – волосы Бальведы блестели в свете каюты.

– Капитан Хорза?

Она улыбнулась, сцепив руки с длинными пальцами у себя на коленях. На ней было длинное синее платье – самое простое из того, что удалось найти на корабле. Когда-то оно принадлежало женщине по имени Гоу.

– Привет, Бальведа, – сказал Хорза.

Он сидел на своей койке в свободной куртке. Первые несколько дней он оставался в скафандре, но, несмотря на все его удобство, в закоулках «Турбулентности чистого воздуха» скафандр становился помехой, а потому Хорза отказался от него на время перелета.

Он собирался было предложить Бальведе что-нибудь выпить; но, поскольку Крейклин некогда предлагал выпить ему самому, Хорза решил, что делать этого не стоит.

– Так зачем ты хотел меня видеть, Хорза? – спросила Бальведа.

– Я просто хотел… узнать, как у тебя дела, – сказал он.

Он пытался отрепетировать свою речь, желая уверить ее, что опасность ей не угрожает, что она ему симпатична и что, по его мнению, на этот раз с ней не случится ничего хуже интернирования – возможно, со скорым обменом. Но слова не шли ему на язык.

– Я в порядке, – сказала она, разглаживая рукой волосы; глаза ее скользнули по каюте. – Стараюсь быть примерной пленницей, чтобы у тебя не было предлога выкинуть меня за борт.

Она улыбнулась, и опять Хорзе показалось, что это улыбка на грани отчаяния. И все же он почувствовал облегчение.

– Нет, – рассмеялся он, закидывая голову. – У меня нет ни малейшего намерения делать это. Ты в безопасности.

– Пока мы не добрались до Мира Шкара? – спокойно спросила она.

– И после этого тоже.

Бальведа на мгновение закрыла глаза, потом опустила их.

– Что ж, это хорошо. – Она посмотрела на Хорзу в упор.

Он пожал плечами.

– Уверен, ты бы сделала для меня то же самое.

– Думаю… наверно, да, – сказала она, но Хорза не понял – лжет она или нет. – Знаешь, мне жаль, что мы по разные стороны.

– Жаль, что мы по разные стороны, Бальведа.

– Знаешь, – сказала она, снова сцепляя руки на коленях, – есть теория, согласно которой та сторона, на которой мы, как считаем, находимся, в конечном счете одержит победу.

– И что же это за сторона? – усмехнулся он. – Истина и справедливость?

– На самом деле не то и не другое. – Она улыбнулась, не глядя на него. – Это… – Она пожала плечами. – Просто жизнь. Та эволюция, о которой ты говорил. Ты сказал, что Культура – это болото, тупик. Если так… то в конечном счете, может, мы и проиграем.

– Черт, я тебя все же перетяну на сторону хороших парней, Перостек, – сказал он с преувеличенным дружелюбием.

Та едва заметно улыбнулась и открыла было рот, собираясь что-то ответить, но потом раздумала и снова закрыла его, опустив глаза на свои руки. Хорза не знал, что еще сказать.

Однажды ночью, за шесть дней до прибытия в пункт назначения (звезда системы довольно ярко светилась в небесах, прямо по курсу, и была видна даже невооруженным глазом), в его каюту пришла Йелсон.

Он не ждал этого. Стук в дверь вывел его из полудремы, обдав волной холода, и он несколько мгновений не мог сообразить, что к чему. Он увидел ее на дверном мониторе и впустил. Йелсон быстро вошла, закрыла за собой дверь и, не издав ни звука, крепко прижалась к нему и обняла. Он стоял, стараясь окончательно прогнать сон и сообразить, как это случилось. Казалось, для этого не было никаких оснований: никакой пробежавшей между ними искры, никаких признаков, никаких намеков – ничего.

Предшествующий день Йелсон провела в ангаре – обвязалась маленькими датчиками и накачивалась. Хорза видел ее там – она работала, потела, выматывала себя, критически поглядывая на приборы и экраны, словно ее тело было машиной, наподобие корабля, и она испытывала эту машину на прочность.

Они улеглись в постель, но, словно в подтверждение того, что она вымоталась за день, Йелсон сразу же уснула в его объятиях. Хорза целовал ее, зарывался лицом в ее тело, снова вдыхая его запахи – после многомесячного, как ему казалось, перерыва. Он лежал без сна, прислушиваясь к ее дыханию, чувствовал, как она чуть шевелится в его руках, как дышит все медленнее и медленнее, погружаясь в глубокий сон.

Утром они занялись любовью, а потом, пока еще не высох пот на телах, Хорза спросил у нее:

– Почему? – Сердца обоих бились все медленнее. – Что заставило тебя передумать? – Вокруг них раздавалось отдаленное гудение корабля.

Йелсон обняла его, прижала к себе еще сильнее и покачала головой:

– Ничего, – ответила она. – Ничего особенного, ничего существенного. – Он почувствовал, как она пожала плечами, потом повернулась лицом к переборке – ее голова лежала у него на руке – и тихо произнесла: – Всё. Мир Шкара.

Прошло три дня. Хорза смотрел, как члены вольного отряда тренируются в ангаре, стреляя по экрану. Не было одного Нейсина: после случившегося в Храме Света он отказывался пользоваться лазером. Во время своих немногих трезвых часов в Эваноте он запасся несколькими магазинами микропатронов.

После тренировки Хорза попросил всех членов отряда проверить свое АГ-снаряжение. Крейклин закупил партию дешевых антигравитационных комплектов и требовал, чтобы члены вольного отряда, не имевшие в своих скафандрах антигравов, покупали это снаряжение у него по той цене, которую он будто бы заплатил сам. Поначалу эти аппараты вызывали у Хорзы сомнение, но они оказались достаточно надежными и, конечно, могли пригодиться при обследовании глубоких шахт Командной системы.

Хорза был доволен, что наемники, если понадобится, готовы последовать за ним в Командную систему. Подействовали долгий отдых после приключений на Ваваче и унылая рутина на «Турбулентности чистого воздуха». Отряд жаждал чего-нибудь интересного. Как заверял их – вполне честно – Хорза, Мир Шкара был не так уж и плох. По крайней мере, вряд ли их там ждало столкновение с пальбой. Никто, включая и Разум (искать который они помогут), не собирался устраивать на планете шум: никому не хотелось ссориться с Дра’Азоном.

Теперь впереди них по курсу ярко – ярче всего остального – светило солнце системы Мир Шкара. Сверкающий берег впереди не был виден, потому что они все еще находились внутри спирального ответвления и смотрели оттуда, но уже было заметно, что все звезды впереди находились либо очень близко, либо очень далеко от них, и между теми и другими была лишь пустота.

Хорза несколько раз менял курс «ТЧВ», но общее направление оставалось неизменным и должно было вывести их (если только они не повернут) в пространство, находящееся менее чем в двух световых годах от планеты. Он собирался повернуть корабль и изменить курс на следующий день. Пока что путешествие происходило без всяких приключений. Они пролетели в межзвездном пространстве, не столкнувшись ни с чем необычным – никаких сообщений или сигналов, никаких далеких вспышек, свидетельствующих о боестолкновениях, ничьих следов в гиперпространстве. Космос вокруг них казался спокойным и безмятежным, словно в нем происходило только то, что и всегда: рождались и умирали звезды, вращалась галактика, скручивались дыры, вихрились газы. В этом ускоренном безмолвии, в искусственном ритме дня и ночи война казалась чем-то выдуманным, необъяснимым кошмаром, который привиделся всем и от которого удалось бежать.

Хорза, однако, перевел системы наблюдения в усиленный режим, чтобы при малейшем намеке на неприятности была поднята тревога. Вероятность столкнуться с чем-нибудь до Барьера Тишины была невелика, но если там все, в соответствии с названием, пребывало в покое и умиротворенности, то не стоило – как считал Хорза – ломиться прямиком к планете. Идеально было бы встретиться с подразделениями идиранского флота, которые предположительно ждали где-то поблизости. Это решило бы большинство его проблем. Он передал бы идиранам Бальведу, обеспечил безопасность Йелсон и других наемников (оставив им «ТЧВ») и взял специальное оборудованное, обещанное ему Ксоралундрой.

Этот сценарий, помимо всего прочего, позволял ему встретиться с Кьерачелл без посторонних: присутствие других не мешало бы их встрече. Он смог бы стать таким, каким был прежде, не делая уступок своему образу – тому, который был известен Йелсон и вольному отряду.

Два дня спустя системы наблюдения объявили тревогу. Хорза, дремавший на кровати, выскочил из каюты и бросился в пилотскую кабину.

В объеме космического пространства перед ними словно началось светопреставление. До них доходил аннигиляционный свет – излучение от взрывов, его в чистом и смешанном виде регистрировали датчики корабля, указывая, где боеголовки разорвались сами по себе, а где – в результате контакта с каким-либо телом. Ткань трехмерного пространства коробилась и подрагивала от взрывов в гиперпространстве, отчего автоматика «ТЧВ» через каждые несколько секунд отключала двигатели, чтобы предотвратить их повреждение ударной волной. Хорза пристегнулся и включил все вспомогательные системы. Из дверей в столовую появился Вабслин.