Текст книги ""Зарубежная фантастика 2024-2". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Терри Гудкайнд

Коссонт отвлеклась от воспоминаний, встряхнувшись, точно освобождаясь от наваждения, еще раз согнула плечи и спину, развернув инструмент так, чтобы тот был обращён на ветер. Она взяла смычки и одним быстрым, грациозным движением села внутрь инструмента, поставив на место нижнюю часть конструкции, сделала глубокий вдох и, медленно выдохнув, принялась играть разученные гаммы. Почти сразу же небольшой порыв ветра пронесся по террасе, и внешние резонирующие струны, натянутые на задней части инструмента, тихо загудели. Звук – не диссонансный, что с одиннадцатиструнной всегда было бонусом (кто-то сказал бы неожиданностью) – оказался слегка приглушенным и быстро стихал с уходящим ветерком, но, тем не менее, вырвал у нее «А-а», когда она тронула двойную струну, подняла плечи, скорректировала хватку на двух трехгранных луках и приготовилась к игре.

Она пробовала предпоследнюю часть «Водородной сонаты», ей предстояло сделать это безупречно за один проход. Это была трудная часть, и она не хотела приступать к ней, но понимала, что никогда ничего не добьется, если будет делать только простые вещи. Секция была быстрой и яростной – даже злой.

Она будет думать о своей матери. Это поможет ей…

– …Я имею в виду, посмотри на себя!

Она посмотрела на себя – сперва вниз, затем на свое отражение в черном зеркале, образованном глухой стеклянной стеной центральной спальни. Пожала плечами. Изящное движение, подумалось ей, когда у тебя было четыре руки.

– Что? – спросила она у матери, нахмурившись.

Вариб недобро смотрела на дочь. А Вир на свое отражение. То, что они видели, было высокой девушкой, одетой в аккуратную форму – темно-серая кожа и светлые волосы до плеч. Верхний набор рук немного длиннее и лучше очерчен, чем дополнительный, крепкая грудь, филигранно очерченная талия и широкие бедра не млекопитающего гуманоида. Ее ноги были немного массивнее, а спина чуть длиннее, чем общепринятое представление о совершенстве Гзилта, но кого это волновало? Возможно, вариант с четырьмя руками был в её случае предпочтительнее, сглаживая изъяны.

Мать раздраженно вздохнула.

Вир прищурилась. Была ли какая-то деталь, которую она упустила? Она находилась в квартире матери, то есть на относительно незнакомой территории, но знала, что где-то поблизости должен быть подходящий зеркальный реверс, возможно, в затемненной спальне, где последний любовник Вариб, по-видимому, все еще спал.

– Что? – повторила она, озадаченная.

Ее мать говорила сквозь стиснутые зубы.

– Ты прекрасно знаешь, – процедила она.

Вариб была одета в длинное и элегантное, прозрачное утреннее платье, которое выглядело достаточно непрактичным, чтобы быть действительно дорогим. Она являла собой более гибкую версию своей дочери с более длинными и густыми волосами, физически старея в обратном направлении, готовая делать это до момента Возвышения. Вир уже вошла в возраст, когда люди обычно начинают пристально следить за внешностью, но какое-то время назад решила, что просто естественным образом состарится за то время, что ей осталось, учитывая, что вестник трансцендентной сокрушительности, каковым была Сублимация, скоро явится им всем, чтобы сделать её жизнь и все в ней неуместным и незначительным. И так далее и тому подобное.

Она была слегка удивлена тем, что мать, казалось, восприняла ее, выглядевшую старше, как своего рода упрек себе. Нечто подобное случилось, когда Вир стала лейтенант-коммандером. Она думала, что Вариб будет ею гордиться – вместо этого мать была расстроена тем, что, хотя формально – и несмотря на то, что – это ничего не значило, ее собственная дочь теперь превосходила ее по рангу.

– Ты про руки? – спросила Вир, пошевелив всеми четырьмя. За спиной Вариб в окнах открывался вид на море, тленно скользящее мимо. Ее мать жила на суперлайнере длиной в несколько километров, который бесконечно кружил вокруг закрытого побережья Пиникольнского моря в пределах единственного обширного континента, составлявшего большую часть Зис.

– А что же ещё! – Вариб поморщилась, как будто только что попробовала что-то горькое. – И не пытайся шутить, Вир, это не в твоём стиле.

Вир улыбнулась.

– Ну, я и не стала бы…

– Ты всегда должна как то выделяться, не так ли? – спросила мать, хотя на самом деле это не было вопросом. – Посмотрите на меня! Посмотрите на меня! Посмотрите! – пропела она, вероятно, с сарказмом, покачивая головой и пританцовывая.

– И что?..

– Ты получала огромное удовольствие, пытаясь поставить меня в неловкое положение с тех пор, как вошла в осознанный возраст.

Вир нахмурилась.

– Не уверена, что когда-либо формулировала это как конкретную цель…

– Ты пыталась превратить мою жизнь в ад со времени, когда мочила трусики.

– …Вероятнее всего – случайность, счастливый случай.

– Это то, что ты когда-то делала – намеренно снимала их и изливала себя перед моими гостями. Думаешь, как я выглядела после этого? И где?! На приёмах, на вечеринках! На глазах у очень важных людей!

– Ты уже упоминала про это, и не раз, но я проверила записи и…

– Твой отец и я удалили их, потому что они были слишком уж неловкими.

– Хм. А файлы с правками, где они теперь?..

– Ты ещё ставишь под сомнение мои слова?! – взвыла Вариб, поднося изящно наманикюренные руки к своему блестящему идеальному лицу и вынося голову вперед. Тон голоса и жесты указывали на то, что она вскоре начнет визжать и рыдать, если ей не уступить.

– В любом случае, – терпеливо сказала Вир. – Дело в том, что…

– И как я могу пригласить тебя на свою вечеринку, когда ты выглядишь так! – Вариб, протянула одну руку к дочери и почти выкрикнула последнее слово: – Фрик!

– Руки? – спросила Вир, просто чтобы быть уверенной.

– Конечно, чертовы руки! – взревела мать.

Вир почесала затылок.

– Ну, так и не приглашай меня, – сказала она, стараясь чтобы это прозвучало равнодушно.

Вариб глубоко и размеренно вздохнула.

– Как? – сказала она, понизив голос до шепота, хрипло, что указывало на то, что последний вопрос Вир был настолько идиотским, что едва ли стоило тратить на ответ дыхание, – могу я не пригласить тебя, когда ты моя дочь? И я должна гордиться тобой. – Ее голос снова начал повышаться. – Что тогда подумают люди? Что? – она покачала головой.

– Я видела на экране репортаж о последней вечеринке в Ксауне, и там были люди, которые…

– Вир! – ее мать плакала. – Ты будешь слушать?

Вир поймала себя на том, что замолкает при вспышке материнских глаз.

– Никто, – говорила Вариб, – никто так уже не делает! – Она вздохнула и вкрадчиво добавила: – Это инфантильно, Вир. Разве ты не понимаешь…?

– Мама, я просто пытаюсь…

– О, боже, не называй меня мамой! – едва не завизжала Вариб, закрывая веки.

…попрощайтесь со всеми и до скорой встречи, и сыграйте теперь эту пьесу…

– Все, – вскрикнула мать с вызовом, – возвращаются сейчас к классике! Ты хотя бы знаешь.. – Вариб замялась, – …что больше никто этим не занимается, тем старьём, которое тебя так увлекает? Люди стремятся к новому.

– Значит, у меня четыре руки, – сказала Вир, жестикулируя всеми ими. – Раньше у людей было две головы, или они выглядели как восьминогие, или как перекати-поле, или…

– Это было в прошлом! – язвительно вставила Вариб. – Древние, забвенные времена. Никого это больше не волнует.

– Не знаю…, а как же миллионы поколений, которые помогли нам добраться до заветной точки?

Вариб уставилась в пол и легонько хлопнула себя по лбу, жест, который – насколько знала Вир – был чем-то новым в её репертуаре, а потому мог быть на самом деле не отрепетированным, и не исключено даже спонтанным. Это смотрелось настолько непривычным, что Вир поневоле ощутила беспокойство.

– Дорогая страдалица Вир, – прошептала мать, – летописец… Есть даже те, кто возвращается к своему натуральному цвету волос. – Она посмотрела куда-то вверх влажными глазами.

Вир уставилась на мать. Снаружи плескалось море – его пульс становился всё настойчивей. Наконец она подняла все четыре руки.

– Так я приглашена на гребаную вечеринку или нет?

Вариб закатила глаза, оглянулась, а затем эффектно упала на плюшевую белую кушетку, стоящую перед главным панорамным окном каюты. Она лежала, не открывая глаз, в то время как одна рука – видимо непроизвольно – потянулась к горлу, к крошечной копии Книги Истины в медальоне на тонкой цепочке. Ее пальцы погладили маленькое плоское украшение, как будто находя в этом жесте утешение. Коссонт – сделав пару тихих шагов назад, когда глаза ее матери были ещё закрыты – подумала, что Вариб стала заметно более религиозной по мере приближения Возвышения. Лучшее, что она могла сказать об этом, то, что ее мать была не одинока в своем выборе.

Вариб приоткрыла глаза и произнесла совсем тихо и покорно: – Делай, что хочешь, Вир – ты всегда так поступаешь, всегда. Приходи как и когда хочешь, смущай меня сколько хочешь. Зачем отказываться от привычек…

Коссонт не уловила последнего слова, так как уже была за дверью.

Чудесным образом вспоминая всю эту бытовую чепуху, случившуюся несколько дней назад, с сомкнутыми веками и полублуждающим сознанием, Вир прошла центральную, особо требовательную часть предпоследней секции без – впервые – каких-либо ошибок. Она сделала это! Запутанная метель нот поддалась ей. Она всегда казалась ей легким скольжением вниз – теперь, когда ноты были меньше и дальше друг от друга, их было легче соединять: еще минута или около того, в течение которой не встречалось ничего особенно требовательного, и она бы одолела чертову штуку.

Улыбка чуть тронула уста, и она уловила ветерок на лице. Позади нее раздалось приятное гудение, благодаря внешним резонирующим струнам одиннадцатиструнной и ветру, на который она возлагала определенные надежды – Вир чувствовала это всем позвоночником и внутренней поверхностью бёдер. На этот раз даже стихия, казалось, хотела пожелать ей удачи в её нелепом предприятии.

Она думала уже открыть глаза, когда внезапный порыв ветра с другой стороны ненадолго заглушил резонирующие струны, некоторое время раскачивал ее на сиденье и чуть не опрокинул в итоге инструмент и ее вместе с ним: Вир была вынуждена убрать ноги со стоп-педалей и перенести их на землю, чтобы удержаться, пока ткань одежды хлопала по её телу. Волосы снова распустились, когда она прекратила играть, раздражённая и слегка опустошённая. Внешние резонирующие струны тем временем продолжали завывать в унисон ветру.

Ноты растаяли, и порывы ветра тоже стихли, но музыку одиннадцатиструнной сменил новый шум, похожий на звук заводящегося двигателя, и она почувствовала, как многократные удары с террасы резонируют в ступнях ног и в поддерживающем инструмент лонжероне, отдаваясь в бёдрах.

Она по-прежнему не открывала глаз, вытащив из струн оба смычка, сев прямо внутри полого инструмента, а затем, бросив укоризненный взгляд на свой летун, который только сейчас снова зажег огни, повернулась туда, откуда все это неожиданное волнение, казалось, исходило.

Восьмиместный военный летательный аппарат, цвета всё ещё серо-черного неба над головой, мостился на свои четыре приземистых ноги в пятнадцати метрах от неё, поблёскивая выпуклой тушей, пока не хлопнула дверца, и кто-то вышел, тот, чьё появление понудило её, даже будучи номинально в полковом резерве, подняться и отдать честь.

Вир вздохнула и вышла из одиннадцатиструнной, одновременно щелкнув боковой стойкой, чтобы та могла поддерживать себя. Одиннадцатиструнная в ответ издала едва слышный скрип.

Она сняла тапочки, натянула сапоги, после чего встала по стойке смирно, ухитрившись пошевелить ухом, пробуждая свой модуль связи. «Этальде, Ювеаг, комиссар-полковник, разведка полка, точная текущая привязка неизвестна», – коротко прошептал наушник, пока офицер стремительно приближался. На ходу он снял фуражку, сунув ее под мышку, затем улыбнулся и помахал ей рукой. Вир стояла неподвижно, лишь мельком взглянув на свой флайер, чуть прищурив при этом глаза.

«Связался с Пиан», – сообщил ей самолет через наушник. «Ворчит, но уже в пути. Будет через пятнадцать минут. Ориентировочно.»

– Мм-г-м, – тихо проговорила Коссонт.

Двое до зубов вооруженных и бронированных солдат выскочили из полкового летательного аппарата и встали с оружием наготове по обе стороны от двери, которая снова со щелчком закрылась. Вир позволила своему лицу изобразить некоторое удивление по поводу такого развития событий.

– …Будем неформальными? – сказал комиссар-полковник Этальде, кивая ей. Он был небольшого роста, пухлый и, казалось, слегка взмокший. Как и многие люди в эти дни он носил тайм-аут – часы, предназначенные для отображения того, сколько времени осталось до Возвышения, при условии, что все пойдёт по плану. Изящная цифровая штучка, висевшая на груди его форменной куртки, умудрялась выглядеть очень похожей на орденскую ленту. У Вир тоже были такие часы, но она их где-то оставила. Когда она заметила появление комиссар-полковника, дисплей щелкнул, отсчитывая на один день меньше – должно быть, полночь на Зис.

Полковник Этальде посмотрел на Вир, задержав взгляд на лишних руках. Он кивнул. – Я… – Он вдруг заметил одиннадцатую струну. Глаза медленно полезли из орбит. – Что это за чертовщина?

– Телесно-акустическая Антагонистическая Ундекагонная Струна, – отчеканила Вир. Она смотрела поверх его головы, как того требовал этикет. К счастью больших усилий для этого не требовалось.

– Ну и дела, – изрёк Этальде – Это ваше?

– Мое.

Полковник издал щелкающий звук.

– А что, если мы возьмем его с собой?

– О чём вы? – Вир нахмурилась.

– У этого есть кейс или что-то подобное? – продолжал полковник, казалось, не обративший внимание на её восклицание.

– Да… там. – Вир повернулась, указав на темный ящик, лежавший на черной плитке террасы в нескольких метрах от нее, почти незаметный.

Комиссар-полковник оглянулся на двух солдат. Ближайший уже двигался в направлении чемодана, на ходу поправляя карабин.

– Так как? – спросил Этальде.

– О чём вы? – повторила Коссонт, все еще недоумевая.

Этальде на мгновение смутился, затем щелкнул пальцами.

– Ах, да! Лучше… – Он откашлялся, а затем сказал: – Лейтенант-коммандер Коссонт, настоящим вы немедленно повторно вводитесь в строй на время действия чрезвычайной ситуации.

Вир удивилась.

– Чрезвычайная ситуация?

– Формально информация секретная, но да.

Коссонт почувствовала, как выражение ее лица невольно переменилось.

– В настоящее время? – отрешённо проговорила она, затем перевела взгляд. – То есть, сейчас? Так незадолго до…?

– Да, лейтенант-коммандер, – резко ответил Этальде.

Она услышала, как он вздохнул, и увидела, как снова натянул фуражку, как бы придавая тем официальной значимости прозвучавшим словам. – К слову о чрезвычайных ситуациях, – произнёс полковник устало. – Редко случается, чтобы они приходили вовремя…

– Могу я спросить, что, во имя Дьявола, происходит?

Этальде словно очнулся от её слов.

– Спрашивайте. Но это не принесет вам пользы. Сказать по правде, я и сам многого не понимаю.

Появился солдат с открытым кейсом одиннадцатиструнной. Потребовались, однако, усилия всей троицы, чтобы справиться с инструментом.

Этальде, запыхавшись, кивнул в сторону военного летуна:

– Коммуникационный ИИ говорит, что у вас есть питомец или что-то в этом роде, верно?

– Верно, – Вир пожала плечами. – Она должна быть здесь с минуты на минуту.

Она собралась поднять махину одиннадцатиструнной, но за нее это сделал кавалерист, взвалив ее на одно плечо и одновременно поправляя карабин.

– Мы отслеживаем его, – пояснил Этальде, когда солдат подошел к летуну. Коссонт молча наблюдала за ним. Полковник сочувственно посмотрел на нее.

– Не стоит медлить – сказал он. – Мы встретимся с вашим другом в воздухе. – Он улыбнулся.

– А что с моим летуном? – спросила Вир.

Этальде пожал плечами.

– Отправьте его домой или куда вам там ещё нужно.

* * *

– Впервые слышу о подобном.

– … Более известна как Водородная Соната.

– Это мне ни о чём не говорит.

– Не удивительно. Звучит в достаточной степени энигматично.

– Известное?

– Произведение?

– Да.

– Исключительно в силу того, что его практически невозможно сыграть.

– Вот как. А слушать?

– Насколько приятно?

– Да.

Вир нахмурилась, задумавшись.

– Один выдающийся и весьма уважаемый ученый дал, возможно, наиболее критически точный комментарий по этому поводу – несколько тысяч лет назад. Его мнение было: Как вызов, не имеющий себе равных. Как музыка, без достоинств.

Полковник коротко присвистнул.

– Жестоко.

Вир пожала плечами.

– Но справедливо.

– Жизненная задача, а?

– Было время, когда это казалось мне хорошей идеей...

В чернильно-черном небе над равнинами Кваалона военный корабль резко замедлил ход и почти остановился. Ветер с грохотом ворвался внутрь, но задняя аппарель опустилась, прежде чем шум достиг слуха.

Вир была пристегнута ремнями к сиденью у стены между Этальде и третьим солдатом. Двое других находились с обратной стороны маленькой кабинки. Между ними была зажата одиннадцатиструнная, словно какой-то причудливый обсидиановый гроб, ближайший конец которого был достаточно близко к Коссонт, чтобы она могла в любой момент коснуться его. ИИ управлял летуном.

Пиан, фамильяр Коссонт, имевшая форму квадратного черного прямоугольника, выпорхнула из бурлящей мглы снаружи, наткнулась на силовое поле и театрально рухнула на пол в явном удивлении, когда задняя дверь корабля захлопнулась. Летун тотчас ускорился.

– Прекрасно! – высказалась Пиан в открытом канале, борясь с обратной тягой. Она использовала свои углы и метрические изломы, чтобы подняться по полу к Коссонт, которая тем временем подключилась к их личной связи, укоризненно заметив:

– Хватит драматизировать и иди уже сюда.

Чёрная накидка заструилась по полу и поднялась ей до уровня плеч с небольшой помощью Этальде. Пиан задрапировалась, насколько это было возможно, учитывая ремни, застегивающиеся вокруг шеи Коссонт.

– Ты обидчива, – выдала она ей. – К чему вообще вся эта суета?

– Если повезет, ни к чему.

3 (С -23)

«Ошибка Не...» – судно Культуры неизвестного возраста, туманного происхождения и неопределённого класса, считающееся – официально – скромно оснащенным гражданским кораблем, а не частью якобы все еще медленно сокращающихся военных ресурсов конгломерата, было отправлено на место встречи с лисейденским флотом близ солнца Ри. Своему происхождению оно было обязано одному из крупных ГСВ – гигантскому кораблю системного класса, построившему его несколько десятилетий назад и даже не удосужившемуся классифицировать как эксцентрика – реальный статус корабля всегда был спорным. Несмотря на это, в настоящее время он был откомандирован в секцию Контакта по случаю сублимации Гзилта. Видимо, стремясь произвести хорошее впечатление, корабль позаботился о том, чтобы быть в месте встречи как можно раньше.

В результате пришлось ждать несколько десятков часов – он некоторое время кружил над газовой оболочкой, представлявшей собой давно умершее солнце, осматривая крохотный, едва излучающий свет звездный труп, а затем бесцельно метался по остальной части системы, совершая серию резких рывков с ускорением и замедлением – просто ради удовольствия, – исследуя горстку холодных газовых планет-гигантов, вращающихся вокруг неприглядного куска пепла.

Немногим больше общепризнанной нормы, чтобы считаться полноценным коричневым карликом, это светило никогда не представляло собой ничего по настоящему впечатляющего, не в силах поддерживать ядерный синтез в течение сколько-нибудь значимого промежутка времени, кое-как утвердившись в основной последовательности звездной эволюции, как если бы это была формальность, которую необходимо было принять, но не путь, по которому следует идти. Оно никогда не вспыхивало ярко, и после той укороченной жизни, которую могло бы прожить как настоящая звезда, впоследствии провело миллиарды лет, просто излучая то немногое внутреннее тепло, которым когда-либо обладало.

Теперь оно лежало выжженное, исчерпанное и такое же холодное, как окружающие его планеты – темнее галактического неба вокруг.

«Ошибка Не...» конечно, прекрасно видел все вокруг и в мельчайших подробностях, способный усилить любой тлеющий остаток излучения от самой слабой или угасающей звезды или фонового размытия галактического пространства, высветить все, что он сочтет необходимым проверить, используя множество своих собственных активных сенсорных массивов, и – если стандартного инструментария будет недостаточно – развертывая окончательно выверенную точку обзора, пролегавшую за пределами клубка реального пространства, глядя вниз на этот локальный участок нормальной вселенной с любого гиперпространственного направления… но все же он пропустил вспышку. Было что-то убаюкивающее в огромной водородной печи, сжигающей миллионы тонн материала в секунду в центре звёздной системы. Это было реалистично.

И … скучно.

Особенно в проекции. Через гиперпространство корабль мог разглядеть восхищавшую его сверхновую, относительно далёкую, заполняющую почти тридцать секунд неба сбоку от него, но волновому фронту излучений еще предстояло проползти через безмерную толщу космоса, чтобы добраться сюда и осветить этот забытый судьбой пепел. Скучно, скучно… И безжизненно! Целая система! Даже немногие смертельно-медленные виды – тленные скитальцы галактического сообщества, чье строение и химический состав могли бы соответствовать холоду и тишине местной окружающей среды – похоже, не позарились ни на звезду, ни на её планеты: никаких баскеров, никаких признаков Сидсейла или Темных Облаков, равно как и любых других соответствующих скитальцев, которые были космическим эквивалентом кормящихся под илом червей. Одинокое, неудачное во всех отношениях солнце, безнадёжно регрессивное по отношению к своим собратьям.

«Ошибка Не…» зарегистрировал характерные признаки мертвой звезды, а также исследовал варианты, перебирая в уме причудливую концепцию сопоставимой сознательной сущности, ощущающая некую метафорическую связь с чем-то столь же классически скучным, столь же легко распознаваемым и столь же почтено древним, как это неудавшееся солнце.

Корабль знал, что каким бы великолепным, интеллектуально утонченным и изумительным он ни был (а он был безоговорочно уверен, что дело обстояло именно так и никак иначе), он, вероятно, по-прежнему будет измерять свой возраст лишь тысячами лет, и при всей монотонной безжизненности и стерильности звезды, она все еще будет здесь, когда он, «Ошибка Не…», уйдет в вечность.

Тем не менее: жизнь была жизнью, сознание сознанием, а простая классическая материя, неодушевленная – сколь бы долговечной не являлась – была просто невыразимо скучна и по большому счёту бессмысленна по сравнению почти со всякой жизнью, не говоря уже о чем-то, что вполне осознавало свою собственное существование, тем более о чем-то столь великолепно сверхчувственном и всецело жизненно связанным со Вселенной, как Разум корабля.

И кроме того, когда он перестанет быть придатком Культуры, корабль уверился, что его существо будет продолжать существовать в той или иной форме, где либо…, по крайней мере, как часть какого-то давно дремлющего транскорпорированного разума, или – в высшей из известных форм – внутри Сублимации.

Внезапное событие оторвало его от грёз.

Приближающийся флот Лисейдена проявился как коллекция из сорока слегка смущающе неопрятных варп-струй, находящихся на некотором отдалении.

Лисейдены являлись флюидами: существа метрового размера, похожие на угрей, изначально эволюционировавшие подо льдом блуждающей внезвездной планеты. Согласно общепризнанной таблице утверждённых цивилизационных уровней, они находились на пятой-шестой стадиях развития. Это означало, что они были вовлечены на низком уровне и – как и многие на этом уровне – являлись стривационистами, то есть энергично стремящимися улучшить себя и продвинуть свою цивилизацию дальше по Главной Последовательности технологического и социального развития.

Живой, творческий и раскованный вид, согласно большинству анализов, и просто относительно терпимы в ареале напористо-агрессивной жизни, не гнушался при этом нарушать правила или переступать границы приличия, в случае, если мог извлечь из этого выгоду для своей цивилизации. По крайней мере, в этом отношении они ничем не отличались от почти всех прочих вовлеченных видов.

Сейчас они были здесь, чтобы вести переговоры, торговать, приобретать или просто воровать все, что могли – любые активы, растения, оборудование, технологии и что-либо иное из оставленного гзилтами, когда те эпифанизируются через двадцать три дня. И у них имелось определённое преимущество в этом отношении: поскольку они уже проделывали такое раньше с другими Возвышающими расами, благодаря чему, согласно мнению большинства, носили второе имя: Падальщики.

Справедливости ради надо сказать, что падальщиков не всегда любили и уважали их галактические сожители, что нередко вело к проблемам, особенно в условиях накалённой эмоциональной атмосферы, всегда окружавшей возвышающихся, и тем более, когда существовали другие, конкурирующие стервятники поблизости, разделяющие схожие хищнические намерения. «Ошибка Не…» был частью рассредоточенного метафлота Культуры, подобно ряду других кораблей, приглашенного в до сих пор ревностно охраняемое пространство Гзилта, с целью помочь сохранить отношения как можно более дружелюбными и цивилизованными, пока Гзилт готовится к Большому Исчезновению.

По обыкновению внешне воинственные, но в целом миролюбивые гзилты имели множество собственных кораблей, чтобы обеспечить любую степень стабильности, которую хотели в пределах своей сферы влияния, особенно против созданий, использующих технологию вооружений цивилизации пятого-шестого уровня, к каковым принадлежал Лисейден, но время было не простое – гзилты решили сначала отправить многие из своих лучших кораблей в Сублимацию, как будто бы для разведки. Такое решение не являлось чем-то необычным для видов, приближающихся к Возвышению, но в какой-то мере было необычно, возможно, немного параноидально и определённо опасно, как если бы вы в последний момент отвели взгляд от летящей навстречу цели…

К счастью, согласно галактической паутине сплетен, которая выдавала себя за разведывательную сеть между кораблями Культуры, в последнее время ходили смутные слухи о заключенной в последнюю минуту сделке между гзилтами и, по крайней мере, одним из вечно кружащих видов падальщиков – не исключено, Лисейденом – чтобы узаконить и формализовать процесс абсорбции останков.

Лисейдены определенно учились. В эти дни они активно искали такого рода взаимоприемлемое понимание с расами, готовящимися к Переходу, вместо того, чтобы каждый раз просто набрасываться на добычу как пиратствующие бродяги. Они даже думали получить представительство: привлекли расу по имени Ивеник, чтобы те были их гуманоидным представителем на переговорах с гзилтами. По общему мнению, ход был умный.

Таким образом, лисейдены получали контракт, согласно которому от них ожидалось, что они будут вести себя с приличиями, подобающими их присутствию вблизи такого важного события, а также проявлять нарочитую умеренность, приходящую уже только от осознания того, что они были достойны сего добросовестного процесса очистки и переработки, не будучи какими-то безродными разбойниками, способными ввязаться в отчаянную драку без правил за любую добычу, которую можно было бы урвать до того, как в дело вступят серьёзные игроки.

К сожалению, столь же настойчивый слух гласил, что – возможно, благодаря гордыне гзилтов, долго не желавших даже думать о меньших цивилизациях, мечтавших покопаться в их останках после ухода, все было проделано слишком поздно и спешно, и другие виды падальщиков, искони обитающие внутри или вокруг пространства Гзилта, откажутся соблюдать любое такое соглашение.

В результате имелся явный шанс, что дело может обернуться чем-то интересным.

Корабль смотрел, как флот Лисейдена подбирается ближе.

Гораздо раньше, чем они могли себе представить, он начал отслеживать часть их трафика связи.

– …разобраться с кораблем Культуры?

– …э, я…

– У этой штуки есть имя?

– …э… Ошибка не…, по-видимому.

– Ошибка не…?

– Именно так.

– Это применительно к чему?

– Не имею представления. Это все, что у нас есть.

– И этого недостаточно, не так ли?

– Не совсем так. Я…

– Ньомулде, ты, насколько известно, являешься экспертом по Культуре – есть чем порадовать?

– Ах. Форма, гм, многоточие после слов ошибка не… подразумевает, что есть что-то еще, но это отредактировано, сокрыто от глаз и понимания. Я заставил ИИ просканировать соответствующие базы данных, и… ничего больше не нашёл. Я имею в виду… это как бы обычно понимается как нечто большее… своего рода частная шутка между кораблями Культуры, Разумами.

– Шутка?

– Они такие.

– Весёлые… Как эта кучка изнеженных мерзавцев вообще оказалась на нашем пути?

– Ну…

– Класс? Как насчет… какой у него класс? С чем мы здесь имеем дело? Нам изволили сообщить или это тоже закрытая информация?

– Я бы описал это как неопределенное «U», открывающие скобки, «e», закрывающие скобки.

– Продолжайте, офицер.

– Неопределенный как бы говорит сам за себя, «U» просто означает Unit – Единица, а вот «э»…э… Честно говоря, я думал, что это означает «Эксцентричный», но совпадение не полное и некоторые источники утверждают, что речь идёт о «нестабильном, неустойчивом, изменчивом, возможно…» Строго говоря, «Е» должна быть впереди, если она означает…

– А размер? Какой у него размер?

– Примерно пара километров, хотя это всего лишь внешняя оболочка поля.

– И всё?

– Лучшее, что у нас есть на данный момент.

– Понимаю. А есть ли у нас какие-нибудь идеи, как оно выглядит?

– Данных о его появлении в границах полевого комплекса нет. Но есть разные предположения, однако все они очень спекулятивны.

– Пощадите меня, офицер. Это корабль Культуры, но мы не знаем, какой именно?

– Ничего не поделаешь. Мы здесь в некотором роде как в раковине.

Подобные сообщения следовали непрестанно и все они были на языке лисейденов, состоявшем из негармоничных серий булькающих водяных отрыжек – так представлялось кораблю. Корабль внес имя Ньомулде в разведывательный архив известных Культуре лисейденских офицеров, немедленно передав полученную информацию множеству своих товарищей как ближних, так и ныне далеких.

Лизейден ничего не сообщил о личности командира приближающегося флота или даже о том, какие корабли составляют авангард, но, судя по варп-сигнатуре самого крупного корабля – обезоруживающе очевидной с расстояния в несколько световых лет – Ошибка Не… часами ранее определил, что это был «Геллемтян-Асоол-Анафавайя», судно коллективного назначения (первого класса) и флагман флота, представляющий последнее слово в том, что Лисейден были способны построить.