Текст книги ""Зарубежная фантастика 2024-2". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Терри Гудкайнд

– Рад с вами познакомиться. Они опять оказались на тротуаре, он с трудом уворачивался от кулаков Моллена.

– Нет, спасибо.

Неловкое движение – и он ударился затылком о поребрик.

– Не могли бы вы мне подсказать, где это?

Зажмурившись от невыносимой боли, он пнул ногой во что-то мягкое и услышал звериный крик своего противника.

– Меня зовут Моллен. Я не могу говорить.

Он вскочил, размахивая руками. Шофёр лежал не двигаясь.

Изловчившись, он ещё раз как следует двинул противника ногой.

– Это частное владение. Стой, стрелять буду. Он пнул ногой коробочку.

– Спасибо. Не могли бы вы повторить? Пришлось ударить по ней ещё раз. Коробочка наконец умолкла. Он посмотрел в сторону машины, рядом с которой среди разбросанных цветов прямо на земле сидел Бейчей, положив себе на колени голову Юбрель Шиол.

– Закалве! Что ты наделал! – завизжал Бейчей. Старик бережно опустил голову девушки на цветы, с трудом поднялся на ноги.

– Цолдрин, тебя собирались убить. Он посмотрел на небо и, увидев маленькое пятнышко, облегчённо вздохнул.

– Меня прислали помешать им. У нас примерно…

Возникнув где-то в районе Цветочного рынка, над рекой прокатился раскат грома. Увеличивавшееся на глазах пятнышко превратилось в блестящую звезду, через секунду в небе распустился ослепительно-яркий цветок, к которому метнулось блестящее копьё. Раздался страшный грохот, и у обочины дороги приземлилась капсула – шестнадцатифутовый чёрный цилиндр. Люк открылся. Он сунул в него руку и достал винтовку.

– У нас была минута, чтобы убраться, а теперь… вообще нет времени.

– Закалве! – закричал Бейчей. – Не сходи с ума!

Со стороны каньона донёсся резкий нарастающий свист. Он поднял винтовку и выстрелил. В небо метнулась молния, самолёт окутался дымом и с пронзительным воем пошёл по спирали вниз. Через секунду раздался взрыв.

Он посмотрел на старика.

– Ты о чём-то спрашивал?

Сквозь тонкую ткань шатра всё же он видел небо, синее и яркое, каким обычно оно бывает днём. Но оно было также и черным, потому что он видел за этой синевой темноту – более глубокую, чем царившая в шатре; и там, в холодной чёрной ночи, горели бесчисленные солнца – крошечные светлячки. Он сидел, скрестив ноги и закрыв глаза – вот уже много дней в одной и той же позе, – облачённый в свободный тёплый халат, как и остальные кочевники, а форма, аккуратно сложенная, лежала позади него. Подбородок, щеки и обритая голова начали понемногу обрастать черным колючим волосом. Его лицо из-за этого казалось тёмным, хотя иногда неожиданно светлело – когда в неверном пламени светильников блестел на нём пот.

Временами ему казалось, что он глядит на своё неподвижно застывшее на подушках тело со стороны. Можно снова воссоединиться с ним и продолжать странствие. Выбор за ним. Самое же главное – это ощущение правильности в самой сердцевине всего сущего.

Шатёр стоял на пересечении караванных путей. Когда-то давно здесь был город, но вода ушла, а ближайший источник находился в трёх днях пути. Под высоким пологом шатра царили пряные и густые ароматы, они как нельзя лучше соответствовали множеству вышитых шёлком и золотыми нитями подушек, толстых мягких одеял. Рисунок на огромном ковре, устилавшем земляной пол, создавал полную иллюзию того, что вся его поверхность усыпана золотистым зерном и яркими цветами. Лениво дымились узорчатые курильницы, повсюду были разбросаны украшенные самоцветами шкатулки, хрустальные или костяные кубки тонкой работы, книги в тиснёных кожаных переплётах…

Ложь. Шатёр был пуст, а он сидел на мешке, набитом соломой. Девушка не спускала с него глаз, наблюдая за его движениями. Торс описывал круг за кругом в постоянном ритме; голова тоже совершала круговые движения, – так дым тянется по спирали к отверстию в самом верху шатра. Глаза сидевшего перед ней мужчины тоже чуть-чуть перемещались под веками. Прошло уже четыре дня, но неизвестно было, сколько он ещё пробудет в трансе. Девушка взяла с подноса кувшин, наполнила чашку водой, поднесла её к губам мужчины и осторожно наклонила. Отпив немного, он отстранился от чашки и покорно подставил лицо, чтобы с него вытерли воду и пот.

Избранный, сказал он себе, Избранный, Избранный, Избранный… Провести Избранного сквозь опаляющую пыль, мимо безумных племён бедлендов к ярким лугам и сверкающим шпилям Благоухающего Дворца на скале. И теперь он получил награду.

Шатёр стоял на пересечении караванных путей, и в нём сидел человек. Солдат, вернувшийся с войны, покрытый шрамами, ожесточившийся, изломанный и исцелённый… вновь годный к службе. Но на сей раз он утратил бдительность, доверив свой мозг наркотику, а тело – заботам хрупкой девушки, имени которой не знал. Девушка, имя которой ему было неизвестно, подносила воду к его губам и касалась прохладной тряпкой его лба. Он вспомнил, как трепала его тело лихорадка, сто с лишним лет назад, далеко-далеко отсюда. И руки другой девушки – прохладные и нежные, – так же осторожно и бережно прикасались к нему. Он слышал голоса птиц в саду вокруг усадьбы, расположенной в излучине широкой реки… тихая заводь среди лилово-синего ландшафта его давних воспоминаний…

Отупляющий наркотик растекался по его жилам, завязывая и развязывая петли видений. Он почему-то вспомнил себя на песчаном берегу реки: вода медленно текла мимо него, захватывая в свою круговерть камешки, щепочки – словом, всевозможный мелкий хлам…

Девушка наконец убедилась, что чужак оказался столь же восприимчив к наркотику, как и мужчины её племени. Значит ли это то, что он был необыкновенным, исключительным? Иначе выходило, что их кочевой народ – не единственная в своём роде сильная и мужественная раса, каковой они себя считали. Он не превратился в черепки подобно попавшему в воду докрасна раскалённому горшку, как это происходило с другими чужаками. Те тщеславно полагали: грезолист– всего-навсего ещё одно развлечение в их пресыщенной удовольствиями жизни и не выдерживали его силы и власти.

… Но он не боролся с ним хотя и был солдатом, привыкшим сражаться. Продемонстрировав редкую проницательность, человек просто отдавался, подчинялся его власти. Девушку это восхищало. Даже некоторые юноши из её племени – обладавшие целым рядом других неоспоримых достоинств – не могли сопротивляться сокрушительному воздействию грезолиста. Они кричали, плакали, рассказывали ветру пустыни о своих самых постыдных страхах, пачкая одежду мочой и испражнениями. Наркотик, принятый в определённых количествах, редко приносил смерть, как полагалось по ритуалу, но не один молодой воин предпочитал клинок в живот и мучительную смерть позору осознания, что трава сильнее его.

Жаль, размышляла девушка, что этот человек не принадлежит их племени, он мог бы стать хорошим мужем и породить много сильных сыновей и хитрых дочерей – многие браки имели своё начало в шатрах грезолиста. Правда, сначала она почувствовала себя оскорблённой, когда её попросили провести эти дни с чужаком. Старейшины с трудом убедили её, какой чести она удостоена – этот человек хорошо послужил их народу. А когда придёт время, самые достойные юноши будут состязаться за право назваться её мужем. Он попросил для себя ровно столько травы, сколько положено настоящему солдату – и теперь описывал телом круги, изгибаясь в талии, словно старался что-то взболтать у себя в голове…

Он поднимался вверх, подобно дыму и через отверстие покидал шатёр, и тот превращался в пятнышко на пересечении тонких, как нити, троп, горы проплывали мимо, но постепенно и они становились меньше, панорама сжималась, выгибаясь, так, что шар планеты внизу превратился в разноцветный валун, камешек, песчинку, а затем и вовсе пропал в самуме огромной вращающейся линзы, которая была родиной их всех и которая сама стала пятнышком на тонком пузыре, окружавшем пустоту. Всё исчезло, и воцарилась темнота.

Нужно всего-навсего, втолковывала ему Сма, думать в семи измерениях и представлять Вселенную на поверхности тора. Точка становится кругом – она родилась, затем расширилась, двигаясь по внутренней части тора, через верх, до внешней стороны, а затем снова возвращаясь в прежнее состояние.

Дальше… дальше он не помнил… какой-то провал в рассуждениях… Потом… Ну конечно! Снаружи и внутри этого тора существовали другие масштабы времени; некоторые Вселенные вечно расширялись, другие жили меньше мгновения.

Нет, это слишком. Все это слишком много значило, чтобы иметь хоть какое-нибудь значение. Ему требовалось сосредоточиться на том, что он знал, кем был и кем стал, по крайней мере, на данный момент. Он нашёл солнце, планету – за пределами всего этого существования – и упал на неё, зная, что именно здесь источник всех его снов и воспоминаний.

Но… он искал смысл, а находил только пепел смысла. Так где же так пронзительно белело, до боли в глазах? Как раз здесь – вот она, сгоревшая беседка. Стул? Какой ещё стул?

Иногда, как, например, сейчас, от банальности всего происходящего у него перехватывало дыхание. Приходилось делать паузу в своих рассуждениях и на всякий случай проверять – ведь существовали наркотики, угнетающие дыхательный центр. Нет, всё в порядке, он по-прежнему дышит. Вероятно, его новое тело создали так, чтобы все органы и системы функционировали нормально. Но Культура – дважды благослови её Хаос – встроила в него некую дополнительную программу, поэтому все происходящее было Обманом. Он видел перед собой девушку, точнее, наблюдал за ней из-под полуопущенных век. Но тут ничего не поделаешь, он кое-что для них сделал, и теперь они могли постараться для него. Трон, сказала ему как-то Сма, является основным символом власти для многих культур. Сидеть, восседать, когда все остальные приходят к тебе, кланяясь, иногда простираясь ниц. Сидеть, чтобы не сделаться зверем, в этой не вызывающей на бой позе. Существовали даже цивилизации, где спали сидя, в специальных креслах, поскольку считали, что лечь – значит умереть.

Закалве… Неужели это действительно его фамилия? Почему-то она показалась ему странной и чуждой его памяти…

Закалве, сказала ему Сма, я побывала в одном местечке, (Почему, кстати, возник этот разговор? Что заставило его упомянуть об этом стуле? Выпил лишнего? Утратил бдительность? Вероятно, пытался – как всегда безрезультатно – соблазнить Дизиэт?), где людей убивали, сажая на стул. Речь идёт не о пытках – кровати и стулья очень часто используют, чтобы сковать движения, сделать людей беспомощными. Нет, стул – как орудие убийства. Осуждённых либо травили газом, либо пропускали через них электрический ток. Представляешь – шарик падал в контейнер под сиденьем, распространяя смертельный газ. На редкость непристойный образ: ночной горшок, стульчак… Или дурацкая шапочка на голову, а чтобы изжарить мозги, руки опускают в какую-то токопроводящую жидкость. И вот в чём суть! Так-так, Сма… Выкладывай! В этом государстве действовал закон, запрещавший, цитирую: «… жестокие, а также необычные наказания». Представляешь?

Он летел над планетой, а потом устремился вниз, и нашёл там развалины особняка, похожие на выброшенный из забытой могилы череп, нашёл разрушенную беседку, похожую на расколотый череп, и каменный корабль, очертания которого тоже напоминали череп.

Чушь! Этот корабль никогда не плавал.

Его снова швырнуло в пространство над планетой, и с высоты он увидел стул. Некоторые вещи чересчур тяжелы, их просто невозможно вынести.

Чёрт бы побрал людей! Чёрт бы побрал других! Чёрт бы побрал необходимость быть другим!

Вернёмся к девушке – почему, собственно, должны быть какие-то другие люди?

Да, у неё ещё не было большого опыта проводницы, но именно ей поручили чужака – так как её считали лучшей. Однажды она возглавит свой народ. Она чувствовала это – и ещё многое другое, прежде всего боль, когда приходилось видеть страдания других людей. Она будет ощущать чужую боль как свою, и это поможет ей пройти через все тяжёлые испытания, уготованные её племени. Она добьётся своего – как добился этого мужчина, что сидел сейчас перед ней. У неё сил не меньше, чем у чужака, а уверенность растёт в ней, подобно ребёнку во чреве. Она поднимет свой народ против завоевателей, и живущие за пределами пустыни в своём благоухающем дворце на скале падут перед ними ниц. Сила и ум женщин её племени, а также сила и храбрость их мужчин – это пустынный терновник, и он задушит в своих колючих объятиях лепестковый народ скал. Всё будет принадлежать её народу! А ей посвятят храмы.

Ложь. Эта девушка ничего не знала о своей дальнейшей судьбе. Удел порабощённого народа вряд ли мог волновать её.

Он снова расслабился, погружаясь в спокойное неистовство наркотика, балансируя на грани памяти и времени. Вряд ли ему пока удастся покинуть его пределы.

Увидеть усадьбу не удалось – мешали клубы дыма после разрыва осветительного снаряда. Тогда его взгляд обратился к огромному линкору, заточенному в своём сухопутном доке, но ему не под силу было

осознать значение, которое он имел для него на самом деле.

Он всего-навсего провёл Избранного через пустыню к Дворцу. Именно это ему поручили. Чтобы увековечить растленный род. Чтобы продолжить царство глупости. Ну, у его хозяев свои причины. А ты – бери свои деньги и беги. Только денег-то никогда не было как таковых… Было другое. Иди с нами, действуй так, как тебе хотелось бы действовать, только в больших масштабах. Мы дадим тебе то, что ты не получишь нигде и никогда – настоящее доказательство правильности твоих поступков. Ты не только отлично развлекаешься, но и трудишься на общее благо. Вперёд! И ведь он совершал все свои многочисленные подвиги, правда, не считая их таковыми, и наслаждался результатом – чувство уверенности в том, что он прав, росло в нём и крепло. А может, он не всегда был прав?

Избранного – во Дворец…

Теперь он смотрел на свою жизнь со стороны и стыдился содеянного.

Ты всегда действовал так, как этого требовали обстоятельства. Ты. применял любое оружие, какое только было в твоём распоряжении. Ты шёл к цели, и никакие препятствия не могли тебя остановить.

Он ещё раз попробовал, надеясь захватить воспоминание врасплох – устремиться мыслью к тому сгоревшему особняку, сгоревшей беседке, затонувшему каменному судну – но память не вынесла такой тяжести – и он снова оказался брошенным в ничто, приговорённым к забвению своих мыслей.

Эй-эй! Это всего лишь сон. Он знал, что если откроет глаза, то увидит сидящую перед ним девушку, встретит её пристальный взгляд. В определённом смысле это было самым плохим свойством этого наркотика – он отправлял тебя туда, куда ты хотел,

и мгновенно возвращал в реальность, только лишь возникало подобное желание.

Жестоко! А может, и правильно – получается, что возможность употреблять любой наркотик или комбинацию из них не столь приятна, как ему казалось раньше.

А что касается девушки… Она сплотит вокруг себя людей своего племени, и путь их будет велик и страшен, но все окажется напрасным, потому что они обречены, их след на поверхности пустыни уже заносит песком. Он, конечно, поспособствовал этому, отведя Избранного во Дворец, и тем самым запустил механизм, привёл в движение ужасную цепь событий, её звенья отозвались в его мозгу погребальным звоном.

Скоро его заберут отсюда и высадят где-нибудь ещё, а эта авантюра рассыплется в прах вместе со всем прочим. Он с удовольствием убил бы Избранного, потому что ему редко попадались на жизненном пути более глупые люди, чем этот кретин. Безмозглый юнец оставался в живых – ничего катастрофичнее представить было невозможно!

Он устремился мыслями к планете, которую некогда покинул, но был отброшен. Нас учили, что нет никаких богов, поэтому каждый должен спасать себя сам.

Он раскачивался, описывая круг и не замечая этого.

Ложь. Он плакал и кричал, падая к ногам презиравшей его девушки.

Он продолжал чертить головой круг за кругом.

Он шарил у ног девушки… Что он искал?

Ложь.

Ложь. Он продолжал кружить, рисуя свой собственный символ в тёмном воздухе между макушкой и светлым отверстием в верху шатра.

Девушка протянула руку и вытерла ему лоб, и он потерял сознанию…

Много позже он совершенно случайно узнал, что Избранного нужно было привести во Дворец только потому, что придурок был последним в роду. Избранный к тому же оказался ещё и импотентом, так что не сумел породить сильных сыновей и хитрых дочерей. Десятилетие спустя во Дворец ворвались племена, возглавляемые женщиной, которая всех своих воинов подвергла испытанию грезолистом. Рассказывали, что в своё время, наблюдая за необычным воздействием этого наркотика на чужака, она поняла истинное предназначение своего народа.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ВОСПОМИНАНИЕ

Ему нравилась эта плазмовинтовка, и он работал ею как настоящий художник, которого судьба не обделила талантом: рисовал картины разрушения, сочинял симфонии уничтожения, писал элегии истребления. Он стоял, размышляя об этом, и ветер шевелил опавшие листья у его ног.

Итак, покинуть планету не удалось – во время недолгого полёта капсула была повреждена неизвестно каким оружием – или поблизости взорвалась боеголовка. Их спасло чудо, но любимая игрушка оказалась зажатой между скафандром и корпусом капсулы. После приземления он обнаружил, что пользоваться ею больше нельзя.

Возможно, слишком много времени ушло на убеждение Бейчея, надо было просто убить старика, оставив все разговоры и уговоры на потом. Счёт шёл на секунды, нет, чёрт побери, – на миллисекунды… наносекунды.

– Они убьют тебя! Ты им нужен только в качестве союзника. Или мёртвый. Скоро начнётся война, Цолдрин, и тебе придётся либо поддержать их, либо погибнуть в результате несчастного случая. Тебе не позволят сохранять нейтралитет.

– Ты рехнулся, рехнулся, рехнулся, – старик, продолжая держать в ладонях голову Юбрель Шиол, заплакал.

Он подошёл к нему, опустился на колено и протянул Бейчею пистолет.

– Цолдрин, а для чего, по-твоему, у неё была эта штука? – Он коснулся плеча приятеля. – Неужели ты не видел, как она пыталась ударить меня? Библиотекарши, ассистентки – разве эти девушки способны на такое?

Пошарив рукой под мышкой, он вытащил букет цветов и положил его под голову девушки.

– Она была одним из твоих тюремщиков и, вероятно, в конце концов стала бы твоим палачом… Цолдрин, нам пора… Пора убираться отсюда. Уверен, с ней будет всё в порядке.

Он осторожно взял старика под мышки и поставил на ноги. Бледные веки Юбрель Шиол неожиданно затрепетали, она открыла глаза. Рука девушки медленно потянулась к воротнику, и спустя мгновение дрожащие пальцы стиснули крошечный цилиндрик лазера. Бейчей смотрел не отрываясь в её тёмные глаза, его тело перестало ему подчиняться. Девушка тем временем упорно старалась добиться твёрдости руки. Она целилась в него, в него – не в Закалве. Она целилась в него!

– Юбрель… – начал было он. Рука девушки бессильно упала. Бейчей уставился на неподвижно лежащее на дороге тело. Он потянул старика за рукав.

– Идём, Цолдрин.

– Закалве, она… она…

– Знаю.

– Закалве! Она целилась в меня!

– Пошли скорее, вон капсула.

– В меня…

– Знаю, знаю. Забирайся.

Он неподвижно замер на вершине плоского холма, окружённого другими, почти такими же высокими. Его взгляд скользил по лесистым склонам, на которых располагались странные каменные столбы и широкие постаменты – очевидно, раньше это были фундаменты каких-то сооружений. Снова перед ним распахнулись бескрайние горизонты – после столь длительного пребывания в – и от этого зрелища немного кружилась голова.

Раскидывая на ходу кучи прошлогодней листвы, он направился к тому месту, где сидел Бейчей, a рядом с ним стояла прислонённая к большому круглому камню плазмовинтовка. Капсула находилась примерно в четырёхстах футах от них, ниже по склону.

Он взял любимое оружие в руки и осмотрел его в надежде. Такая отличная штуковина! Обидно до слёз! Бейчей, кутаясь в тёплое пальто, повернулся и посмотрел на него.

– Сломана?

Он раздражённо кивнул, и его лицо зло скривилось; схватив винтовку обеими руками за ствол, раскрутил над головой и запустил в чащу. Оружие исчезло в шквале взметнувшейся листвы.

Он сел рядом с Бейчеем. Итак, пора подвести итоги: в его распоряжении только пистолет и один скафандр, капсула повреждена, модуль неизвестно где, из серьги-терминала не доносится ни звука…

А если проверить способность скафандра улавливать радиосигналы? Экранчик на запястье демонстрировал заголовки новостей – речь в основном шла о локальных войнах в Скоплении… Солотол ни в какой связи не упоминался.

Бейчей покосился на экранчик.

– Можно по нему определить, что нас ищут?

– Только если об этом сообщат в новостях. Что касается военных станций, то они пользуются плотным лучом, поэтому мало шансов перехватить их сообщение. – Он посмотрел на облака. – Вероятно, об этом мы узнаем другим путём, причём достаточно скоро.

– Хм… – Бейчей, нахмурясь, огляделся. – По-моему, Закалве, я знаю, где мы находимся.

– Да? – в голосе Закалве не слышалось энтузиазма.

Он сидел, привалившись к камню, и смотрел поверх поросшей лесом равнины на низкие холмы, выстроившиеся на горизонте.

– Полагаю, это Срометренская обсерватория в Дешальском лесу.

– И как далеко от Солотола?

– Это другой континент. Тысячи миль. – Бейчей, подняв взгляд на холодные серые небеса, мрачно добавил: – На той же широте – если, разумеется, это именно то место.

– Чья это юрисдикция? Заправляет та же компания, что и в Солотоле?

– Та же, – подтвердил Бейчей, затем встал, отряхивая брюки. – Срометренская Обсерватория, – хмыкнул он, – забавно, что на пути к звёздам мы потерпели крушение именно здесь.

– Не похоже на случайность. – Он помолчал некоторое время, так как целиком был поглощён рисованием прутиком на земле каких-то фигур. – Это место чем-нибудь знаменито?

– Конечно, – ответил Бейчей. – На протяжении пятисот лет здесь был центр астрономических исследований Врехидской империи.

– Включено в какие-нибудь туристские маршруты.

– Безусловно.

– Тогда наверняка поблизости есть радиомаяк для ведения самолётов. Возможно, капсула шла на него, когда поняла, что повреждена. Значит, нас будет легко отыскать. – Он взглянул на небо. – К несчастью, не только нашим друьям.

– Что же делать? – спросил Бейчей.

– Ждать. Посмотрим, кто заявится. Я не могу выйти на связь, поэтому остаётся только предполагать, что Культура в курсе… Вероятно, Сма послала за нами модуль или даже звездолёт. Но скорее всего твои приятели из Солотола… – Он пожал плечами, бросил прутик и прислонился к каменному постаменту. Его тёмные глаза внимательно изучали небо, – сейчас наблюдают за нами.

Бейчей тоже поднял взгляд.

– Сквозь облака?

– Сквозь облака.

– Тогда, может быть, надо спрятаться… в лесу?

– Может быть.

Бейчей внимательно посмотрел на него.

– Куда ты собирался отвезти меня?

– В систему Импрен. Там есть космическая станция. Как утверждают, нейтральная.

– Послушай, Закалве, твои… хозяева действительно считают, что война так близка?

– Да, – вздохнул он, – может, нас отделяет от войны всего десять дней, может, сто… словом, она надвигается. – Он криво усмехнулся. – Те же причины, что и прошлый раз.

– Мне казалось, мы выиграли тот экологический спор против оземлячивания?

– Выиграли, но времена меняются, поколения, люди – тоже. Помнишь, сколько когда-то было бурных дебатов по поводу машинного разума? Теперь говорят так: да, машины разумные, но значение имеет только человеческий разум. Ты же понимаешь, люди всегда найдут повод рассматривать другой вид как неполноценных.

Повисла недолгая пауза, Бейчей нарушил её.

– Закалве, а тебе никогда не приходило в голову, что твои хозяева… «Культура» – так ведь они себя называют – не настолько заинтересованы во всём этом, как ты воображаешь и как они сами утверждают?

– Нет, мне это никогда не приходило в голову.

– Они хотят, чтобы другие люди во всём походили на них, Шераданин. В таком случае разве можно говорить об объективности? Соответственно, и их оценка ситуации, в том числе вероятности войны, не заслуживает доверия.

– Уже сейчас на дюжине планет идут локальные войны. Она надвигается, её запах носится в воздухе. Люди только об этом и говорят, Цолдрин. Тебе бы следовало интересоваться новостями, а не…

– Ну, тогда война неизбежна. – Бейчей пожал плечами.

– Чушь! – Старик вздрогнул от неожиданности и удивлённо посмотрел на него. – Есть одна поговорка: «Война – длинный утёс». Можно идти по самому краю, даже броситься с него – и уцепившись за выступ, избежать падения. Можно повернуть обратно, обойти… масса вариантов! Если враг не у твоего порога, всегда есть выбор, и даже если к тебе вторглись – значит, ты что-то упустил, сделал неправильный выбор, благодаря которому вообще можно было избежать драки. Повторяю, нет ничего неизбежного, чего нельзя было бы предусмотреть.

– Шераданин, ты меня удивляешь! Никогда бы не подумал, что услышу от тебя…

– Такие речи! – с грустной улыбкой закончил он и слегка сжал плечо Бейчея. – Ты слишком долго сидел, зарывшись в книги.

Он начал спускаться вниз по склону по направлению к обсерватории, Цолдрин последовал за ним.

– Разумеется, ты прав, я давно не вращался в политических кругах, не знаю, о чём идут споры, что представляют собой нынешние альянсы, каков баланс сил… Вряд ли моё мнение, может что-либо изменить.

– Не знаю, Цолдрин. – Обернувшись, он посмотрел старику в глаза, не отводя взгляд. – Не думай, я много размышлял об этом. Возможно, тебя используют как символ, возможно, все просто ищут предлог, которым можешь стать ты, незапятнанный недавними событиями… Маховик запущен, его нельзя остановить, но надо, чтобы люди видели, как для этого предпринимаются некие усилия… чтобы потом не услышать упрёков в свой адрес: «Почему вы не прекратили, не помешали всему этому!» Не важно, насколько сомнительна такая попытка… – Он пожал плечами. – Никогда не пытался предугадать их планы, выяснить мотивы и всё такое прочее.

– Ты просто делаешь, что они велят.

– И мне за это хорошо платят.

– Но ты ведь считаешь, что несёшь в мир добро? Тот улыбнулся и, усевшись на каменный цоколь, начал с беззаботным видом болтать ногами.

– Цолдрин, понятия не имею, хорошие они ребята или нет. Но… ни разу не видел, чтобы они были жестокими, даже когда этого требовала ситуация и у них имелось оправдание. Но есть немало таких, кто скажет тебе: у плохих богов всегда самые прекрасные лица и самые нежные голоса. – Он нахмурился и отвёл взгляд. – Черт!.. – Спрыгнув с цоколя, он подошёл к каменной балюстраде и замер, глядя туда, где небо над горизонтом стало краснеть. Через час стемнеет. – Они выполняют свои обещания и хорошо платят – прекрасные работодатели!

– Это вовсе не означает, что им дозволено решать нашу судьбу.

– Предпочитаешь, чтобы это сделали те… из Правления?

– Те, по крайней мере, вовлечены в процесс, для них это не просто игра.

– По-моему, так оно и есть. Разница лишь в том, что в отличие от Культуры, они недостаточно умны, чтобы относиться к играм всерьёз. Цолдрин, неужели ты на их стороне?

– Все мы говорили, что желаем Скоплению только добра – отозвался Бейчей. – Но лично я не знаю, какое из моих действий можно считать правильным. Мне кажется, я слишком много знаю, слишком долго занимался наукой. И вот спрашивается – зачем. Похоже, все усредняется, оседая пылью, – словно в нас есть некий механизм, придающий всему одинаковый вес… Поэтому человек во всём видит и хорошее, и плохое. Всегда имеются прецеденты, есть доводы в пользу любого возможного курса действий… но в итоге человек ничего не делает. Наверное, именно в этом и заключается эволюция – освободить поле деятельности для более молодых, ничем не обременённых умов, я имею в виду – не обременённых рефлексией, для тех, кто не боится действовать.

– Таковы все общества, где консервативные старики сосуществуют с бунтарской молодёжью. В таких государствах давно дискредитировавшие себя идеи поддерживаются милитаристски настроенной молодёжью. Никто не спорит, Цолдрин, ты по праву заслужил отдых. Но не будешь ли ты чувствовать себя виноватым, когда – а не если – наступят скверные времена. Ты обладаешь влиянием, властью, дружище, нравится тебе это или нет. Просто ничего не делать – это тоже позиция, неужели не ясно?

На некоторое время установилась пауза.

– Послушай, Цолдрин, что стоят все твои занятия наукой, твоя учёность, знания, если это не ведёт к мудрости? Мудрость как сознание того, что правильно и что будет правильнее сделать? Ты почти бог для некоторых людей этой цивилизации, повторяю, нравится тебе это или нет. Если ты ничего не будешь делать, они почувствуют себя… брошенными, ими овладеет отчаяние.

Бейчей молчал. Закалве развёл руками, затем облокотился на парапет, глядя на темнеющее небо, и спустя пару минут прервал слишком затянувшееся, по его мнению, молчание.

– Так это обсерватория, да?

– Да. – Старик задумался, затем продолжил: – Утверждают, что пять тысяч лет назад это было местом погребения, потом этому месту придавали какое-то астрологическое значение. И наконец берхиды построили эту обсерваторию для изучения звёзд, солнечных затмений, движения планет. Здесь должны быть солнечные и водяные часы, секстанты, некое подобие сейсмографов…

Может, снова нажать на кнопку аварийного сигнала, – подумал Закалве. Он вздохнул, посмотрев на экранчик. Безрезультатно.

– Пытаешься выйти на связь? Он молча вернулся на балюстраду, Бейчей последовал за ним.

– Что с тобой будет, если нас найдёт правительство?

– Маловероятно, что мне просто вышибут мозги, наверняка захотят допросить. У Культуры будет уйма времени, чтобы вытащить меня – либо путём переговоров, либо… просто умыкнут. Обо мне не беспокойся. – Он улыбнулся Цолдрину. – Скажу, что оглушил тебя и засунул в капсулу. Так что вернёшься к своим исследованиям.

– Мои исследования… Нелегко будет вернуться к ним после такого бурного приключения…

– Да. Цолдрин, мне очень жаль… я по поводу твоей подруги.

– Мне тоже, – тихо проговорил Бейчей и неуверенно улыбнулся. – Я чувствовал себя… счастливым, Шераданин. Давно я не был так счастлив.

Они некоторое время молча наблюдали, как солнце скрывается за тучами.

– Закалве, ты уверен, что она была одной из них? Абсолютно?

– Да.

Ему показалось, что в глазах приятеля блеснули слёзы, и он поспешил отвести взгляд.

– Хотелось бы надеяться, – произнёс Бейчей, – что обман – не единственная возможность для старика сделаться счастливым, быть счастливым.

– Возможно, в чём-то они и были искренни. Да и в любом случае быть стариком теперь – это не то, что прежде. Я ведь тоже стар, дружище.

Бейчей кивнул, затем достал платок и высморкался.

– Так оно и есть. А я ведь совсем забыл об этом. Странно, не правда ли? Всякий раз, когда мы встречаемся с людьми после долгой разлуки, то удивляемся, как они выросли, возмужали или состарились. Но ты – ты ничуть не меняешься, и я чувствую себя рядом с тобой очень старым. Нечестно, несправедливо старым, Шераданин!