Текст книги ""Зарубежная фантастика 2024-2". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Терри Гудкайнд

Я сидела как раз напротив двери каюты Ли'ндана. Он вышел, всё ещё беседуя с Тель Гемадой. Это не мешало Ли развлекаться, подбрасывая бразильские орехи в воздух и пытаясь поймать их ртом на ходу. Тель была в восторге. Ли подбросил один орех особенно высоко и попробовал поднырнуть, подстраиваясь под его неожиданную траекторию, но неудачно, и, споткнувшись, врезался в стул, на который я закинула ноги (и да, я всегда изображаю бездельницу на борту корабля; понятия не имею, почему). Ли перекатился с боку на бок, выискивая исчезнувший из виду бразильский орех. У него был озадаченный вид. Тель с усмешкой покачала головой, потом распрощалась с ним. Она принадлежала к числу неудачников, пытавшихся составить хоть какое-то представление о принципах земной экономики, и даже такое временное облегчение ей было в радость. Помнится, весь тот год экономистов на корабле легко было узнать по их безумному виду и глазам навыкате. А Ли… что ж, Ли просто был парень себе на уме, вечно ввязывавшийся в какие-то состязания с кораблём.

– Спасибо, Ли, – сказала я, отдёргивая ногу от перевёрнутого стула. Ли лежал на полу, тяжело дыша и глядя на меня ополоумевшим взглядом. Через некоторое время он с явственным усилием разлепил губы, и я увидела орех, крепко зажатый между его зубов. Он сглотнул, поднялся на ноги, приспустил брюки на половину длины и неторопливо обошёл вокруг ствола дерева.

– Как для моего роста, оно просто превосходно, – объяснил он, видя, что я удивлённо воззрилась на него.

– Для твоего роста не будет так уж превосходно, если корабль поймает тебя за этим занятием и пошлёт сторожевой нож по твоим следам.

– Я могу отсюда контролировать действия господина 'Ндана, но не собираюсь сопровождать их ничем более, кроме этого краткого комментария, – сказал маленький дрон, вылетевший из пальмовой кроны. Это был один из дронов, построенных кораблём для наблюдения за стайкой птиц, оказавшихся на пальме в момент её переноса на борт; птиц следовало кормить и убирать за ними (корабль весьма гордился тем, что каждая порция их помёта почти немедленно растворялась в воздухе). – Однако я нахожу его поведение несколько тревожащим. По всей вероятности, он хотел бы сообщить нам, что он чувствует, размышляя о Земле, или, по крайней мере, поговорить об этом со мной, а может статься, – и это ещё хуже, – что он и сам в точности не знает, чего ему надо.

– Всё куда проще, – ответствовал Ли, обнажая член. – Мне надо отлить.

Он бесстыдно присел на корточки и затем игриво взъерошил мои волосы, прежде чем взвиться в воздух и шумно опуститься на моей стороне колодца.

– Писсуар в твоей каюте вышел из строя, не так ли? – пробормотал дрон. – Не пойми это как осуждение…

– Я слыхал, ты опять собираешься в дебри уже завтра, – сказал Ли, скрестив руки на груди и серьёзно глядя на меня. – Я свободен нынче вечером, да впрочем, и прямо сейчас. Я мог бы оказать тебе небольшие знаки внимания, если тебе так угодно; последняя ночь в компании хороших парней перед возвращением в стан варваров.

– Небольшие? – уточнила я.

Ли улыбнулся и энергично зажестикулировал обеими руками.

– Ну, скажем так, приличия возбраняют…

– Нет.

– Ты совершаешь ужасную ошибку, – сказал он, подпрыгивая на одном месте и похлопывая себя по животу. С отсутствующим видом он посмотрел в направлении ближайшей столовой. – Я и правда в отличной форме. А этим вечером совсем не занят.

– Вероятнее всего, что в последнем ты не солгал.

Он просиял, пожал мне руку и чмокнул в щёку, после чего убрался прочь. Ли был из тех, кто не прошел даже базовый тест на соответствие земной гуманоидной норме – чтобы замаскировать свои телеса и шевелюру, ему понадобилось бы нечто большее, чем простая физическая коррекция. Если быть точным, он больше всего смахивал на помесь Квазимодо с лесной обезьяной. Но я думаю, что вы бы вряд ли удивились, повстречав его в рядах менеджеров по продажам IBM[37]37
  Следует отметить, что Йен Бэнкс в молодости некоторое время работал на шотландском заводе этой компании.


[Закрыть]. Проблема коренилась в том, что он не мог и часа прожить, не ввязавшись в какую-нибудь ссору или драку. Такие места, как Земля, вырабатывают собственный кодекс приличия и накладывают на поведение соответствующие ограничения. Ли не был способен с ними примириться.

Несмотря на то, что надежд попасть на Землю у Ли не было, он с удовольствием проводил неформальные занятия по предполётному инструктажу людей, отправлявшхся с заданиями на поверхность планеты. Хотя его бы выслушали всё равно, выступления Ли отличались особой лаконичностью. Он входил, говорил что-то вроде: «Основное правило заключается в следующем: большей частью то, что вам предстоит открыть, окажется полным дерьмом» (Эта формулировка Закона Старджона лишь несущественно уступает общепринятой. – Примеч. дрона.) и уходил восвояси.

– Госпожа Сма… – Маленький дрон облетел вокруг моей головы и устроился в дупле, предварительно убедившись, что Ли ушёл. – Надеюсь, что вы не откажете мне в незначительной услуге, когда завтра отправитесь обратно.

– Какого рода? – спросила я, на время отвлекаясь от Реганы и Гонерильи.

– Я буду вам очень признателен, если вы поговорите кое с кем в Париже перед тем, как вернуться в Берлин.

– Я… не думаю, что это будет трудно, – сказала я. В Париже мне бывать ещё не доводилось.

– Отлично.

– А в чём проблема?

– Да нет никакой проблемы. Но… я просто хочу, чтобы вы проведали Дервлея Линтера. Просто поговорите с ним немножко, вот и всё.

– Угу.

Я была немало удивлена, с чего бы вдруг кораблю это понадобилось, и с ходу выстроила гипотезу (впоследствии оказавшуюся ошибочной). Капризный, подобно всем остальным кораблям, с какими я встречалась в Контакте, обожает заговоры и интриги. Эти устройства подчас убивают кучу времени на розыгрыши и многоуровневые разводки и маленькие тайные планы, ловят любую возможность подтолкнуть людей вести себя так, сказать это, сделать то, – просто для прикола.

Капризный прослыл мастером таких проделок. Отягчающим обстоятельством служила его полнейшая уверенность в том, что именно он знает, как будет лучше для всех остальных. Он даже пытался разместить членов экипажа таким образом, чтобы за время полёта они могли создать как можно больше семей или вступить в тесные отношения иного рода. Мне показалось, что и теперь он замышляет нечто в этом роде, обеспокоенный моей недостаточной сексуальной активностью в последнее время, а особенно тем, что последние несколько моих сексуальных партнеров были женского пола (Капризный всегда выступал ярым сторонником гетеросексуальных отношений).

– Ладно, но сперва объясни мне хоть немного. Как у него дела?

Дрон попытался выбраться из дупла. Я привстала, сгребла его в охапку и усадила на обложку Короля Лира, лежавшего у меня на коленях. Затем перекрыла его полосу сенсорного восприятия так, чтобы сделать единственно доступным ему (как я надеялась) лишь мой сверкающий сталью взор, и спросила:

– К чему ты клонишь, чёрт побери?

– Ни к чему! – возопила машина. – Я просто решил, что тебе будет полезно побеседовать с Дервлеем и обменяться с ним мнениями о Земле и её обитателях. Синтезировать их, если угодно. Вы ещё не встречались с тех пор, как прибыли туда, и я бы хотел проанализировать идеи, которые у вас возникнут в ходе дружеской беседы… в частности, меня интересует, что он думает по поводу должного сценария контакта, если мы всё-таки решим его осуществить. И что мы должны, по его мнению, делать, если всё-таки откажемся от контакта. И всё. Не надо с меня скальп снимать, дорогуша Сма.

– Гм, – я кивнула. – Ну хорошо.

Я отпустила дрона. Он немедленно поднялся в воздух.

– Сладчайшая моя, – сказал корабль, и аура дрона воссияла розовым, что означало его исключительно дружеские намерения, – не надо с меня скальп снимать.

Я показала на книгу у себя на коленях.

– Ну что же, займись своим Лиром, а я полетел.

В кроне промелькнула птичка, за ней следовал почти вплотную другой дрон, а от него не отставал другой, – тот, с кем я только что говорила. Я почесала в затылке. Они что, соревнуются, кто первый перехватит помёт?

Я смотрела им вслед, пока птица и два робота не улетели по коридору, как призраки давно отгремевшей воздушной битвы; потом вернулась к…

Сцена 4. Французский лагерь. Входят барабанщик, цветоносец, Корделия, врач и солдаты.

Глава 3
Бессилен я перед лицом твоей красы

3.1 Синхронизируйте ваши догмы

Не то чтобы Капризный был не в себе. Нет. Со своей работой он справлялся исключительно квалифицированно. Насколько мне было известно, ни один из его розыгрышей никому не причинил вреда… по крайней мере, физического. Однако вам следует вести себя поосторожнее с кораблём, коллекционирующим снежинки.

Вам, возможно, покажется полезным узнать побольше о его биографии. Капризный был построен на верфях хабитата Инан в системе Дахас-Кри. Эти верфи выпустили значительную долю всех ОКК, бороздящих сейчас космическое пространство – их миллион или больше, я проверяла. Среди них лишь несколько (На самом деле больше десяти тысяч. Сма никогда не отличалась талантом к быстрым подсчётам в уме. – Примеч. дрона), сколь я могла судить, достойны были титула безумца. Собственно, мне кажется, что лучше было бы приложить его к Разумам, управлявшим кораблями-эксцентриками. Вам нужны имена? Что ж, может быть, какое-то оживит в вашей памяти их маленькие эскапады: Сварливый. Чуток Свихнутый На Сексе. Я Думал, Что Он Был С Вами. Космическое Чудовище. Серии Неуклюжих Объяснений. Огромная Сексуальная Тварь. Никогда Не Разговаривайте С Незнакомцами. В Рождество Всему Этому Придёт Конец (Перевод очень грубый, но единственно возможный в данной ситуации. – Примеч. дрона.). Прикол, Это Сработало В Последний Раз… БУМММ!.. Совершеннейший Корабль № 2… И так далее. Ну что, хотите ещё?

И всё же Капризный меня слегка удивил, когда следующим утром я явилась в главный ангар. Подобно разворачивающемуся ковру света и тени, над Центрально-Европейской равниной загорался рассвет, снежные вершины альпийских пиков постепенно окрасились нежно-розовым, пока я шла по главному коридору в Эллинг, проверяя свои бумаги и паспорта в промежутках между зевками (я делала это больше для того, чтобы доставить кораблю удовольствие; я прекрасно знала, что он просто не может ошибиться в документах) и время от времени оглядываясь на дрона, перевозившего весь мой багаж.

Я ступила внутрь ангара и оказалась перед большим блестящим красным «Вольво»-универсалом. Вокруг него суетились дроны, громоздились какие-то модули и посадочные платформы. Я была не расположена спорить, так что просто скомандовала своему дрону положить груз в багажник и, с сомнением покачав головой, уселась на водительское место. Кроме меня, ни одной живой души в ангаре не было. Я махнула дрону, и машина медленно поднялась в воздух, а затем устремилась в задний отсек корабля, проплыв над корпусами других устройств, размещавшихся в Эллинге. Они безмятежно сверкали в свете ангарных прожекторов, а над ними силовое поле деловито проталкивало большую машину о четырёх беспомощно замерших колёсах в космос за дверью.

Мы проследовали через дверной проём Эллинга. Дверь начала медленно сдвигаться обратно и наконец закрылась, отсекая нас от заливавшего Эллинг света. Мгновение полного мрака, и корабль включил фары.

– Сма? – окликнул корабль из стереомагнитолы.

– Чего тебе?

– Пристегни ремни.

Я со вздохом подчинилась. И, кажется, снова неодобрительно покачала головой. Но я не уверена.

Мы плыли посреди сплошной черноты, всё ещё связанные с кораблём пуповиной силового поля. Когда это перемещение завершилось, передние фары «Вольво» на миг выхватили из тьмы плитообразное тело Капризного и единственную точку тусклого белого света в окружавшем его мраке. Захватывающее это зрелище приносило мне странное успокоение.

Корабль погасил и эти фары, когда мы вышли из внешнего поля. Внезапно я оказалась в реальном пространстве, окружённая великим заливом украшенного блёстками мрака. Планета поворачивалась подо мной, как исполинская капля, перемигивались крошечные, размером с булавочные головки, огоньки городов Центральной и Южной Америки. Я могла закрыть ногтем Сан-Хосе, Панаму, Боготу или Кито.

Я оглянулась. Но даже зная, что корабль здесь, не смогла угадать, какие звёзды настоящие, а какие – подделка, выведенная им на свою внешнюю оболочку для маскировки.

Я не первый раз проходила через это, и каждый раз ощущала одно и то же – трепет, сожаление, даже страх покинуть безопасную гавань… Но вскоре я взяла себя в руки и начала получать удовольствие от поездки через атмосферу Земли на своей дурацкой тачке с двигателем внутреннего сгорания. Корабль снова влез в стереосистему и поставил мне серенаду в исполнении оркестра Стива Миллера. Мы были где-то над Атлантикой, может быть, близ берегов Португалии. Как раз на строчке «Восходит солнце, заливая светом всё вокруг…» – догадайтесь, что случилось?

Это выглядело как полумрак, прошитый миллиардами лучей рассеянного света, окрашенный в миллиарды размытых оттенков предутреннего сияния. Я не могу описать точнее. Мы просто падали сквозь это.

Автомобиль приземлился посреди поля старых угольных шахт в довольно неприятном местечке на севере Франции, возле Бетюна. Уже совсем рассвело. С негромким хлопком вспучилась земля. Под машиной проявилась пара маленьких платформ, отливавшая белым в свете туманного утра. Ещё один хлопок, и они исчезли – корабль дезинтегрировал их.

Я направилась в Париж. Когда я жила в Кенсингтоне, у меня была машина поменьше – «Фольксваген Гольф», и по сравнению с ним «Вольво»-универсал смахивал на танк. Через брошь у меня на груди, выполнявшую функции терминала, корабль давал указания, как быстрее всего доехать до Парижа и затем разыскать на улицах дом Линтера. Но даже располагая его поддержкой, я нашла город, целиком, казалось, погружённый в безостановочную бессмысленную гонку по кругу, скорее неприятным. Я успешно добралась на место и припарковалась во дворике дома рядом с бульваром Сен-Жермен, где Линтер снимал квартиру. И, к своему огромному разочарованию, не застала его там.

– Чёрт подери, где его носит? – сказала я в пространство, стоя на балконе перед квартирой – руки на бёдрах, взгляд прикован к запертой двери. День обещал быть солнечным и жарким.

– Не знаю, – ответила брошь.

Я посмотрела на неё, постаравшись придать лицу доброжелательное выражение.

– Что?

– У Дервлея привычка оставлять свой терминал в квартире, когда он куда-то уходит.

– А… – подумав, я остановилась, потом сделала пару глубоких вдохов, уселась на ступеньки и решительно выключила терминал.

Что-то неладное творится. Линтер всё ещё в Париже, хотя изначально его посылали совсем не сюда. Его пребывание здесь должно было стать ничуть не более длительным, чем моя лондонская миссия. Никто на корабле не видел его с тех пор, как мы впервые прибыли на планету; похоже, что он вообще ни разу не возвращался на корабль. В отличие от всех остальных. Но почему он решил остаться? О чём он вообще думает, разгуливая без терминала? Это форменное безумие. А вдруг с ним что-то случится? (Такая возможность казалась мне вполне вероятной, учитывая парижский стиль вождения, с которым я уже успела познакомиться.) Или он ввяжется в драку? Чёрт подери, почему корабль относится к этому с таким спокойствием? Выйти из дому без терминала вполне допустимо в каком-нибудь укромном хабитате, а где-нибудь в Гибралтаре или на борту нашего корабля это даже приветствуется, но здесь? Это было всё равно что прогуляться по парку развлечений без пушки… и то, что местные жители так поступают постоянно, не делало его решение менее сумасбродным.

Я окончательно уверилась, что эта маленькая вылазка в Париж значила куда больше, чем корабль изначально мне наплёл. Я попыталась было вытянуть из этой твари побольше информации, но он меня игнорировал, так что я просто встала, бросила машину во дворе и отправилась гулять. Я шла по бульвару Сен-Жермен, пока не дошла до Сен-Мишель, затем повернула к Сене. Погода была солнечная и тёплая, магазины и лавки полнились людьми, выглядевшими столь же космополитично, что и в Лондоне, ну разве что чуть более стильно, если брать в среднем. Я думаю, что сперва была немного разочарована; это место мало чем отличалось от уже известных мне. Те же товары, те же торговые марки: Мерседес-Бенц, Вестингхауз, Американ-Экспресс, Де Бирс и так далее… Но постепенно дух города стал проникать в меня. Пожалуй, даже сейчас, по прошествии стольких лет, здесь можно было уловить некий отзвук Парижа, описанного Миллером (я перелистала его Тропики[38]38
  Дизиэт имеет в виду, разумеется, культовую дилогию Генри Миллера «Тропик Рака» и «Тропик Козерога».


[Закрыть] дважды: вчера вечером и ещё раз – этим утром). Здесь всё было словно по-другому перемешано, хотя и составлено из тех же ингредиентов; традиции, коммерция, национальная гордость… Больше всего мне понравился язык. Приложив известные усилия, я могла добиться, чтобы меня поняли, хотя и очень приблизительно (акцент мой, предупредил корабль, был ужасен), могла прочесть дорожные знаки и объявления… Но когда на нём говорили в обычном темпе, я едва могла разобрать одно слово из десяти. Речь парижан походила на музыку, на непрерывный поток звуков.

С другой стороны, они проявляли видимое нежелание общаться на каком-либо ином языке, и мне казалось, что в Париже найдётся даже меньше людей, способных изъясниться по-английски, чем в Лондоне – согласных поговорить по-французски. Я склонна была отнести это на счёт имперских комплексов.

Я стояла в тени собора Парижской Богоматери, задумавшись так глубоко, что и сама походила на одно из украшений этой глыбы тёмно-коричневого камня, которую они называли façade (заходить внутрь мне не хотелось; я уже достаточно насмотрелась на соборы, да что там, даже мой интерес к замкам стал понемногу угасать). Корабль хотел, чтобы я поговорила с Линтером. Зачем? Я не могла ни понять этого сама, ни принять чужие объяснения. Никто не встречал этого парня, никто не говорил с ним, никто не получал от него никаких сообщений за всё время миссии на Землю. Что с ним стряслось? И что мне со всем этим теперь делать?

Пребывая в полном недоумении, я шла по берегу Сены, держась в тени всех этих мрачных, тяжеловесных зданий. Я помню аромат свежеобжаренного кофе (всё это время кофе продолжал неуклонно дорожать; вот вам и саморегулирующийся рынок!), помню, как начинала блестеть свежевымытая брусчатка, когда, деловито открыв уличные краны, за работу принимались низкорослые уборщики. Они пользовались старыми тряпками, намотанными на швабры, чтобы перегнать воду от одного края тротуара к другому. Хотя бесплодные раздумья и растравляли мне душу, пребывание здесь всё же казалось мне чудом. В этом городе было нечто совершенно особенное, подбивавшее тебя радоваться уже одному тому, что ты жив… Вдруг я очутилась на острове Сите, не знаю как, хотя помню, что изначально я направлялась к Центру Помпиду, чтобы от него дважды повернуть и пройти через Мост Искусств. На оконечности острова я обнаружила маленький треугольный парк. Он походил на выкрашенный зелёной краской носовой кубрик морского судна, чья корма гордо разрезала мутные воды древней Сены, омывавшие огромный город. Я прошла через парк, держа руки в карманах и изображая праздношатающуюся туристку, но затем увидела нечто исключительно странное и почти тревожащее – ступени, ведущие вниз между глыб грубо обтёсанного белого камня. Я на мгновение остановилась, потом решила спуститься по ним к реке. Я оказалась в огороженном дворике, откуда, в принципе, можно было выйти к воде, но этот единственный выход был перекрыт каким-то перекошенным сооружением из воронёной стали. Мне стало не по себе. В строгой геометрии постройки было что-то внушающее ужас, принуждавшее чувствовать себя маленьким, слабым и беззащитным. Нависавшие надо мной белокаменные глыбы наводили на мысль о том, как хрупки под ними будут человеческие кости. Я была здесь совсем одна. Почти инстинктивно я попятилась назад, в сумрак перехода, ведущего обратно в залитый солнцем парк.

Это был Мемориал Депортации[39]39
  Мемориальный комплекс на острове Сите, посвящённый памяти узников лагерей смерти, депортированных из Франции вишистским режимом. Спроектирован и построен французским архитектором и писателем Жоржем-Анри Пингюссоном «с таким расчётом, чтобы пребывание в нём вызывало приступы страха и клаустрофобии».


[Закрыть].

Я помню, как тысячи тусклых огоньков, расставленные рядами, озаряли туннель, помню торжественные слова, вырезанные на камне в отдалённом углу дворика… Это поразило меня до глубины души. Больше ста лет минуло с тех пор, но холод того места до сих пор живёт во мне; он пробирается по моему хребту, когда я диктую эти слова; я стираю и снова пишу их на планшете, и кожа моя покрывается мурашками.

Впечатление это не ослабевает со временем; подробности той прогулки столь же свежи в моей памяти сейчас, что и спустя лишь несколько часов, и я знаю, что они будут со мной в час моей смерти.

3.2 Всего лишь очередная жертва двойных стандартов

Я вышла оттуда в каком-то отупении. Но и злилась тоже. Я злилась на них за то, что они сумели так зацепить меня, поразить в самое сердце. Конечно же, я была зла и на их глупость, их маниакальное варварство, их склонность к бездумным поступкам, животную покорность, ужасающую жестокость. На все чувства, о которых и должен был напоминать мемориал.

Но всего более я была поражена тем, как этим людям удалось создать столь выразительный символ собственных кошмарных деяний. Как смогли они вложить столько человечного в напоминание о бесчеловечном? Я и подумать не могла, что им такое под силу. Все книги, прочитанные мной, все фильмы, просмотренные на борту корабля, не могли подготовить меня к такому. А я не любила попадать впросак.

Я покинула остров и прошлась по правому берегу реки до Лувра, побродила по его галереям и выставочным залам, глядя на произведения искусства и не видя их. Я просто пыталась прийти в себя. Наконец я проделала небольшое упражнение по размягчению мгновения (Это выражение практически не поддаётся адекватному переводу. – Примеч. дрона.), и, готовясь предстать перед Моной Лизой, уже практически взяла себя в руки. Джоконда несколько разочаровала меня – такая маленькая, тёмная, вся в окружении людей, камер и охранников. Девушка безмятежно улыбалась из-под защитного стекла.

Я не нашла где присесть, и постепенно у меня разболелись ноги. Тогда я отправилась в Тюильри, прошла по широким пыльным аллеям между маленьких деревьев и наконец отыскала восьмиугольный пруд со скамейками вокруг него, – дети и их воспитатели запускали в плавание модели яхт. Я какое-то время наблюдала за ними.

Любовь.

Может быть, дело в ней? Неужели Линтер был кем-то очарован, и кораблю пришло в голову, что он может не захотеть вернуться? Хотя с этих слов начинается не одна тысяча романтических историй, ещё не факт, что этого не могло произойти взаправду. Я сидела у восьмиугольного пруда, размышляя обо всём этом, и ветер, разметавший мою причёску, не забывал трепать и лоскутные паруса яхт. Игрушки носились по неспокойной глади пруда, сталкивались с его стенками, попадали в перемазанные ручонки круглолицых детишек, которые немедля спускали их обратно.

Я пошла обратно, прогулялась вокруг Дома Инвалидов, где увидела более или менее ожидаемо выглядевшие военные трофеи – старые танки «Пантера» и ещё более древние артиллерийские орудия, выстроившиеся в ряд, будто прислонённые к стене штабеля тел. Я перекусила в довольно милом маленьком кафе у станции метро «Сен-Сюльпис» – там Вам предложили бы сесть на высокий табурет у барной стойки, выбрать себе кусок кровоточащего мяса и самим зажарить его на гриле прямо над открытым огнём, поддерживаемым горением углей. Мясо жарилось бы на гриле прямо у вас под носом, пока Вы потягивали бы свой аперитив, и когда Вам показалось бы, что оно уже готово, Вы должны были сообщить об этом официантам. Они сняли его с огня и подали мне. Я сконфуженно пробормотала: «Non non; un peu plus… s'il vous plait»[40]40
  Нет-нет, подержите ещё немного… если можно (франц.)


[Закрыть].

Мужчина, сидевший рядом со мной, ел мясо, приготовленное иначе – кровь ещё сочилась из куска. Проведя пару лет в Контакте, вы научитесь здоровому равнодушию к таким вещам, но я вдруг удивилась, как я вообще могу сидеть здесь и есть это после визита в Мемориал. Я знавала многих людей, которых одна мысль о подобном времяпрепровождении повергла бы в ужас. Да и на самой Земле жили миллионы вегетарианцев, которые разделяли эту точку зрения (а стали бы они есть наше синтетическое мясо? Вряд ли, решила я).

Чёрная грилевая решётка поверх углей напоминала мне прутья мемориала, но я ограничилась тем, что отвела взгляд и доела свою порцию, по крайней мере большую часть. Я заказала ещё пару бокалов густо-красного вина и дала им возыметь действие, и к тому моменту, когда обед был окончен, я пришла в более или менее спокойное расположение духа, а к окружающим и вовсе была настроена весьма доброжелательно. Я даже ухитрилась расплатиться без лишних напоминаний (не думаю, чтобы и Вам приходилось часто платить за покупки…), после чего вышла на залитую солнцем улицу. Я направилась к дому Линтера, заглядывая в магазинчики, рассматривая дома и пытаясь не упасть при этом на тротуар. Я купила газету и бегло просмотрела её, надеясь найти для себя что-то ценное в новостях наших ничего не подозревавших хозяев. Основное внимание уделялось нефти. Джимми Картер обратился к американцам, призывая их потреблять меньше бензина, а норвежцы тем временем пытались потушить пожар в Северном море. Корабль в недавней сводке новостей упомянул оба эти события. Конечно же, он знал, что меры, предпринятые Картером, не могут дать эффекта без радикальных перемен в самой структуре экономики, а одна из деталей буровой установки закреплена в положении, обратном надлежащему. Я взяла заодно и какой-то журнал и к Линтеру поднялась, комкая в руках свой экземпляр «Штерна», в полной готовности немедленно спуститься несолоно хлебавши. У меня уже возникли некоторые планы, например такие: поехать в Берлин через поля сражений Первой мировой войны, мимо старых солдатских могил, прослеживая, как темы войны и смерти реализованы авторами мемориальных построек на всём пути в расколотую надвое столицу бывшего Третьего Рейха.

Но во дворе я обнаружила автомобиль Линтера, припаркованный сразу за моим «Вольво». Он ездил на «Роллс-Ройсе» модели «Серебряное облако» – корабль полагал, что мы вправе потакать своим маленьким прихотям. В любом случае, устроить шоу легче, нежели сохранять всё в строгом секрете, ведь для западного капитализма в особенности характерна снисходительность к причудам богачей – так что любая сколь угодно странная выходка не могла бы выдать наше инопланетное происхождение.

Я поднялась по лестнице и позвонила, затем немного подождала, прислушиваясь к смутному шуму в апартаментах. Небольшое объявление в дальнем углу двора привлекло моё внимание, и я позволила себе кислую усмешку.

Линтер появился на пороге. На его лице улыбки не было. Он приоткрыл дверь и немного замешкался.

– Госпожа Сма, корабль сообщил мне, что вы скоро будете.

– Привет, – сказала я, входя внутрь.

Квартира оказалась куда просторнее, чем могло показаться снаружи. Там стоял запах дорогой кожи и нового дерева. Она была светлая, чистая, богато обставленная, полная книг и пластинок, плёнок и журналов, картин и предметов искусства. Аппартаменты ничем не напоминали моё собственное жилище в Кенсингтоне. Они выглядели… обжитыми.

Линтер показал мне на чёрное кожаное кресло на персидском ковре, покрывавшем пол тикового дерева, затем прошёл к бару, не оборачиваясь ко мне.

– Выпьете?

– Виски, – сказала я по-английски. – Как пишется это слово на бутылке, меня не волнует.[41]41
  Напомним, что в английском и шотландском языках правописание этого слова отличается на одну букву «е»: whisky или whiskey.


[Закрыть]

Я не стала садиться в кресло, а прошлась по комнате, оглядываясь вокруг.

– У меня «Джонни Уокер».

– Отлично.

Я смотрела, как он поднял квадратную бутылку одной рукой и стал разливать виски. Дервлей Линтер был выше меня и заметно лучше развит физически. Опытный глаз уловил бы нечто необычное – не соответствующее телосложению обычных людей Земли – в посадке его плеч. Он угрожающе навис над бутылями и бокалами так, будто кто-то намеревался помешать ему перелить напиток из одного сосуда в другой.

– С чем-нибудь смешать?

– Нет, спасибо.

Он протянул мне бокал, сам отдёрнул маленькую штору, извлёк из-за неё бутылку и налил себе «Будвайзера» – настоящего, чехословацкого. Когда же эта маленькая церемония была завершена, он наконец уселся.

Кресло было изготовлено как бы не у Бахауса. Во всяком случае, оно выглядело как настоящее.

Его лицо было мрачным и серьёзным. Каждая чёрточка, казалась, сопротивлялась пристальному наблюдению: большой подвижный рот, широкий нос, светлые, но глубоко посаженные глаза, густые, точно у беглого каторжника, брови, неожиданно морщинистый лоб. Я пыталась припомнить, как он выглядел раньше. Но не могла, так что было затруднительно сказать, какой облик – нынешний или теперешний – ближе к его «нормальному» состоянию. Он перекатывал бокал с пивом в своих крупных ладонях.

– Кораблю показалось, что нам не мешало бы поговорить друг с другом, – сказал он, отпил примерно половину пива и поставил бокал на маленькую подставку, сделанную из полированного камня. Я поправила брошь. – Но тебе так не кажется, не так ли?

Он широко развёл руки, потом обхватил ими грудь. На нём были брюки и жилет из одного тёмного, дорогого по виду костюма.

– Я думаю, что это может быть… бесполезно.

– Ну… я не знаю… разве всё должно непременно приносить пользу? Я подумала… корабль предположил, что нам надо поговорить, и это…

– И что?

– И это всё. Правда. – Я закашлялась. – Я не… он не сказал мне, что происходит.

Линтер внимательно посмотрел на меня, потом опустил взгляд на свои ноги. Он носил чёрные ботинки. Я потягивала виски и одновременно осматривала комнату, пытаясь обнаружить следы женского присутствия или вообще какие-то признаки, что тут живут двое. Мне это не удалось. Комната была уставлена вещами – графические наброски и картины маслом на стенах, последние – в основном работы Брейгеля и Лоури[42]42
  Лоуренс Стефен Лоури (1887–1976), английский художник, известный картинами из жизни индустриальных районов и рабочих поселков Северной Англии начала ХХ века.


[Закрыть], абажуры от Тиффани, аудиосистема «Банг и Олафсен»[43]43
  Датская компания, выпускающая аудиотехнику и телефоны премиум-класса.


[Закрыть], несколько антикварных часов, дюжина (или около того) статуэток из дрезденского фарфора (здесь я могла ошибиться), китайский шкафчик, покрытый чёрным лаком, большая четырёхугольная ширма, расшитая павлинами с бесчисленными глазками на перьях…

– О чём эти вещи говорят тебе? – спросил Линтер.

Я передёрнула плечами.

– Что? – переспросила я. – Ну, они говорят, что нам надо поговорить.

Он улыбнулся странной невыразительной улыбкой, и мне показалось, что весь разговор был чем-то вроде бессмысленного одолжения с его стороны. Потом он выглянул в окно. Ему явно не хотелось ни о чём больше говорить. Я уловила краем глаза какой-то цветной просверк и, обернувшись, увидела большой телевизор, одну из тех моделей, которые снабжают специальными откидными дверками, чтобы в минуты бездействия они выглядели, словно обычный шкаф. Дверцы были неплотно прикрыты, а телевизор за ними – включён.