Текст книги ""Зарубежная фантастика 2024-2". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Терри Гудкайнд

ЭПИЛОГ

И вот, написав все это, я поражаюсь – как же мало дано нам знать. Будущее по самой своей природе непредсказуемо. И в самом деле, мы можем предвидеть лишь самую малую его толику хоть с какой-то долей уверенности, но чем дальше пытаемся мы вглядеться в то, что еще не произошло, тем большими глупцами осознаем себя впоследствии, когда становимся умны задним числом. Даже самые очевидные, предсказуемые события, которые, как нам кажется, непременно должны произойти, могут оказаться фикцией. Разве в тот день моего детства накануне камнепада с небес миллионы людей, ложась спать, сомневались, что следующим утром солнце для них взойдет, как обычно? А потом с небес обрушились камни и огонь, и следующее утро не наступило для целых стран и для многих миллионов людей, которые так и не проснулись.

Настоящее в некотором роде не более определенно, чем будущее, – что нам известно о происходящем вот в этот момент? Известно только о том, что происходит в непосредственной близости от нас. Горизонт обычно кладет предел нашим возможностям по оценке происходящего, а горизонт так далек, что пространство, очерченное им, огромно и мы не в силах охватить все, что в нем есть. И потом, в нашем современном мире горизонт – это не край света или моря, а всего лишь ближайший забор, или городская стена, или стена комнаты, в которой мы живем. Все великие события обычно происходят там, где нас нет. В тот самый миг, когда камни и огонь обрушились с небес и полмира погрузилось в хаос, на другой стороне планеты все было тихо и спокойно, и только луну с небольшим спустя небо там заволокли необычные тучи.

Когда умирает король, в отдаленных уголках королевства узнают об этом, может, через луну. Этой новости может понадобиться год, чтобы достичь стран на другом конце океана, а когда она доберется до еще каких-нибудь более отдаленных мест, то вообще перестанет быть новостью и превратится в недавнюю историю, вряд ли достойную упоминания в разговоре двух путешественников, обменивающихся свежими сведениями. И вот смерть, которая потрясла страну и лишила трона династию, века спустя появляется всего лишь короткой строкой в историческом труде. А потому, повторю, настоящее в некотором роде не более познаваемо, чем будущее, ведь проходит немало времени, прежде чем мы узнаем о том, что произошло в данный момент.

Тогда, может быть, прошлое? Безусловно, там можно найти определенность, потому что если то или иное событие произошло, его уже не воротишь назад, не прикажешь ему измениться. Конечно, могут обнаружиться новые данные, и тогда случившееся предстанет в другом свете, но само оно уже навсегда останется таким, каким было. Оно должно оставаться неизменным, ясным, бесспорным и вносить тем самым известную долю определенности в нашу жизнь.

И однако же как редко соглашаются между собой историки! Прочтите две истории одной и той же войны, написанные в двух враждовавших странах. Прочтите биографию великого человека, вышедшую из-под пера того, кто питает к нему презрение, а потом – его автобиографию. Провидение свидетель – поговорите с двумя слугами об одном и том же утреннем происшествии на кухне, и, вполне вероятно, вы услышите две совершенно разные истории, в которых обиженный становится обидчиком, а то, что кажется очевидным в одном рассказе, внезапно становится совершенно непонятным в другом.

Ваш друг расскажет историю, произошедшую с вами обоими, так, что у вас возникнет сомнение, а было ли это вообще, но зато рассказывает он об этом куда забавнее, чем было на самом деле; или он вас обоих выставляет в лучшем свете, а вы промолчите, и скоро другие будут рассказывать эту историю, присовокупив к ней что-нибудь свое, а немного спустя вы сами, зная, что ничего этого не было, будете рассказывать ее с новыми подробностями.

Те из нас, кто ведет дневники, время от времени обнаруживают, что (без всякого злого умысла, не намереваясь сочинять и не дрожа над своей репутацией) мы вспоминаем о том или ином событии совсем не так, как было на самом деле. Немалую часть нашей жизни мы можем просто и ясно рассказывать о каком-либо происшествии, оно не вызывает у нас никаких сомнений и вопросов и кажется нам в воспоминаниях таким отчетливым. И вдруг мы находим отчет о нем, написанный нашей же рукой, по горячим следам, и нам становится ясно, что дело обстояло совсем не так, как мы об этом помним!

Так что, видимо, мы ни в чем не можем быть уверены.

Но мы должны жить. Мы должны находить себе место в этом мире. А для этого нам приходится вспоминать прошлое, пытаться предвидеть будущее и отвечать на требования настоящего. И мы каким-то образом двигаемся вперед, хотя в процессе (может быть, для того, чтобы сохранить, насколько возможно, здравый смысл) убеждаем себя, что прошлое, настоящее и будущее гораздо более познаваемы, чем это есть на самом деле или могло быть когда-то.

Так что же случилось?

Всю свою долгую жизнь я безрезультатно возвращался к тем нескольким мгновениям.

Пожалуй, не было и дня, когда бы я не раздумывал о тех кратких мгновениях в камере пыток дворца Эфернцев городе Гаспиде.

Я уверен, что не терял сознания. Доктор просто убедила меня, что я ненадолго отключился. После ее отъезда, немного оправившись от своего горя, я все больше и больше приходил к убеждению, что прошло именно столько времени, сколько я тогда насчитал. Ралиндж взгромоздился на железную кровать, намереваясь овладеть доктором. Помощники палача стояли в нескольких шагах от него, но где точно, я не помню. Я закрыл глаза, чтобы не видеть этого ужаса, и вдруг камера наполнилась странными звуками. Прошло всего несколько мгновений – два-три удара сердца, не больше, я готов жизнью поклясться, – и вот вам пожалуйста, они, все трое, умерли насильственной смертью, а доктор освободилась от своих пут.

Каким образом? Что может двигаться с такой скоростью? А если иначе – сколько же воли или разума нужно, чтобы заставить людей сделать такое с собой? И как она смогла сохранить такое присутствие духа сразу же после всего этого? Чем больше я возвращаюсь к тому короткому промежутку времени между гибелью палачей и прибытием стражников, когда мы сидели бок о бок в клетке, тем больше я убеждаюсь: ей откуда-то было известно, что мы будем спасены, что король внезапно окажется на пороге смерти и доктора срочно вызовут спасать его. Но почему она была так спокойна и уверена в этом?

Может быть, Адлейн прав и тут не обошлось без колдовства. Возможно, у доктора был невидимый телохранитель, который смог оставить шишку размером с яйцо на головах слуг и незамеченным проскользнуть в камеру, чтобы разделать этих мясников и освободить доктора от пут. Мне этот ответ кажется единственно разумным, но он в то же время – и самый фантастический.

А может, я и в самом деле уснул, упал в обморок, или потерял сознание, или уж как там это называется. Может быть, я слишком полагаюсь на свою уверенность.

Что еще осталось рассказать? Дайте-ка подумать.

Герцог Улресил умер, находясь в бегах, в провинции Бротехен, месяца два спустя после отъезда доктора. Говорят, он порезался разбитой тарелкой, что привело к заражению крови. Вскоре после этого умер и герцог Кветтил – от болезни, поразившей все его конечности и приведшей к их омертвлению. Доктор Скелим оказался бессилен.

Я стал врачом.

Король Квиенс правил еще сорок лет и до самого конца пребывал в великолепном здравии.

После него остались только дочери, а потому теперь у нас на престоле королева. Меня это беспокоит меньше, чем я ожидал.

В последнее время покойного отца королевы стали величать Квиенс Добрый, а иногда и Квиенс Великий. Возьму на себя смелость сказать, что к тому времени, когда моя рукопись попадет в чьи-нибудь руки, все это окончательно определится.

Я был его личным врачом последние пятнадцать лет, потому что учеба у доктора и мои собственные открытия сделали меня, как ни посмотри, лучшим медиком в стране. А может быть, и одним из лучших в мире, потому что, когда (частично благодаря посольской деятельности гаана Кюдуна) были установлены надежные и постоянные связи с островной республикой Дрезен, мы обнаружили, что, хотя наши собратья-антиподы действительно обогнали нас во многих областях, они совсем не так продвинуты в медицине да и во всем остальном, как о том говорила доктор.

Гаан Кюдун приехал жить в нашу страну и стал мне кем-то вроде отца. Позднее он стал моим добрым другом и целое десятилетие был послом в Гаспидусе. Щедрый, предприимчивый и решительный человек, он как-то признался мне, что был весьма успешен во всех своих начинаниях, но есть всего одна проблема, которую он никак не мог разрешить, а именно: найти доктора или, по крайней мере, отыскать хоть какой-то ее след.

У нее самой мы спросить не могли, потому что она исчезла.

Как-то ночью в море Оск «Плуг морей», держа курс на Кускерию, шел с хорошим ветром мимо гряды небольших необитаемых островов. И тут на такелаже корабля затеял свою игру сверкающий зеленый призрак, известный у моряков под названием «огненная цепь». Поначалу все только дивились, а потом стали опасаться за свои жизни, потому что не только огненная цепь была ярче и больше всего, что доводилось видеть морякам прежде, но и ветер внезапно посвежел настолько, что грозил порвать паруса, сломать мачты или вообще перевернуть галион.

Огненная цепь исчезла так же неожиданно, как появилась, и ветер снова стал таким, как прежде, – устойчивым и сильным. Понемногу все, кроме вахтенных, вернулись в свои каюты. Один из пассажиров заметил, что им не удалось разбудить доктора, чтобы и она посмотрела на огненную цепь, правда, никто не придал особого значения этим словам, потому что доктора уже приглашали тем вечером отобедать с капитаном, но она прислала записку, в которой отклоняла приглашение, причем ссылалась на недомогание, вызванное некоторыми особыми обстоятельствами.

На следующее утро стало ясно, что она исчезла. Дверь докторской каюты была заперта изнутри, и ее пришлось взломать. Иллюминаторы были открыты из-за духоты, но ввиду их малого размера протиснуться сквозь них наружу было невозможно. Все ее вещи или, по крайней мере, большая их часть остались в каюте. Они были упакованы, и капитан решил переслать их в Дрезен, но затем они исчезли во время путешествия, что не удивительно.

Гаан Кюдун, узнав об этом (как узнал и я, правда, годом позже), вознамерился сообщить семье доктора о том, что случилось с ней и какую хорошую память она оставила по себе в Гаспидусе, но тут его ждало разочарование. Все его запросы, отправленные на остров Наптилию и в город Прессел, и даже его собственный приезд туда закончились ничем, хотя несколько раз ему и казалось, что он вот-вот должен найти кого-то из ее близких. Но ему даже не удалось обнаружить никого, кто знал бы женщину, известную нам как доктор Восилл. Я думаю, что эта мысль среди немногих других не давала ему покоя и на смертном одре, хотя он и прожил очень насыщенную жизнь и пользовался немалым влиянием.

Начальник стражи Адлейн в конце отведенного ему срока сильно мучился от тяжелой болезни. Я думаю, он страдал от того же недуга, который за много лет до этого погубил работорговца Тунча.

Мне удавалось облегчать его боль, но под конец она стала невыносимой. Мой старый хозяин сообщил мне, поклявшись в правдивости своих слов, что он, как я это всегда подозревал, и был тем самым офицером, который вытащил меня из-под развалин моего дома, из рук моих мертвых родителей, среди дымящихся руин города Дерла, а в сиротский приют поместил меня из чувства вины, потому что именно он убил моих отца с матерью и сжег их дом. И вот теперь, сказал он, когда муки смертные одолевают его, ты, наверное, захочешь меня убить.

Я не поверил ему, но все же приблизил его конец – умер он без мучений, менее чем колокол спустя. Наверно, он все же лишился разума, потому что поверь я тому, что он наговорил, у меня, пожалуй, возникло бы искушение продлить его страдания.

А еще незадолго перед смертью Адлейн, зная, что умирает, умолял меня сказать, что же на самом деле случилось в камере пыток в тот вечер. Он пытался шутить – сказал, что если бы Квиенс вскоре после отъезда доктора не приказал переоборудовать камеру пыток в винный погреб, то у него, Адлейна, могло бы возникнуть искушение допросить меня там с пристрастием, чтобы узнать правду. Я думаю, он шутил. Мне было жаль, что я не мог сообщить ему ничего нового – только то, что уже писал в моих отчетах, в которых доложил обо всем случившемся в меру своих способностей и насколько позволяла моя память.

Не знаю, поверил он мне или нет.

И вот теперь я стар и скоро возлягу на смертный одр. Королевство живет в мире, мы процветаем, и у нас есть даже то, что доктор, думаю, назвала бы прогрессом.

Мне выпала великая честь быть первым ректором Медицинского университета Гаспида. И еще я не отказался от почетной обязанности быть третьим президентом Королевской коллегии врачей, а потом, возглавляя комитет, наблюдавший за строительством на пожертвования короля больницы и лечебницы для освобожденных рабов, служил городским советником. Я горжусь тем, что, будучи такого низкого происхождения, смог во времена усовершенствований послужить королю и его народу на столь многих поприщах.

Войны, разумеется, все еще происходят, хотя в последнее время вблизи Гаспидуса их не было. Но три так называемые империи продолжают враждовать, хотя результат их распрей, похоже, один: остальные страны понемногу освобождаются от имперской тирании и идут собственным путем. Наш военно-морской флот время от времени, кажется, участвует в сражениях, но, поскольку происходит это вдали от наших границ и мы, как правило, выходим победителями, настоящей войной это не считается. Возвращаясь назад, скажу, что бароны Ладенсиона получили урок: тот, кто помогает тебе в борьбе с каким-то властелином, может вознегодовать, если ты попытаешься воспротивиться любой власти вообще. В Тассасене после смерти цареубийцы УрЛейна, естественно, началась гражданская война, и король ЙетАмидус показал себя неумелым правителем, а вот молодой король Латтенс (он давно уже не молод, но мне по-прежнему кажется молодым) сумел обратить зло во благо и по сей день правит мудро и, уж конечно, мирно. Я слышал, он увлекается науками, что весьма неплохо для короля, если только это не заходит слишком далеко.

Но все это было давным-давно. Все это.

Записки наложницы Перрунд (которые перекликаются с моей историей и включены мной сюда почти без изменений, за исключением тех немногих мест, где ей изменял вкус и стиль становился чересчур уж орнаментальным) я нашел сам, прочтя сначала их версию, записанную в форме пьесы, в одной из библиотек Гаспида.

Я оборвал ее записки там, где оборвал, потому что с этого момента две версии изрядно расходятся. В первой дошедшей до меня версии, изложенной в виде драмы в трех частях, телохранитель ДеВар пронзил госпожу Перрунд мечом, мстя ей за смерть своего хозяина, а потом вернулся к себе домой в Полутайные королевства, где обнаружилось, что на самом деле он – принц, изгнанный из дома отцом в результате прискорбного, но не бесчестящего недоразумения. За этим следовало примирение на смертном одре в сопутствии цветастых речей, смерть короля и вступление на трон ДеВара, правившего с тех пор мудро и взвешенно. Признаю, что такая концовка, на мой вкус, в нравственном отношении более удовлетворительна.

Та версия, которая считается написанной рукой госпожи Перрунд (и которая, по ее словам, была написана только для того, чтобы опровергнуть сенсационную ложь версии драматической), отличается от первой как день от ночи. В ее записках телохранитель, чье доверие она обманула и чьего хозяина таким жестоким образом предала смерти, взял ее за руку (с которой она только что смыла кровь его хозяина) и вывел из гарема. Тем, кто в волнении ждал у дверей, они сказали, что с УрЛейном все в порядке: он наконец-то уснул, узнав, что причина болезни мальчика обнаружена.

ДеВар заявил, что должен отвести наложницу Перрунд к начальнику стражи ЗеСпиоле, чтобы подвергнуть перекрестному допросу с обвинившей ее (ложно, как он подозревает) нянькой. ДеВар извинился перед главным евнухом Стайком и вернул ему связку ключей. Он приказал части собравшихся стражников остаться там, а остальным – возвратиться на свои обычные места, к своим обычным заданиям. После этого он вежливо, но твердо увел госпожу Перрунд.

Конюх, который седлал для них скакунов, видел, как оба покинули дворец, а многие честные граждане сообщали потом, что видели, как эти двое покинули город.

Приблизительно в то время, когда они выехали из северных ворот города, Стайк попытался открыть двери, ведущие в малый дворик на верхнем этаже гарема.

Ключ никак не хотел входить в скважину – что-то ему мешало.

Двери пришлось сломать. Оказалось, что постороннее тело, вставленное в скважину, после того как двери были закрыты, являет собой кусочек мрамора в форме мизинца, отломанного от руки одной из дев в центре фонтанной чаши.

УрЛейн был найден в спальне, примыкающей к дворику. Простыни на кровати были пропитаны его кровью. Тело уже остыло.

Ни ДеВара, ни Перрунд так и не поймали. После приключений, о которых в записках не сообщается, они направились в Монтелоччи, что в Полутайных королевствах, где, как это ни удивительно, ДеВара никто не знал, зато сам он немало знал об этих землях и сумел быстро создать себе имя.

ДеВар и Перрунд стали торговцами, а впоследствии основали банк. Перрунд написала свои записки, которые и составили половину моей книги. Они поженились, и их сыновья (а предположительно, и дочери) по сей день управляют торговым домом, который соперничает с нашим кланом Мифели. Символ их компании, как говорят, – обычное кольцо, какое получается, если отрезать кусок трубы. (Этот символ, как я думаю, – лишь частичка из целого ряда перекличек внутри этих историй и между ними, но, поскольку скрытый их смысл слишком сложен и моя старая голова уже не может его постичь, я предоставляю читателю самому выявить точки соприкосновения, самому сделать выводы, самому пораскинуть мозгами.)

Как бы то ни было, но в записках этих сообщается, что ДеВар и Перрунд погибли во время путешествия в горах, погребенные лавиной, пять лет назад. Могилой им стали снег, лед и неумолимые горные пики, но, поскольку погибли они после долгой и счастливой совместной жизни, я беру на себя смелость повторить, что относительно их судеб предпочитаю первую версию, пусть она и не подтверждается фактами.

И вот теперь, пожалуй, двойная моя история подошла к концу. Не сомневаюсь – многого я не сказал, многого из того, что с немалым на то основанием можно было бы включить в эту книгу, если бы мы (я) знали капельку больше и обнаружили еще чуточку, но, как я указывал выше, иногда (а может быть, и всегда) приходится довольствоваться тем, что есть.

Моя жена должна скоро вернуться с рынка. (Да, я женат и сегодня люблю свою жену не меньше, чем любил всегда, – люблю ее саму, а не мою утраченную любовь в ней, хотя, должен признаться, она немного похожа на доброго доктора.) Она взяла с собой двух наших внуков, чтобы купить им подарки, а вернувшись, они попросят меня поиграть с ними. Я теперь так стар, что почти не работаю, но жизнь есть жизнь, и ее нужно дожить.

Йен Бэнкс
Взгляд с наветренной стороны

ПРОЛОГ

Уже приближалось время, когда, как мы оба прекрасно понимали, мне придется уйти. И трудно было определить, чем освещается горизонт – вспышками молний или взрывами энергетического оружия Невидимых.

Вот к небу взметнулся очередной лепесток сине-белого света, озаривший рваные тучи, а под ними сквозь струи дождя – жуткий пейзаж внизу: в отдалении руины зданий, разрушенных еще раньше, на вершине кратера торчали искореженные столбы, вывернутые наружу остатки труб и туннелей. И громоздилось массивное изуродованное тело земельного разрушителя, который валялся на дне гигантской ямы, утонув наполовину в грязной луже… Вспышка погасла, оставив лишь мимолетную память в сетчатке глаза и печальные следы пожара на корпусе разрушителя.

Квилан сильнее сжал мне руку:

– Пора. И прямо сейчас, Уороси:

Другая, не яркая, вспышка осветила его лицо и потеки машинного масла там, где его тело уходило прямо под изуродованную военную машину.

Я сделала вид, что сверяюсь с компьютером на шлеме. Флаер возвращался и возвращался один. Экран показывал, что с ним не было никакого груза, а отсутствие связи по открытому каналу говорило о том, что нас не ждет ничего хорошего. Шансов на спасение оставалось мало. Я переключила экран на ближний тактический обзор, но и там не было ничего нового. Пульсирующие линии свидетельствовали лишь об абсолютной неясности и неуверенности. А на первый взгляд казалось, что мы на правильном пути и скоро опрокинем Невидимых. Наверное, осталось уже минут десять. Или пятнадцать. Или пять. До победы. Но и в этом не было уверенности. И все же я улыбнулась и заставила себя сказать как можно равнодушней:

– Пока флаер здесь, мне никуда не деться. Никому из нас никуда не деться. – И я оперлась на грязный склон, стараясь найти более надежную опору ногам.

Снова раздалось несколько взрывов. Я упала прямо на незащищенную голову Квилана и услышала, как несколько осколков вонзилось в склон неподалеку, а затем что-то плюхнулось в воду. В следующий момент, открыв глаза, я заметила, как грязные волны лизнули узкий бронированный нос разрушителя. Потом вода совсем успокоилась.

– Уороси, – позвал он, – я и не собираюсь никуда идти. Особенно с этой штуковиной на себе. Я вовсе не собираюсь выглядеть героем, как, впрочем, и ты. Но… Прошу тебя, уходи отсюда. Уходи сейчас же.

– Время еще есть, – остановила его я. – Мы вытащим тебя отсюда. Ты просто слишком нетерпелив, как всегда.

Над нами снова запульсировали вспышки, высвечивая каждую каплю дождя.

– А ты…

Его слова утонули в грохоте очередного взрыва; нас, как шатром, накрыла ревущая волна, создавая впечатление, будто сам воздух рвется в клочья.

– Громовая ночка, – заметила я, снова наваливаясь на Квилана. В ушах звенело, и я увидела в его глазах боль. – Даже погода против нас, Квилан. Чертовский сегодня гром!

– Это не гром.

– Гром, гром. Слышишь? А вот и молния, – я все теснее прижималась к нему.

– Иди. Иди отсюда немедленно, Уороси, – прошептал он. – Ты делаешь глупости.

– Я… – начала было я, но тут моя винтовка соскользнула с плеча и стукнула Квилана по лбу.

– Ох, – выдохнул он.

– Извини, – я поддернула ремень.

– Я знаю, что виноват. Я потерял шлем.

– Но ведь ты добил разрушителя, – напомнила я, похлопав по траку, подобно скале нависавшему над нами.

Он попытался рассмеяться, но только скривился. Потом положил руку на поверхность ведущего колеса и прошептал:

– Забавно. А ведь я даже не уверен, действительно ли это сделали мы или они сами его разрушили.

– Неправда. Ты знаешь. И я знаю. – Я посмотрела на изувеченный каркас разрушителя. Пожар внутри, кажется, разгорался сильней; через пробоину на месте главной турели показались тоненькие сине-желтые язычки.

Подбитый разрушитель застрял на склоне, один его бок провалился в кратер. Разбитые гусеницы лежали на холме, напоминая гигантский эскалатор для подхода к отверстию кратера. Прямо перед нами зависли огромные ведущие колеса, неуклюже вылезавшие из-под обшивки. Квилан попал под них, и его затерло в грязь, оставив на свободе лишь верхнюю часть тела.

Все другие наши товарищи погибли. Остались только мы двое и пилот легкого флаера, вернувшийся подобрать нас. Но корабль, зависший в паре сотен километров наверху, помочь ничем не мог. Я попыталась вытащить Квилана, не слушая его приглушенные стоны, но застрял он крепко. Потом на траках я сожгла свою форму в слабой надежде, что от температуры они станут податливей и я смогу его вытащить. И долго проклинала наше оружие энного поколения, столь быстро убивающее живое и пробивающее броню, но оказавшееся столь бесполезным при необходимости разрезать толстый металл.

Где-то рядом послышалось шипение – это искры, вылетавшие из горевшего разрушителя, гасли под дождем. Земля вздрагивала от взрывов, а вместе с ней и мы, и сломанная машина.

– Давай-давай, двигай, – уже сурово приказал Квилан. – Время уходит.

– Нет. Думаю, еще можно что-то сделать, чтобы…

– А я не думаю. Тут скоро все само сделается. Иди.

– Не пойду. Мне здесь вполне уютно.

– Что?

– Уютно.

– Это уже идиотизм.

– Вовсе нет. И прекрати пытаться избавиться от меня.

– Почему, если ты на глазах становишься идиоткой?

– И перестань называть меня так, слышишь? Ты, старый любитель препираться.

– Я не препираюсь. Я только стараюсь заставить тебя вести себя разумно.

– Я именно так и делаю.

– Мне твое благородство по фигу, ты же знаешь. Твой долг – спасти себя.

– А твой – не отчаиваться.

– Не отчаиваться!? Мой товарищ и однополчанин ведет себя, как дебил, а я, значит… – Квилан широко распахнул глаза. – Обернись! – вдруг прошипел он, указав мне за спину.

– Что? – Я резко повернулась, схватив винтовку, и замерла. На верхушке кратера лежал солдат Невидимых и внимательно всматривался в искореженную машину. На нем было некое подобие шлема, который не закрывал глаз и, кажется, не отличался особенной сложностью. Я до боли всматривалась в него через пелену дождя. Солдата, вооруженного одной винтовкой, освещало пламя горящего разрушителя, мы же оставались в тени. Я лежала, не шевелясь.

Тут он поднес что-то к глазам, стал внимательно оглядывать нашу сторону и, наконец, замер, глядя прямо на нас. Я подняла винтовку и выстрелила как раз в тот момент, когда он только начал целиться. Солдат распался на клочки света, смешавшись с другими вспышками на лиловом небе. Остатки соскользнули по склону прямо на нас: это оказались ошметки руки и голова.

– А ты не промах, – заметил Квилан.

– Я такой всегда и была, мой милый, – ответила я, похлопав его по плечу. – Только всегда таила это в секрете, чтобы тебя не расстраивать.

– Уороси, но ведь это не последний, – прошептал он, снова сжимая мою руку. Действительно, пришло время уходить.

– Я… – но я не успела закончить, потому что обшивка разрушителя и весь кратер затряслись, как от подземного взрыва, и над нашими головами засвистела шрапнель, летевшая, казалось, из места, где находилась турель машины. Квилан аж задохнулся от боли. Нас забрызгало комьями грязи, и останки Невидимого подкатились еще ближе. Рука в бронированной перчатке все еще сжимала оружие. Я снова посмотрела на экран шлема. Флаер висел почти над нами. Действительно, пора уходить.

Я повернулась, чтобы хоть что-то сказать ему.

– Не надо, – остановил он меня. – Лучше дай-ка мне винтовочку этого ублюдка. – Он махнул рукой в сторону останков: – Будь уверена, я успею прихлопнуть парочку-другую.

– Хорошо. – Я проползла среди осколков по грязи и взяла винтовку убитого.

– Посмотри, не было ли с ним еще чего! – крикнул Квилан. – Гранат там или…

Я соскользнула обратно, перезарядила винтовку и подала ее Квилану. Ботинки мои были полны воды.

– Все, что есть.

– И так сойдет. – Он проверил оружие и, приложив приклад к плечу, попытался повертеться в разные стороны, насколько позволяло ему придавленное туловище. В конце концов, ему удалось выбрать две или три удобные позиции. – А теперь ступай, а не то я сам тебя пристрелю! – Последние слова Квилану пришлось почти прокричать из-за вновь усилившегося обстрела.

Я наклонилась и поцеловала его.

– Увидимся на Небесах, – едва слышно прошептала я.

Квилан неожиданно нежно посмотрел на меня, губы что-то прошептали, все заглушил мощный взрыв. Я попросила его повторить. Эхо умирало где-то вдали, и над нами медленно угасал столб желтоватого света. Сигнал на экране шлема настойчиво мигал, давая понять, что флаер уже над головой.

– Я сказал, нечего расстраиваться, Уороси, – улыбаясь, повторил он. – Просто живи. Живи за меня. За нас обоих. Обещай.

– Обещаю.

Он махнул рукой:

– Удачи, Уороси.

Я хотела хоть что-то ответить, хотя бы просто «пока», но не сумела произнести ни звука, а только безнадежно поглядела на моего мужа в последний раз, отвернулась и заставила себя лезть наверх, скользя и падая, по этой ужасной грязи, туда, через труп убитого Невидимого, вдоль разбитого разрушителя, чтобы укрыться под его задней турелью от участившихся взрывов среди дождливого неба и быстро поднимающейся воды.

Склоны кратера были скользкими не только от грязи, но и от пролившегося масла, и казалось, что мне уже никогда отсюда не выбраться. Я почти отчаялась, но в этот момент добралась до широкой металлической ленты гусеницы. И то, что убило мою любовь, теперь спасло меня. Используя траки в качестве ступеней, я в конце концов добралась до вершины.

Оттуда в дымном свете разрушенных горящих зданий через мутную пелену дождя я увидела двигающуюся в нашу сторону еще одну огромную машину, а за ней крошечные пригнувшиеся фигурки.

Из-за тучи вынырнул флаер, я прыгнула на борт, и мы мгновенно взмыли. В последний момент пыталась обернуться, посмотреть назад… Но дверцы оказались плотно закрытыми, очень плотно, а меня просто швырнуло на кучу груза. Маленькое наше суденышко, уворачиваясь от прожекторов и осколков, направилось к ожидавшей его «Зимней буре».