Текст книги ""Зарубежная фантастика 2024-2". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Терри Гудкайнд

Мертис тил Лоэсп сидел в своей гостиной на одном из верхних этажей королевского дворца. В последнее время эта комната стала казаться ему чересчур скромной, но он счел за лучшее в течение хотя бы короткого года ничего не менять, а потом уже переехать в королевские апартаменты. Он слушал доклад двух своих самых доверенных рыцарей.

– Ваш парень знал, где укрывается старик – в потайной комнате за шкафом. Мы его вытащили и заставили рассказать нам правду.

Воллирд – один из двух рыцарей, стоявших на страже у дверей, когда внутри старой фабрики убивали короля, – ухмыльнулся.

– У этого господина язык развязался на первом пальце, – сказал Баэрт, второй рыцарь.

Он тоже присутствовал при смерти короля, а теперь обеими руками сделал движение, словно переламывал тоненькую веточку. Губы его чуть дернулись – может быть, тоже в улыбке.

– Спасибо за демонстрацию, – сказал тил Лоэсп Баэрту и, нахмурившись, посмотрел на Воллирда. – А потом ты счел необходимым убить главного схоласта. Вопреки моим приказаниям.

– Да, мы так решили, – подтвердил, ничуть не испугавшись, Воллирд. – Я подумал, что доставлять его сюда и заточать в казармы – значит идти на излишний риск.

– Будь так добр, поясни свою мысль, – ровным голосом велел ему тил Лоэсп, откидываясь к спинке стула.

Воллирд был высоким, сухощавым смугловатым человеком с сосредоточенным лицом, которое могло – как в эту минуту – принимать почти высокомерное выражение. Обычно он смотрел на мир из-под надбровных дуг, склонив голову. Взгляд его нельзя было назвать ни робким, ни застенчивым – скорее чуть настороженным и недоверчивым, но прежде всего насмешливым, лукавым и расчетливым. Его глаза, казалось, надежно скрывались под защитой этих покровительствующих бровей, потихоньку оценивая слабости и уязвимые места собеседника: Воллирд выбирал момент для удара.

Баэрт был полной противоположностью ему: светлокожий, невысокий, коренастый, временами он казался чуть ли не ребенком, хотя из обоих именно он становился совершенно неуправляемым, если в нем начинала играть кровь.

Оба исполняли любые приказы тила Лоэспа, а это и было самое главное. Хотя сейчас они, конечно, приказа как раз не исполнили. За последние годы тил Лоэсп давал им всевозможные деликатные поручения – устранить кого-нибудь либо устрашить. Воллирд и Баэрт зарекомендовали себя надежными, заслуживающими доверия людьми и пока что его не подводили. Однако тил Лоэсп беспокоился, что вкус к убийствам в конце концов возьмет у них верх над послушанием. Приходилось задумываться над тем, кто поможет избавиться от этих двоих, если окажется, что неприятностей от них больше, чем пользы. У тила Лоэспа имелось несколько кандидатов, но самые жестокие выглядели слишком ненадежными, а самые приличные – слишком робкими.

– Господин Селтис признался во всем, – сказал Воллирд. – По его словам, прибывший туда ранее господин настаивал, чтобы главный схоласт связался с живущим в этом дворце братом названного господина и сообщил ему об обстоятельствах смерти их отца и опасностях, которым может подвергнуться названый брат. У главного схоласта не было времени исполнить эту просьбу, однако мне отчетливо показалось, что он весьма озабочен случившимся и при первой же возможности непременно сообщит об этом любому солдату или бойцу милиции. Поэтому мы отвели его на крышу под тем предлогом, что хотим увидеть место, откуда бежал разыскиваемый господин, и сбросили его вниз. Схоластерикам мы сказали, что он спрыгнул сам, и при этом смотрели на них с глубоко потрясенным видом.

Баэрт посмотрел на своего подельника:

– Я предлагал оставить его в живых, только язык вырвать.

Воллирд вздохнул.

– Но он мог бы написать что-нибудь.

Баэрта эти слова не убедили.

– Переломать ему остальные пальцы, и все.

– А если бы он взял ручку в зубы? – раздраженно поинтересовался Воллирд.

– Тогда...

– Он засунул бы перо себе в задницу, – громко сказал Воллирд. – Или нашел бы другой способ, если, конечно, был таким отчаянным. По-моему, был. – Он посмотрел на тила Лоэспа. – Ладно, мертв – и точка.

Тил Лоэсп задумался.

– Ну что ж, – сказал он, – согласен, вы поступили по обстоятельствам. Но меня беспокоит, что у нас появилась схоластерия, полная оскорбленных схоластов.

– Ну, с этим справиться несложно, – сказал Воллирд. – Их там немало, но они очень кстати собраны в одном месте и охраняются. И все такие мягкие, как детская черепушка, – могу поклясться.

– Опять согласен. Но у них есть родители, братья, связи. Лучше всего, если новый главный схоласт не даст им воли и заставит молчать.

Воллирда эти слова не убедили.

– Самое надежное – когда человек замолчал навсегда, ваше превосходительство.

Тил Лоэсп посмотрел на Воллирда.

– Да ты, Воллирд, мастер афоризмов.

– Только при большой нужде, тил Лоэсп, – ответил тот, не отводя взгляда. – Я не перебарщиваю.

Тил Лоэсп видел: эти двое убеждены, что убийство всех схоластов в Анджрине покончит с вопросом о том, видели они Фербина, живого и в бегах, или нет. Фербин. Живой. Вполне в духе этого слабоумного везучего идиота – не получил в сражении ни царапинки, несколько раз счастливо избежал плена. Но все же тил Лоэсп сомневался, что дело только в Фербиновом везении. Он подозревал, что слуга принца, некто Хубрис Холс, обладал хитростью, которой явно не хватало его господину.

Воллирд и Баэрт полагали, что все решится простым устранением тех, кто видел принца, положит конец проблеме – самый простой, солдатский способ. Ни один из них не понимал, что такая хирургия может вызвать новые осложнения и нежелательные последствия. Нынешняя проблема была маленьким нарывом на пальце: проколи его – и получишь мгновенное облегчение. Но предусмотрительный доктор знает, что это может привести к более серьезному заболеванию, вызвать инфекцию, которая парализует руку целиком и будет угрожать жизни всего тела. Иногда благоразумнее всего наложить целительную мазь или охлаждающую примочку, и нарыв понемногу пройдет. Такое лечение медленнее, но оно не столь рискованно, не оставляет шрамов – и может оказаться более эффективным.

– Ну что ж, – сказал тил Лоэсп рыцарям, – одного мы заставили замолчать навсегда, как вы и предлагаете, хотя все это должно выглядеть гибелью по неосторожности, а не от чьей-то руки. Но схоластов трогать нельзя. Семья предупредившего нас шпиона получит вознаграждение, но не он сам. Он и без того будет возбуждать зависть и презрение – если остальные и вправду подозревают, кто их посетил.

– Если их посетил тот, о ком мы думаем. Но полной уверенности нет, – сказал Воллирд.

– Сомнение – слишком большая роскошь для меня, – возразил тил Лоэсп.

– А что с самим беглецом? – спросил Баэрт.

– Пока не найден.

Тил Лоэсп кинул взгляд на телеграфную депешу от командира эскадрона лиджей, полученную сегодня утром. Тот едва не пленил или убил Фербина и его слугу (предполагая, что это были они) у башни Д’ненг-оал предыдущим вечером. Один из двоих, предположительно, был ранен, говорилось в сообщении. Слишком много допущений и предположений.

– Но у меня теперь тоже есть документы, позволяющие попасть на поверхность, – сказал тил Лоэсп, широко улыбнувшись двум рыцарям. – Разыскиваемый и его пособник убегают. Второе полезное дело, которое они могут сделать. Первое – это умереть. – Он опять улыбнулся. – Воллирд, полагаю, ты хочешь побывать на поверхности с Баэртом и снова увидеть вечные звезды. Верно?

Двое рыцарей переглянулись.

– Мы бы предпочли отправиться с армией против делдейнов, – сказал Воллирд.

Основная часть армии днем ранее уже вышла в поход, чтобы собраться в кулак перед башней, через которую предполагалось атаковать Девятый. Тил Лоэсп собирался выехать из столицы на следующий день и спуститься вместе с войском.

Баэрт кивнул:

– Да, это большая честь.

– Пожалуй, мы уже убили слишком многих – и это лишь для вас, тил Лоэсп, – сказал Воллирд. – Мы устали от убийств. Каждый второй взгляд направлен нам в спину. Не настало ли для нас время послужить своему народу напрямую – на поле боя? Против известного всем врага.

«Служить мне – значит служить своему народу. Я и есть государство», – хотел сказать тил Лоэсп, но не сказал – даже перед этими двумя. Вместо этого он нахмурился и на мгновение сложил губы трубочкой.

– Давайте-ка заключим соглашение, а? Я прощу вам глупость, вероломство и эгоизм, если вы простите мне мои приказы в виде вопроса, якобы оставлявшего возможность выбора. Что скажете?

ГЛУБИНА ПОЛЯ

Она целый год пробыла мужчиной.

Совсем иные ощущения. И все совсем иное. Она многое узнала – о себе, о людях, о цивилизации.

Время: она, в общем, привыкла мыслить стандартными годами. Поначалу каждый был для нее полутора короткими годами или примерно половиной долгого года.

Гравитация: она чувствовала себя невыносимо тяжелой и одновременно мучительно слабой. А потому согласилась на курс телоизменения: кости ее начали утолщаться, а рост – уменьшаться еще до отлета с Восьмого. Но все же во время путешествия на корабле и затем еще дней пятьдесят после прибытия она возвышалась над большинством людей и чувствовала себя до странности хрупкой. Ей объяснили, что выбранные ею новые одежды будут с усилением, чтобы кости не поломались при неудачном падении в условиях повышенной гравитации. Она подумала, что ее просто хотят успокоить, и решила быть осторожнее.

Более или менее сохранились только привычные меры длины. Большой шаг был почти равен метру, а километры так и остались, хотя равнялись теперь не тысяче метров, а тысяче двадцати четырем.

Но это оказалось лишь началом.

Первые несколько лет после прибытия в Культуру она оставалась сама собой, разве что стала чуть толще и немного ниже. Тем временем она знакомилась с Культурой, а Культура – с ней. Она многое узнала обо всем. Автономник Турында Ксасс был рядом с первого ее шага на борту корабля «Чуть подпаленный на гриле реальности» (поначалу названия кораблей казались нелепыми, ребячливыми и смешными, потом она привыкла к ним, потом решила что вроде бы понимает их, потом осознала, что понять Разум корабля невозможно, и эти названия снова стали ее раздражать). Автономник отвечал на любой ее вопрос, а иногда и говорил от ее имени.

Первые три года она провела на орбиталище Гадамф, главным образом в области Лесуус. Ее поселили в протяженном городе на островах, разбросанных по широкому заливу небольшого внутреннего моря. Город назывался Клусс и походил на знакомые ей города, только был гораздо чище, а еще – не имел стен и вообще никаких видимых укреплений. Больше всего он напоминал громадную схоластерию.

Прогуливаясь по бульварам, улицам, эспланадам и площадям, она отчего-то чувствовала (не с самого начала, а лишь когда стала понемногу привыкать) странную смесь спокойствия и тревоги. И только со временем стало понятно почему: ни одно из увиденных ею лиц не было изуродовано опухолью или полусъедено какой-нибудь болезнью. Ни сыпи на коже, ни помутневших глаз. Никто рядом с ней не хромал, не опирался на костыли, не сидел на тележке, не стучал деревянной ногой. И ни одного сумасшедшего, несчастного, который стоит на углу улицы и воет на звезды.

Поначалу она не оценила этого, будучи ошарашена бесконечным физическим разнообразием окружавших ее людей. Но, попривыкнув, она стала замечать, что это разнообразие никогда не подразумевало уродства, а самое эксцентричное поведение – умственной отсталости. Она видела столько разных типов лиц, фигур и личностей, сколько и представить себе не могла, но все они были следствием здоровья и выбора, а не от болезни или судьбы. Каждый был (или мог стать при желании) прекрасным внешне и внутренне.

Позднее она обнаружила – все же это была Культура! – что и здесь, конечно, есть люди, которые стремятся к безобразию и даже по своей воле становятся уродами или калеками – чтобы не походить на других или выразить свои чувства, которые нужно донести до остальных. Но, преодолев свое первоначальное раздражение и неприятие (неужели эти люди своим поведением, пусть и ненамеренно, не издеваются над настоящими калеками, получившими свою внешность от природы?), она поняла, что даже благоприобретенное уродство демонстрирует уверенность в завтрашнем дне, что это коллективная насмешка над тупым провидением и старинной (но уже давно поверженной) тирании генетических ошибок, катастрофических травм и заразных болезней.

* * *

Звезда Ауд освещала десятимиллионнокилометровый браслет орбиталища. Казалось, все остальные считали это солнце настоящей, природной звездой. Ей же звезда представлялась невероятно древней и нелепо, чуть ли не расточительно громадной.

Там, в Клуссе, она узнала историю Культуры и галактики в целом, узнала о жизни других цивилизаций, с детства известных ей как Оптимы. Обычно они называли себя Эволютами или Большими игроками, хотя термины эти были расплывчатыми: точного соответствия сарлскому слову «Оптимы» (с намеком на превосходство) не существовало. «Эволюты высокого уровня» – этот термин, наверное, подходил лучше всего.

Она узнала почти все, что можно было узнать о ее собственном народе – о сарлах, чья история давным-давно началась на далекой планете Сарл, об участии этого народа в страшной войне, его осуждении, ссылке и перемещении (отчасти ради его же блага, отчасти ради блага других народов на планете; все полагали, что сарлы либо истребят всех, либо сами будут истреблены), о том, что в конце концов они получили убежище-тюрьму на Сурсамене под надзором Галактического совета, мортанвельдов и нарисцинов. Эта версия похожа на правду, решила она, и довольно близка к мифам и легендам ее народа; правда, не столь ослепительно-величественна и не может служить источником морали.

Выяснилось немало удивительных подробностей – например, то, что делдейны и сарлы были фактически одним народом. Около тысячи лет назад окты переместили часть населения – то есть делдейнов – на уровень ниже, причем без согласия своих менторов-нарисцинов. Считалось, что этот уровень, с которого несколько тысячелетий назад эвакуировали все обитавшие на нем многочисленные расы, не будет вновь заселен разумными существами без особого разрешения. Октам пришлось принести извинения, поклясться, что такого никогда не повторится, и выплатить репарации, уступив влияние в отдельных местах. Но само перемещение целого народа по капризу октов нарисцины все же признали – неохотно – свершившимся фактом.

Она узнала о панчеловечестве, о великом столпотворении расселившихся повсюду человекоподобных, человекообразных и гуманоидных видов, разбросанных по галактике.

Она узнала о нынешнем социально-политическом статус-кво внутри галактики и, как и все, испытала удовлетворение, ибо, несмотря на разнообразие миров, почти повсеместно царил мир. Существовали миллионы видов, сотни различных типовидов, даже при самом широком употреблении этого термина. И это – без учета цивилизаций, состоящих скорее из механизмов, чем биологических организмов. Но вообще-то галактика – она же Вселенная во всем ее разнообразии – представляла собой пустоту. Усреднив все значения, вы получали чуть ли не полный вакуум. Но если взять скопления материи, то есть системы, звезды и планеты и обиталища, – какое изобилие жизни!

Существовало умопомрачительное число одних только пангуманоидов (к которым принадлежала и она сама), но они составляли менее одного процента всей жизненной массы большой галактики. Кроме того, внутри таковых цивилизаций (в большинстве мест и большую часть времени) мужчины и женщины были равны. В Культуре это было даже гарантировано от рождения. И пол ты мог выбирать по своему желанию – подумать только! Она с каким-то мстительным чувством нашла это в высшей степени привлекательным.

Жизнь шумела, гудела, грохотала, плотно заполняя собой всю галактику, а возможно – почти наверняка – и пространство за ее пределами. Бесконечность и непрерывность этой жизни помещали в общий контекст мелочные заботы и тревоги каждого, отчего те казались если не вовсе необоснованными, то гораздо менее важными. Контекст – это все, любил повторять ее отец; но этот всеобщий контекст необычайно сужал казавшиеся прежде бескрайними просторы Восьмого уровня со всеми его войнами, политикой, спорами, сражениями, горестями и неприятностями. Все это теперь представлялось ей ужасно далеким и воистину тривиальным.

Она узнала о Контакте, той части Культуры, которая открывала новые цивилизации и взаимодействовала с ними, особенно с новыми и быстроразвивающимися; узнала и о несколько скандальном, беззастенчивом, по видимости непрозрачном подразделении Контакта – Особых Обстоятельствах. Через некоторое время она поняла: от нее ждут, чтобы она воспользовалась шансом стать частью этой престижной, хотя и не слишком респектабельной организации. Ей стало ясно, что это высокая и редкостная честь, почти единственное отличие, предлагавшееся Культурой – но далеко не любому желающему. Но тут же опять возникли подозрения.

Некоторое время наибольшее недоумение вызывал географический аспект жизни на орбиталище: горы, утесы, пропасти, пики, камнепады и каменные поля. Все это не возникло само по себе, а было спроектировано и изготовлено из отходов, найденных в данной планетной системе: этот факт лишь усиливал изумление. Она бродила по высоким горам, училась кататься на лыжах, участвовала в спортивных играх, обнаружив, что ей даже нравится быть частью команды. Она почему-то не ожидала этого.

Она стала обзаводиться друзьями и любовниками, когда уверилась в том, что ее новая коренастая фигура вовсе не уродлива. Не каждый сексуальный контакт был удовлетворительным даже, так сказать, в механическом плане – ведь существовало великое разнообразие телесных форм. Она решила наделить свою матку повышенной чувствительностью, желая сразу быть предупрежденной в том очень маловероятном случае, если любовник будет совместим с нею по виду и возникнет риск зачатия. Она спрашивала себя, не обман ли это, – но ни разу не забеременела.

Она играла собственными снами и участвовала в общих снах, грандиозных играх без специального антуража – только особые подушки или ночные чепцы, открывавшие доступ в эту странную субреальность. Она поняла, что спит гораздо дольше, чем многие из ее новых друзей, лишаясь тем самым части возможностей, и попросила еще об одной коррекции. Затруднение разрешилось чудесным образом: несколько часов глубокого сна в каждую из этих точно отмеренных и всегда одинаковых ночей – а затем ежеутренняя свежесть и бодрость.

Она принимала участие и в других полугаллюцинаторных опытах, которые напоминали игру, но, насколько ей было известно, в то же время являлись уроками и оценками. Ее пребывавшее в полном сознании «я» погружалось в ту или иную реальность, иногда основанную на действительно случившихся событиях, а иногда столь же искусственную, как и головокружительный ландшафт орбиталища. Из некоторых погружений она выныривала в расстройстве, узнав о том, какие страдания люди (пангуманоиды и им подобные, но все равно – люди) могут причинять друг другу. Мораль, однако, состояла в том, что подобные ужасы есть недуг, который лечится, хотя бы частично. Культура была больницей, если не медицинской службой, Контакт – врачом, ОО – анестезией и лекарством, а порой и скальпелем.

Почти единственной стороной ее новой жизни, к которой она приспособилась без малейших осложнений, было полное отсутствие денег. Она ведь родилась принцессой, а потому такое положение дел оказалось для нее привычным.

Некоторые из ее друзей входили в состояния, которые она не могла с ними разделять. Поколебавшись, она попросила еще об одной коррекции; железы, о которых она даже не подозревала, изменились за несколько десятков дней, и в ее голове возник целый наркокомплекс с изрядным набором химикалий в микроскопических количествах. Теперь она могла впрыскивать в кровь и мозг любые смеси по своему усмотрению.

Это было занятно.

Для сарлов – по крайней мере, на Восьмом – у любого наркотика был как минимум один нежелательный и неприятный побочный эффект. А здесь – ничего. Ты получал что хотел, и все. Она терзалась сомнениями – разве такое возможно без отрицательных последствий? Автономник Турында Ксасс, больше не нужный, отправился нянчить кого-то другого. Его заменил терминал – колечко на пальце, открывавшее доступ к галактабазе данных.

Она принялась собирать разные коррекции и терапии, как собирают драгоценности, и даже попросила об аннулировании двух-трех уже сделанных – просто из желания убедиться, что процесс полностью обратим. В голосе ее нового наставника (он появлялся довольно редко, но почему-то казался главнее всех остальных) – кустоподобного существа, некогда – человека по имени Батра, слышалась насмешка, когда он(о) сообщил(о), что она похожа на подозрительного ребенка. Насмешка, но в то же время и одобрение. Видимо, она должна была чувствовать себя польщенной, но ее больше занимало слово «ребенок» – нет ли в нем скрытого оскорбления?

Люди менялись, уезжали, отношения заканчивались. Она спросила одну из своих наставниц о том, как меняют пол с женского на мужской. Еще одна процедура. Через год она чуть подросла, поплотнела, волосы стали расти в необычных местах, а между ног вместо щели появился отросток. Несколько ночей она просыпалась в холодном поту, в ужасе от происходящего, и недоуменно ощупывала себя: вдруг все это изощренная шутка и из нее сознательно делают урода – просто ради забавы? Но она часто встречала людей, которые испытали то же самое (непосредственно или с помощью экранов и симуляторов), к тому же у нее хватало архивных материалов, которые все объясняли и успокаивали.

В ходе этих перемен у нее были два-три кратковременных любовника; потом, став мужчиной, она тоже занималась любовью, в основном с женщинами. Так оно и было на самом деле: ты становился более искушенным, более внимательным в любви, когда узнавал ощущения обеих сторон. Он встал однажды утром после утомительной ночи с небольшой компанией старых друзей и случайных знакомых; яркое солнце нового дня ослепило его, когда он вышел на широкий балкон, увидев сверкающее море и вдали – громаду столбообразной горы, так похожую на одну из башен. И тогда он своим смехом разбудил всех.

Он так никогда и не понял, почему решил вернуться в прежнее состояние. Довольно долго он собирался посетить Сурсамен в мужском обличье – посмотреть, что они скажут теперь. Помимо всего прочего, при дворе было две-три дамы, которым он всегда симпатизировал, а теперь к этому чувству примешались новые. К тому времени он уже знал, что его брат Элим убит и теперь он – старший из детей короля, то есть следующий король... если посмотреть под определенным углом. Он может со временем вернуться и предъявить свои права на трон. К тому времени с помощью новых коррекций он освоит боевые искусства, превзойдя всех воинов, когда-либо живших на Восьмом. Он будет неудержим. Он сможет при желании захватить трон. Вот умора! Да, любопытно было бы посмотреть на кое-какие лица!

Однако он решил, что это в лучшем случае жестоко, а в худшем – получится нечто среднее между мелодрамой и кровавой трагедией. И потом, титул короля сарлов больше не казался ему пределом мечтаний – ни в коей мере.

Он изменил пол, снова став женщиной. Но урок – искушенность в любви – был выучен.

Она приняла полное имя. В королевстве отца ее звали Джан Серий Хауск’а йун Зукл йун Дич, что в переводе означало «Джан, дочь принца-консорта Хауска из Пурла на Восьмом уровне». Теперь, считая себя гражданином Культуры, пусть родившимся и выросшим в другом месте, она приняла имя Мезерефин-Сурсамен/VIIIса Джан Серий Анаплиан дам Пурл.

Марейн, этот совершенный мета-язык Культуры, использовал порядковое числительное для обозначения уровня пустотела. «Анаплиан» было данью матери, которую звали Анаплиа. Слово «Серий» («воспитанная, чтобы стать достойной невестой принца») она сохранила ради шутки. Она выразила свое разочарование из-за того, что в Культуре не было традиции отмечать принятие полного имени. Ее друзья и коллеги изобрели для нее специальное празднество.

Она прошла еще несколько коррекций и теперь могла управлять почти всеми функциями своего тела и разума. Теперь она старела очень медленно, а могла и вообще не стареть. Теперь у нее был иммунитет ко всем естественным болезням этого или любого другого мира, и даже утрата руки или ноги становилась лишь временным неудобством – отрастить новую. Теперь у нее был полный набор наркотических желез со всеми вытекающими преимуществами и обязанностями. Теперь все ее органы восприятия стали более чувствительными (например, обострилось зрение, начавшее воспринимать инфракрасные и ультрафиолетовые волны). Она могла даже улавливать радиоволны и связываться с машинами напрямую посредством особого приспособления – неврального кружева, которое оплело ее мозг и проросло в нем наподобие тончайшей трехмерной сети. Теперь она могла отключать болевые ощущения и усталость (хотя тело все равно с презрением отвергало и то и другое), нервы стали больше похожи на провода – импульсы шли по ним гораздо быстрее. Кости упрочнились благодаря углеродным нитям, а мышцы претерпели крохотные химические и механические изменения, сделавшие их более выносливыми и сильными. Все важные внутренние органы стали более эффективными, гибкими и приспособляемыми, хотя многие уменьшились в размерах.

Она стала сотрудником Контакта и влилась в экипаж Экспедиционного Корабля Контакта «Скоротечное атмосферное явление». Ей предоставили выбор – редкая роскошь, – и она отвергла «Ощущение значительной нехватки гравитации» или «Чистый большой безумный лодочник» из-за нелепых имен. Она отлично прослужила пять лет на борту ЭКК, а потом получила приглашение от Особых Обстоятельств. Последовал удивительно короткий период переподготовки; почти все нужные в будущем навыки уже присутствовали в организме. Она воссоединилась с автономником Турындой Ксассом, который изначально предназначался ей в сопровождающие, и обнаружила, что старую машину оснастили набором ракет – ножевых, атакующих и разведывательных. Автономник обладал небольшим арсеналом самого разрушительного оружия.

ОО добавили новые, утонченные свойства к невероятному комплекту телесных усовершенствований, сделав ее еще могущественнее: например, ногти обрели способность испускать лазерные лучи, подавать сигналы, ослеплять или убивать. В черепе разместился крохотный реактор, который, среди прочего, мог давать энергию для поддержания жизни и сознания, если бы несколько лет пришлось существовать без кислорода. В каждую кость ввели цельную волокнистую структуру, которая воспринимала искривления пространства; простым усилием воли теперь можно было управлять телом и, почти не напрягаясь, любой электронной машиной в радиусе пятидесяти метров от него – намного действеннее, чем наездник управляет своим скакуном или первоклассный фехтовальщик – своим клинком...

В один прекрасный день она поняла, что ощущает себя богом.

Потом она подумала о Сурсамене и своем прежнем «я» – и поняла, что возврата нет.

* * *

Она возвращалась. И по пути утрачивала некоторые из обретенных ею навыков и свойств, некоторые боевые возможности.

– Вы меня выхолащиваете, – сказала она Джерлу Батре.

– Мне очень жаль. Мортанвельды с большим предубеждением относятся к агентам Особых Обстоятельств.

– Так вот в чем дело... – Она покачала головой. – Мы не представляем для них угрозы. – Она посмотрела на человека, напоминающего кустик. – Или нет?

– Даже напротив. – Батра сделал движение, равносильное пожатию плечами. – Это всего лишь проявление вежливости.

– Но в отношении меня это оборачивается проявлением невежливости.

– К сожалению.

– Уж не перебарщиваем ли мы?

– Мой ответ остается тем же.

Они находились на платформе «Квонбер», покачивавшейся на жестких волнах воздуха, высоко над горной грядой. В нескольких километрах внизу серо-белый ледник, перемежавшийся с полосами растрескавшейся породы, нес свое волнистое тело в сторону вольфрамового неба.

Перебарщивание, о котором упомянула Джан Серий, подразумевало чуть ли не навязчивое уважение, демонстрируемое Культурой по отношению к мортанвельдам. Последние в техническом плане не уступали Культуре, и две цивилизации сосуществовали на взаимоприемлемых условиях, поскольку познакомились несколько тысяч лет назад, наладили обширный культурный обмен и сотрудничали в самых разных областях. Нельзя сказать, что они были союзниками – акважители, например, придерживались строгого нейтралитета во время Идиранской войны, – но по большинству вопросов сходились во мнениях.

У Джан Серий вызывала недоумение новая блестящая теория, предложенная отдельными разумами Культуры, самыми заносчивыми и мудрыми (а эта категория была отнюдь не малочисленной), у которых оставалось слишком много свободного времени. Согласно этой теории, Культура была не просто идеальной и замечательной, принося благо всем, кто с ней сталкивался, – она еще умудрялась являть собой некую климактерическую стадию, образец для всех цивилизаций или, по крайней мере, для всех тех, кто решил не двигаться напрямик к Сублимации после обретения такой возможности (Сублимация означала прощание цивилизации с материальной Вселенной – далее следовало нечто вроде почетного божественного существования).

Избегай самоуничтожения, признавай (и отвергай) деньги, считая их – справедливо – частью разорительной системы распределения, стань одним из вездесущих добросердечных хлопотунов, противься соблазнительному Сублимированию, как эгоистичной саморекламе, не мешай своим разумным машинам делать то, к чему они наилучшим образом приспособлены (в первую очередь, руководить всем), и вот вам результат: тысячелетия самодовольного себялюбия, и неважно, из какого вида ты развился.

Разумы, сильнее всего озабоченные такими проблемами, решили, что мортанвельды вскоре сольются с Культурой, что они претерпевают нечто вроде смены общественной фазы, неуловимо, но неумолимо превращаясь в водный эквивалент Культуры. По всеобщему мнению, мортанвельдам для этого было нужно лишь отказаться от последних рудиментов денежной системы и перейти к более внятной, осознанно положительной и всегалактической внешней политике. И кроме того – вероятно, самое главное – предоставить своим искусственным разумам больше пространства для самовыражения и полные гражданские права.

Культура явно хотела способствовать этому процессу, но не имела права быть застигнутой за вмешательством или даже за попыткой повлиять на процесс. В основном поэтому она и стремилась избегать ссоры с теми, кто должен был доставить Джан Серий непосредственно на Сурсамен. Именно поэтому ее лишали почти всех возможностей, предоставленных ОО, и даже большей части коррекций, сделанных до поступления в ОО.