Текст книги ""Зарубежная фантастика 2024-2". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Терри Гудкайнд

– А вы настолько отчаялись, что решили стать рыбой?

Иссерем-КьиРиа рассмеялся.

– Возможно. – Казалось, он задумался об этом. – …Определённо.

– Если вам на всё наплевать, почему вы вообще со мной разговариваете? – спросила она его.

Он погрузил голову под поверхность воды в длинном резервуаре, затем вынырнул, вытирая лицо. Посмотрел на нее, моргая. – Какая ты… смелая, – сказал он ей. – Предоставляешь мне шанс навсегда прогнать тебя.

– Не стоит, – сказала она. – Мне нравится разговаривать с вами. И, надеюсь, я не слишком вас обременяю.

Он снова рассмеялся.

– Теперь ты апеллируешь к… моему желанию не казаться слабым перед лицом молодости.

– А вы когда-нибудь приходило в голову, что вы чрезмерно анализируете тривиальные вещи?

– Постоянно.

Он отдыхал в длинной неглубокой цистерне, открытой с одного конца морю, на плоту, который был соединен с основной платформой. Она лежала почти голая на шезлонге со стаканом воды в руке.

Здесь пролегала основная часть гигантского плота Апраниприла, поднимаясь и опускаясь секциями на идущих одна за другой океанских мегаволнах, среди медленно затухающих остаточных следов шторма – белые зыбкие крыши, похожие на паруса, едва брезжили в потоках солнечного ветра, – образующих время от времени странное кружащееся движение на поверхности воды.

– Что ж, – сказала она, – о нем, по крайней мере, не забыли.

– Думаешь, это действительно важно?

Она покачала головой:

– Лучше запечатлеть себя так, чем вообще никак.

– Не знаю… Нет ничего забвенного – по большому счёту. Так или иначе, но со временем всё проявляется где-то…

– Вы считаете, Вилабье хотел, чтобы его помнили?

– Я думаю, не имеет значения, заботился он об этом или нет.

– Для него это имело значение, – возразила она и добавила: – Возможно, – напомнив себе, что согласно условности, которую они здесь соблюдали, он на самом деле знал этого человека, а она – нет. Хотя не то, что бы она действительно верила ему.

– Он был бы… потрясен, если бы узнал, что его помнят только за Водородную сонату, – сказал Иссерем-КьиРиа, задумчиво глядя на океан за днищем резервуара. – Он ненавидел её.

– Ненавидел?

Иссерем-КьиРиа пожал плечами, поднимаясь и опускаясь в резервуаре.

– Он написал её в шутку, – сказал он ей, снова вытирая лицо. Сознание старика отдалялось сейчас от левиафида – гигантского морского существа, в котором он обитал всего несколько дней назад. Он был там, был тем существом, жил как это существо – плавал, спаривался и сражался с себе подобными – многие десятилетия. По его словам, он пять раз обогнул эту огромную планету. Он все еще привыкал к тому, чтобы снова стать двуногим гуманоидом, и – на данный момент – нашел наиболее удобным и утешительным лежать, плавая, в морской воде.

– Сначала, – добавил он, взглянув на девушку. – Сначала он просто ненавидел её. Потом его отношение стало… серьезнее, но всякий раз с его стороны это была критика, мрачная ирония, затянувшаяся шутка, но никогда не плод любви. Скорее ненависти. Презрения… по крайней мере.

Слова все еще сбивчиво выходили из него. Его разум изо всех сил пытался снова приспособиться к речи после десятилетий протяжного пения и передачи мыслей и чувств с помощью уникальных, хотя и сложных звуковых образов. Время от времени он запрокидывал голову и открывал рот насколько мог широко, как бы зевая. Безмолвно. Эти эффекты должны были продлиться несколько дней, сказали ему медики; глубокие, примитивные уровни его существа были взбудоражены тем, что интерпретировали как своего рода слепоту, периодически возвещая о себе подобными атавистическими всплесками.

Как он сам определил это – чем-то вроде эха.

– …реакция, которую разделяло большинство слушателей, – продолжал КьиРиа. – Я был на его первом… представлении, – он закрыл глаза, вспоминая. – Это было ужасно.

Коссонт нахмурилась.

– Я думала, его первое выступление было триумфальным.

– Аудитория… академиков, – КьиРиа, казалось, не воспринял её слов. – И каждому из них были вручены… копии… партитуры.

– Насколько мне известно, результат был впечатляющим.

– Не отрицаю. Однако я был на первом… публичном выступлении.

– О…

– Реакция оказалась… смешанной. Некоторые люди ненавидели это…

Коссонт снисходительно улыбнулась.

Иссерем-КьиРиа мог быть любого возраста, подумалось ей, если судить по его коже. Она была очень гладкой, но в то же время какой-то …замшелой. Выражение лица было самым непроницаемым из всех, с какими она когда-либо сталкивалась, хотя, конечно, они принадлежали к разным видам: она не ожидала, что сможет прочитать выражение лица инопланетянина, даже если тот был частью обширного метавида гуманоидов. Генетически он относился к млекопитающим – у него даже имелись рудиментарные соски на груди, выглядевшие как пара болезненных укусов насекомых. Очевидно, это было то самое тело, в котором он обитал до того, как перенёс себя в левиафида. Все это время оно хранилось на плоту Апраниприла. Теперь он вернулся.

По его словам, он провел всю свою жизнь, базируясь в этом единственном гуманоидном теле, скитаясь по Культуре и за ее пределами, преимущественно среди остатков породивших ее цивилизаций – включая цивилизацию гзилтов, хотя они так и не сподобились присоединиться. Он наблюдал за стагнацией гзилтов, в то время как Культура превращалась из капризного, ветхого собрания разрозненных обществ – некоторые из них практически не разговаривали друг с другом – в целенаправленно однородную и вместе с тем разнообразную, постоянно расширяющуюся формацию, неуклонно двигаясь к той известности и могуществу, которыми теперь обладала.

На протяжении всего времени он брал то, что он называл случайными отпусками в других формах, как внутри Культуры, так и вне её: он был птицами, рыбами, животными, машинами, инопланетянами дюжины разных типов и полов, в некоторых случаях на протяжении столетий. Тем не менее, он всегда возвращался в то самое первое, постоянно обновляющееся гуманоидное тело, его воспоминания освежались, а вкус и аппетит омолаживались. И поиск был непрестанным: он никогда не успокаивался и никогда не возвращался туда, где вырос, – где бы ни было это место (где именно он отказался ей сказать).

Затем, в течение последних нескольких десятилетий – преследуя внезапно взыгравший в нём интерес к звуку, превыше всех иных чувств – он был левиафидом здесь, в водном мире Перитч IV, его голос был мощным, разрывающим океан воплем, импульсно направленным взрывом подводного звука, способным распространяться на тысячи километров или превращать в порошок мелких морских животных, убивая их мгновенным сокрушительным давлением. Коссонт понятия не имела, какие ощущения он испытывал при этом.

– «Соната» – не просто самое известное произведение Вилабье, – сказала она. – Это его самая сложная работа. Особенно для своего времени. Да и впоследствии многие критики считали и считают его лучшим, во многих отношениях непревзойдённым.

– Тем не менее, он… ненавидел её, – настаивал Иссерем-КьиРиа. – Он написал… центральную часть, чтобы доказать, как легко писать такую… математическую… программную музыку, но в ней не было… любви. И мелодии.

– Мелодия – это еще не все.

– Ничто не существенно, не так ли? – Он посмотрел на нее, снова вытирая лицо. – Тогда он понял, что даже в рамках своей… диктаторской, последовательной логики произведение было незаконченным и представляло собой лишь частичную критику того, что он ненавидел, поэтому он решил… завершить его и сделал это.

Иссерем-КьиРиа выглядел задумчивым, уставившись на клочок неба, видимый за трепещущим куполом наверху, защищающим их от палящего тропического солнца.

– Возможно, это была… ошибка Тика, – тихо размышлял он. Он назвал Вилабье «Тик», что являлось сокращением от Тикрина, имени композитора. Коссонт заметила, что он впервые сделал это. И, как ей показалось, в такой фамильярности сквозило некое притворство.

– …Кажется, он начал воспринимать свою шутку слишком серьезно. – Он посмотрел на нее. – Я пытался предупредить его.

– Вы знали его, когда он писал сонату? – спросила она, отхлебнув из стакана, стараясь говорить нейтрально, не выдавая своего скепсиса.

– Мы встречались несколько раз… пока он писал её. Я был… – он изящно махнул рукой из воды, роняя капли на плещущуюся воду, – … одним из тех культурных атташе, знаете ли.

Она кивнула.

– Я даже помог ему.

– ?

– О, не с музыкой… как таковой. – Старик улыбнулся. – С сопоставлением. С соответствием каждой ноты высокоуровневым глифам в марайне.

Марайн был языком Культуры, используемым поныне. Она сочла вежливым выучить его для визита по обмену; были даже некоторые слова, которые он разделял с языком гзилт, что облегчало задачу. В последнее время, спустя почти год, как она говорила на нём, она поняла, что невольно начала думать на марайне, а также что Гзилт начал казаться ей немного грубым и неуклюжим по сравнению с ним. Это заставляло ее чувствовать себя странно нелояльной.

– Марайн был уже тогда в ходу? – спросила она.

– Культура… имела свой язык гораздо раньше, чем начала отсчёт своего существования.

– Вы сопоставляли…

– Каждая нота к многомерному глифу.

– В Марайне?

– В разговорной версии… сетка три на три, используемая для формирования письменной… отображаемой версии, – это просто – базовый уровень фрактала, бесконечно масштабируемый многомерный дескриптор. Есть более сложные пласты.

– В самом деле? Помимо нонарного?

Он выглядел огорченным.

– Нонари… неверны. На самом деле это двоичный файл, расположенный в… сетке три на три. Но да. Три на четыре, четыре на четыре… три в кубе, четыре в кубе… и так далее. Только Разумы способны понять версии в нескольких дополнительных измерениях. Они могут удерживать все слова, которые составляют эти глифы, в своём… сознании. – Он посмотрел на нее. – В конечном счете, это можно так описать. Всю вселенную, вплоть до каждой последней частицы, луча и события можно было бы сжать в один глиф, одно… слово.

– Довольно таки длинное слово.

– Безнадежно длинное. Потребуется целая жизнь Вселенной, чтобы сформулировать его. Но тем не менее.

– И какой в этом был смысл? – спросила она. – В сопоставлении заметок с глифами?

– Понятия не имею, – признался старик, улыбаясь. – Но дело в том, что… Соната Водорода – это… продуманная, намеренная атака на композицию, которую она же и представляет. Он, Тик… ненавидел конфликтную, атональную музыку. По сути, он высмеивал её, показывая, как… легко её писать… и как трудно – по крайней мере, обычному существу, человеку – слушать. Теперь же она то, за что его больше всего помнят. – Он снова пожал плечами. – Такова судьба, как говорится. – Он посмотрел на море и затем тихо добавил: – Не следует мешать форму… со смыслом…

* * *

Она начала просыпаться, ощущая себя странно, одновременно тяжелой и невесомой. В ушах шумела кровь. Что-то сильно давило ей на плечи. Всё вокруг казалось до отвращения неправильным.

– Что это было? – спросил знакомый голос, звучавший приглушенно, едва слышный из-за непрестанного грохота в ушах.

– Дополнительная сущность потенциально находится на борту, – небрежно объявил другой голос – низкий – Сканирование. Выявлено: искусственная конструкция, личная.

– Кто это? – спросил приглушенный голос.

Теперь Коссонт узнала его: Пиан. Хотя, преследуя эту мысль, она все еще немного не понимала, кем или чем был «Пиан». Что-то близкое, связанное с привязанностью и раздражением. Это было максимум из того, что она способна была понять в данный момент.

– Паринхерм, Эглиль, – произнес мужской голос. – В симуляции.

Ей казалось, что кто-то сидит на ее плечах. Может быть, не взрослый человек, а ребенок. Кроме того, кто-то тянул ее за ноги и руки. За все… четыре руки. Их должно быть четыре? О, да, у нее было четыре руки в эти дни, в течение многих лет.

Она открыла глаза. Изображение двоилось. Что-то совсем маленькое, тесное. Образы слились воедино, став целым.

Мужчина, сидевший напротив, повернулся и посмотрел на нее. Андроид. Он был андроидом. Рядом с ним сидел человек, одетый во что-то серебристое. Андроид протянул руку над его головой, что-то сделал и упал на потолок, вывернувшись в процессе, приземлившись в итоге на четвереньки. На потолке, казалось, покоились какие-то вещи.

Коссонт задумалась об этом.

Потом она поняла, что лежит вверх ногами. Весом на ее плечах был ее собственный вес. Ощущения понемногу возвращались. Она чувствовала боль, сконцентрированную где-то в области груди, и легкую тошноту, что было не плохим признаком – лучше, чем если бы она вообще ничего не чувствовала.

Андроид постукивал по боку бронированного шлема солдата. Броня солдата превратилась в зеркало, отражая окружающую скудную обстановку.

– Привет? – сказал андроид, не прекращая попыток достучаться до неподвижной фигуры. – Привет? Вы на связи? Нет? – Он постучал еще раз, затем отступил. – Выглядит мёртвым, – объявил он слегка озадаченно.

Солдат висел странно, слишком свободно. Его карабин, тоже сверкающий, был сдвинут к защитной лицевой пластине.

Коссонт почувствовала боль теперь уже во всем теле. Она наклонила голову – мышцы шеи ныли, – пытаясь разглядеть кнопку, которая освободит ее от ремней. Полностью повернуть голову не получалось – что-то мешало, какое-то массивное ожерелье. Она нащупала застёжку, но движение тотчас отозвалось болью, руки безвольно повисли.

Как почти все гзилты, она родилась со сложной системой управления болью, генетически привитой поверх той, что предоставила природа, заглушавшей древние, дикие ощущения, гнездившееся в кончиках животных нервов, и она в достаточной мере понимала, как работает весь этот процесс, чтобы знать простое правило – если вы делаете что-то, причиняющее вам боль, вы должны прекратить это делать. Поэтому она остановилась.

– Не могли бы вы помочь мне? – обратилась она к андроиду.

Он подошел к ней, присев. Даже в перевернутом виде его тело выглядело слишком большим, выпирающим из-под полковничьей куртки, местами порванной.

– Чем я могу помочь вам? – спросила машина.

– Помогите мне спуститься. Поймайте меня. Пожалуйста.

– Конечно. – Он потянулся ей под голову, что-то щелкнуло, и она упала на несколько сантиметров, прежде чем руки андроида обхватили ее за талию. Он развернул ее и усадил на пол, который раньше был потолком.

– Спасибо, – сказала она ему.

– Не за что. – Он улыбался, как ребенок. – У вас четыре руки, – заметил он.

– Так и есть, – согласилась она, осторожно потирая их и морщась. Она посмотрела на солдата, неподвижно висевшего над ней, и увидела свое собственное лицо, искаженное его доспехами. – Ты сказал, что он мертв?

– Думаю, да, – подтвердил андроид.

– Но он был единственным, кто носил доспехи. Как это произошло?

– Думаю, его убил бронированный костюм, – как ни в чем не бывало сообщил андроид. – Так же, как шаттл пытался уничтожить себя и нас. – Он улыбнулся.

– Если это безопасно, – раздался слабый голос Пиан из ящика одиннадцатиструнной, – можно сейчас же выпустить меня, пожалуйста?

Андроид посмотрел на нее.

– Искусственная конструкция, – заявил он. – Это ваше?

– Да, – ответила она. «Где мы? Что случилось?» Она вспомнила, как была на луне-астероиде Фзан-Джуйм, генерал Рейкл бушевала вокруг, потом… ничего. Ничего, пока она не очнулась здесь, в каком-то очень маленьком перевернутом военном транспорте. «Мы где-то на поверхности Скульптурной планеты Эшри. Что-то случилось.»

– Мы в симе? – спросила она.

– Да, – обрадовался андроид. – В симе. Ряд признаков указывает на то, что перед нами не реальность, а симуляция. – Он нахмурился. – Однако, должен заметить, меня смущают аспекты текущей симуляции, и мне еще предстоит выяснить их возможную полезность, хотя эта головоломка сама по себе может быть частью симуляции в учебных целях.

Она уставилась на него.

– Ты меня слышишь? – напомнила о себе Пиан; ее голос был одновременно раздражительным и жалобным.

– Это не симуляция, – заявила Коссонт андроиду.

– Мм-м-м, – сказал андроид, делая вид, что задумался.

Она почувствовала, как ее глаза сузились.

– Ты мне не веришь, да?

– Я готов поверить, что вы – в нынешнем виде – считаете, что это не симуляция.

– В нынешнем виде? Что, черт возьми, это значит?

– Вы, как часть смоделированной среды, – весело сказал андроид.

Она уставилась на него.

– Послушай… – начала она.

– Знаешь, я тебя слышу, – раздраженно высказалась Пиан. – А если я тебя слышу, то и ты меня слышишь.

Коссонт быстро повернулась к футляру с одиннадцатиструнной. – Пиан, заткнись.

Она снова посмотрела на андроида.

– Я не являюсь частью какой-либо симуляции, – сказала она. – Я человек из плоти и крови, и сейчас мне немного больно. – Она потерла свои ноющие руки.

– Нас много раз бросало, когда корабль падал, – сообщил андроид.

– Ага. Поэтому меня очень нервирует то, что ты думаешь, что это всего лишь симуляция, а я всего лишь ее часть. Мне нужно, чтобы ты обращался со мной как с настоящим человеком.

– Я… – изрёк андроид.

– Это важно, понимаешь? Нет второй попытки, нет дополнительной жизни. Во всяком случае, не для меня. Я ничем не защищена, ничем вообще.

– Действительно? – Андроид посмотрел скептически.

– Уж поверь, – подтвердила Коссонт. – Даже когда я была в армии, я никогда не попадала в ситуации, подобные этой. Ничего, что было бы по настоящему опасным или на грани. Ты – может быть, но не я. И для меня это не игра.

– Я понимаю и отношусь к ситуации соответствующим образом, – успокаивающе сказал андроид, кивая. – Вот почему я благополучно направил этот корабль на землю после того, как его собственный ИИ попытался его уничтожить.

– Что? – Коссонт в недоумении уставилась на него.

– Что? – взвизгнула Пиан.

– Вот почему я благополучно направил этот корабль на землю после того, как его собственный ИИ попытался его уничтожить, – повторил андроид.

– Ты управлял им? – удивилась Коссонт. Она посмотрела на нос корабля. – Но как?

– После агрессивного воздействия как искусственного интеллекта корабля, так и костюма солдата, атака, которая, как я полагаю, была направлена на военные системы и, следовательно, не была направлена на меня, я смог установить связь с резервной копией управления кораблем и безопасно приземлить его. Я использовал обломки, падающие из остатков штабного корабля полка в качестве прикрытия, заставляя этот корабль оставаться на той же траектории, что и некоторые части обломков, когда они падали, до последнего момента, иначе мы могли бы быть снова поражены кинетическими, лучевыми или осколочными боеприпасами.

Коссонт закрыла глаза, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Она покачала головой.

– … Штабной корабль полка… планетоид Фзан-Джуйм, луна они…?

– Уничтожены, – подтвердил андроид. Его глаза расширились, и он сделал внезапное движение обеими руками. – Чрезвычайно экстремальный сценарий моделирования!

– Уничтожены? – повторила Коссонт, не в силах осознать это. – Полностью?

Андроид покачал головой.

– Не полностью в смысле аннигиляции, как было бы, если бы его атаковали большим количеством антивещества, скажем, но полностью в том смысле, что он был пронзен одним или несколькими лучами энергетического оружия и разнесен на множество частей – десятки тысяч значимых произведений, крупнейшие из которых, возможно, составляли до пяти или шести процентов массы корабля до его разрушения, а самые мелкие…

Рёв в ее ушах вернулся, заглушая то, что говорил андроид. Коссонт вспомнила лицо Этальде, Рейкл, ухмыляющиеся лица танцующих людей, с которыми она и Рейкл столкнулись перед тем, как попасть в капсулу.

Она вдруг обрадовалась, что оказалась здесь. Несмотря на головокружение и дезориентацию.

– Кто-нибудь выжил? – спросила она, качая головой, пытаясь прояснить ее. Было больно.

Андроид странно посмотрел на нее.

– Что ж, – медленно сказал он, – мы явно выжили.

– Кроме нас?

– Трудно сказать с уверенностью, – он задумался. – Вероятно, нет. Во время взаимодействия с датчиками этого корабля, я думаю, что видел другие малые корабли, пытающиеся сбежать, но все те, на кого я смог обратить внимание, стали жертвами повторных и последующих атак. Кроме того, я думаю, что должен добавить – мне удалось обнаружить Корабль в окрестностях планеты, также подвергшийся нападению, так что нападение было совершено не только на Фзан-Джуйм.

– Кто всё это сделал? – спросила Коссонт.

– Из того немногого, что я имел возможность наблюдать, профиль атаки соответствовал профилю атаки одного крупного корабля или небольшой группы средне-крупных кораблей с возможностями седьмого или восьмого уровня при относительно быстром сближении. Оружейные сигнатуры соответствуют сигнатурам нашего – то есть, гзилтианского – флота, хотя это может означать обман со стороны ответственных за содеянное лиц, тем более что характеру оружия на такого рода – подразумеваемом – цивилизационном уровне присуща определенная нехватка специфичности. В некоторых кругах это известно как эффект «чистоты».

– Кхм, – произнес приглушенный голос внутри футляра одиннадцатиструнной.

Коссонт ощутила, как навалилась усталость. Ей захотелось еще немного поспать.

– Что происходит сейчас? – спросила она отрешённо.

– Для нас всё не очень хорошо, – сообщил андроид. – Это корыто не может двигаться, двери не работают, а подавать сигналы бедствия в сложившейся ситуации представляется неразумным. Откровенно говоря, корабль и не способен сейчас передавать какие-либо сигналы, так как сразу после того, как мы были атакованы, мне пришлось навсегда отключить его блок обработки сигналов, чтобы он не транслировал наш статус и положение. Может быть, лучше дождаться помощи дружественных сил, хотя в более широком контексте наша нынешняя безучастная неподвижность может представлять конечную ситуацию в нашей части симуляции на данный момент, и мы вполне можем испытать кажущееся забвение или, возможно, внезапное исчезновение при переходе в базовую реальность в любой момент. Я готов и к тому и к другому, как и вы, возможно, тоже, даже не подозревая об этом. С другой стороны, мы не находимся в полностью стабильной или статической ситуации, учитывая, что мы постепенно отдаем тепло поверхности планеты и внешнему вакууму, и небольшое количество атмосферы этого корабля также, по-видимому, утекает во вне. Так что в этом отношении ситуация развивается.

Коссонт еще какое-то время смотрела на андроида. Тот внезапно встал и слегка поклонился.

– Кстати, меня зовут Эглиль Паринхерм. А вас?

– Вир Коссонт, – сказала она. – Лейтенант-коммандер в отставке. Недавно повторно зачислена в строй.

– Моё почтение. И нижайший поклон. Хотя, – андроид слегка нахмурился, – для справки: я предполагаю, что реальный человек, участвующий в симуляционных прогонах, наверняка пожелал бы изменить свою личность.

Коссонт не нашлась, что ответить на это.

– Кто-нибудь – скажите этой грёбаной железяке, что мы не в симуляции, и вытащите меня отсюда, – прокричала Пиан.

– Следует ли мне удовлетворить просьбу? – беззаботно осведомился Паринхерм.

– Пожалуйста, – кивнула она.

Паринхерм открыл корпус одиннадцатиструнной. Пиан взвизгнула, выпрыгнула и перелетела к Коссонт. Она врезалась в её грудь, тут же вытянув свои неуклюжие руки, чтобы обнять ее.

– Это ужасно! – она плакала. – Останови это!

– Я мог бы отключить устройство, – сказал Паринхерм Коссонт, кивнув на Пиан.

– Оставь меня в покое! – вскричала Пиан.

– Все в порядке. Эта штука еще никогда не была такой чувствительной, – она обняла фамильяра, погладив её по спине и непроизвольно вздрогнула – внутри шаттла становилось холодно.

Паринхерм сунул голову в корпус одиннадцатиструнной.

– Тут есть одежда, – сказал он, вытаскивая куртку Коссонт. Он поднял ее, разглядывая. – Повелители экскрементов, – процитировал он с явным одобрением и усмехнулся. – Весьма остроумно, – заключил андроид, передавая находку.

– Лучше бы нашлось что-то потеплее, – Коссонт надела куртку. – Значит, мы теряем атмосферу? – спросила она.

Андроид кивнул.

– Да. И тепло. Очень необычная симуляция. Будет интересно посмотреть, что мы потеряем первым.

– Это ужасно, – снова всхлипнула Пиан.

Коссонт продолжала поглаживать существо.

– Так-то вот, – подытожила она за неимением лучшего.