Текст книги ""Зарубежная фантастика 2024-2". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Терри Гудкайнд

– Насколько раньше мы можем прибыть? Уже подсчитано?

– Переформированная эскадра прибудет на окраину системы через девять дней, а не через почти двадцать, как при нашем нынешнем темпе продвижения.

– В результате наш уважаемый эскорт – культурный корабль «Рабочие Ритмы» – не пострадает?

– Нет, Принц Роя. Полевая структура корабля «Рабочие Ритмы» будет расширена таким образом, чтобы вместить каждый корабль Ронте по очереди, и в результате эскадра из кораблей направится как единое целое к назначенному пространству в окрестности системы.

Состоялся совет.

– Я должен заявить, – сказал Принц Роя, – что совершенно серьезно и твёрдо придерживаюсь мнения – это самое щедрое и продуманное предложение, какое только могло быть сделано… однако такое, которое мы не могли бы принять из уважения к культурному кораблю Рабочие Ритмы. Мы не можем требовать от него вовлечения в столь обременительную и величественную задачу, и поэтому, со всей благодарностью, должны отказаться от этого доброго, щедрого и разумного предложения.

Корабль Культуры «Рабочие Ритмы» провёл предварительную работу по изучению ронте, их обычаев и нравов, и результаты этого исследования были представлены дрону Джонскеру Ап-Кандреченату, который не просто не принял это, казалось бы, вполне окончательно сформулированное «нет», а продолжал участвовать в обсуждении, зная, что в таком важном вопросе, затрагивающем пресловутую гордость ронте, может пройти от четырех до шести циклов предложений, консультаций и сожалеющих отказов, прежде чем предложение будет, наконец, принято.

Предложение в итоге было принято должным образом на шестой итерации, считая начальную.

Позже в тот же день «Рабочие Ритмы» начал переправлять эскадрильи Ронте одну за другой на окраины системы Мурейт – последовательно и неуклонно, так что к тому времени, когда он доставил последнюю эскадрилью, все они уже мчались на собственной мощности в практически стандартном строю.

Это было гораздо менее утомительным занятием, чем нестись на нескольких процентах от собственной максимальной скорости, ожидая пока эскадра Ронте – на полной скорости – следует к Гзилту.

* * *

Сколира Тефве просыпалась медленно, как просыпалась уже несколько десятков раз за прошедшие столетия.

Только это было не привычное медленное пробуждение – ее будили.

Сначала она чувствовала темноту вокруг. Тишина и безмолвие, в которых сквозило ощущение, что рядом, внутри ее головы и тела, что-то происходит – органы, системы и способности пробуждаются, оживают, проверяются, готовятся к работе.

Это одновременно успокаивало и разочаровывало. Ну вот, опять, подумала она. И открыла глаза.

Слово СИМУЛЯЦИЯ, которое она ожидала увидеть первым, хоть и мельком, отсутствовало. Она моргнула и огляделась.

Она парила в каком-то суспензорном поле, в воздухе, в человеческом или гуманоидном теле, облачённом в облегающее одеяние, оставлявшее открытыми ноги, руки и голову. Тело пребывало под углом сорок пять градусов к полу, позволяя ей видеть то, что было внизу. На уровне глаз на нее смотрел крошечный, изящный корабельный дрон – настолько крошечный и изящный, что мог бы сойти за мини-ракету. Помещение вокруг выглядело стандартным для корабельного медицинского блока.

– Госпожа Тефве? – сказал дрон. Ее медленно перевернули на спину, придав телу вертикальное положение, после чего опустили на палубу.

Она прочистила горло и произнесла: «Отчёт», вспомнив предыдущий смоделированный разговор с «Вы Называете Это Чистым?». Место, где она сейчас находилась, контролировалось либо сотрудничающим с ней Разумом хаба, либо эск-психопатом класса Очень Быстрый Пикет, состоявшем на службе в Особых Обстоятельствах. Судя по виду дрона, она предположила последнее.

– Добро пожаловать на борт ВФП «Выдающийся Вклад В Исторический Процесс», – поприветствовал дрон, подтвердив её предположение. Едва только ноги коснулись палубы, она ощутила, как вес перетекает на подошвы, постепенно расходясь по телу. Какое бы поле ни поддерживало её до сих пор, теперь оно исчезло, и она осознала себя в полной мере ревоплощённой.

– Реверсивное поле, пожалуйста, – попросила она. Поле тотчас возникло перед ней, отделив от неё дрона. Она выглядела как и прежде – именно так. – Благодарю.

Поле исчезло.

Маленький дрон сказал:

– Мы входим в окрестности системы Ангемар'с Прайм, после чего наш курс лежит на орбитал Дибальдипен. Не хотите ли указать конкретное место на орбитальном комплексе?

– Хонн, – сказала она.

– Хонн. Курс скорректирован. Вам ещё что-нибудь нужно?

– Завтрак.

– Готовится – к указанному вами времени после пробуждения.

– Спасибо. Пожалуйста, свяжитесь с Ксунпум Ливери, Чьян'тья, Хонн, и зарезервируйте транспорт – афору, на неопределенный срок, минимум четыре дня. Заверьте их, что я достаточно опытна в обращении с такими животными, но, не раскрывайте при этом мою личность.

У маленького дрона внезапно появилось поле ауры, принявшее голубовато-серый оттенок.

– Животное? На четыре дня? – спросил он. – Уверены? Я способен переместить вас с субмиллиметровой точностью туда, куда вы захотите.

Тефве поднялась и опустилась на пятки, сжала руки в кулаки и снова расслабилась.

– Я уверена, – сказала она. – Личность, с которой я собираюсь встретиться, весьма придирчива в такого рода вопросах. Необходимо соблюдать определенные стандарты, придерживаться установленных процедур. Мне совсем не гарантирована аудиенция, если я не появлюсь там с таким видом, будто путешествую давно – меня почти наверняка проигнорируют.

Дрон на мгновение замолчал, а затем сказал:

– А вы не могли бы просто притвориться?

– Нет. И буду честна: это может занять пять дней. Может быть, больше. Четыре дня – это только время в пути.

– У меня сложилось впечатление, что смысл задания состоит в том, чтобы ускорить дело.

– Так и есть. Каково было бы время в пути от нынешнего местонахождения ЛСВ «Вы Называете Это Чистым?» до орбитала Дибальдипен на Очень Быстром Пикете?

– Приблизительно сто тридцать два дня. Но после встречи вы можете сразу же вернуться с нужной вам информацией или просто передать её любому вашему последующему воплощению.

– Теоретически. На практике предполагаемый информатор может проверить способ моего возвращения, расстроиться и отказаться от встреч со мной в дальнейшем.

– Будет ли любой последующий случай, когда вы захотите посетить этого информатора, иметь такое же моральное или общее значение, как нынешний, когда было решено предоставить в ваше распоряжение весь флот Быстрых Пикетов, если позволят другие обязательства?

– Вероятнее всего, нет. Хотя кто может знать?

– Пожалуйста, тщательно обдумайте целесообразность передачи мне любой относящейся к делу информации сразу же после её получения и возвращения.

– Непременно. Я буду исходить из того, что мои будущие отношения с этой личностью имеют относительно небольшое значение.

– Эта личность представляется – если позволите – эксцентричной.

– Эксцентричный – слишком щедрое определение, – сказала Тефве. – Неадекватный, раздражительный и неразумный – ближе к истине.

– Могу ли я предположить, что это исключительно старый человек?

– Нет, – сказала Тефве, – это исключительно старый дрон.

Аура корабельного дрона вспыхнула веселым красным цветом, а затем исчезла.

– Я посмотрю, как продвигается завтрак, – задорно сообщил он.

* * *

– Следишь?

– Возможно.

– Насколько возможно?

– Около четырнадцати процентов, в среднем.

– В среднем от чего? Что это вообще значит?

– В среднем по разным сценариям. В обычное мирное время вероятность будет меньше пяти процентов. В условиях тотальной войны – ближе к сорока.

– Как это в среднем составляет четырнадцать?

– Есть и другие критерии, которые нужно принять во внимание, – сказал ей аватар. – А еще есть взвешенный параметр.

Коссонт открыла рот, чтобы задать вопрос, но решила, что, пожалуй, не стоит.

– Обычно вы – люди – начинаете реагировать на всё, что превышает пятнадцать процентов, – сообщил Бердл, явно стараясь быть дружелюбным.

Пиан кашлянула.

– Нам угрожает опасность? – спросила она.

– Незначительная, – признал аватар.

– Тогда, имеются ли на борту спасательные капсулы?

Бердл посмотрел на Коссонт.

– Она это серьезно?

– Настолько серьезно, насколько она умеет таковой казаться.

– Я говорила серьёзно!

– Помолчи.

– Это и моя жизнь тоже!

– Заткнись! – Коссонт снова посмотрела на Бердла. – Это что-то меняет?

Они все еще находились в модуле, сидя на удобных, но обычных с виду диванах. Аватар привольно разлегся.

– Возможно, будет лучше отвязаться от них до того, как мы посетим Оспин, – сказал Бердл, – или использовать какой-нибудь метод, чтобы скрыть точное место назначения – о коем я пока и сам знаю в общих чертах.

– Я сообщу, когда мы прибудем на место, – пообещала Коссонт, чувствуя себя немного виноватой. Она только что с тревогой вспомнила, что когда села на корабль в прошлый раз, чтобы добраться до Оспина и сдать на хранение сверкающий серый куб с состоянием разума КьиРиа, путешествие продлилось несколько недель. Если бы оно вновь отняло столько времени, Сублимация уже свершилась бы к моменту, когда они добрались туда.

– Примерно восемьдесят пять часов. – прочитал её мысли Бердл – Меньше, если поторопимся.

– Почему бы не поторопиться?

– Потому что это повредит мои двигатели. Они все еще ремонтируются после рывка к Изениону.

– Так как же ты собираешься оторваться от корабля, который следует за нами?

– С трудом, возможно.

– И какова альтернатива, о которой ты упомянул?

– Использовать какой-нибудь метод, чтобы скрыть точное место назначения. Это должно быть не сложно. Андроид Эглиль Паринхерм может быть полезен в таком деле. Я бы хотел его разбудить.

– Хорошо. И попробуй по возможности убедить его, что это не симуляция.

* * *

ЛОУ Каконим

МСВ Падение Давления

– Итак, наша маленькая группа увеличилась за счет включения в нее «Вы Называете Это Чистым?», а также Эмпирика. Помимо этого, мы установили связь с нечто под названием «Терпимая Усмешка» – ещё одним сообщником долгоживущего КьиРиа. Только, если взглянуть на мое издание соответствующих списков кораблей, «Терпимая Усмешка» исчез без следа примерно за 140 лет до того, как был построен «Ограниченно Участливый», а сам он появился на свет чуть менее четырех тысяч лет назад, так что остается открытым вопрос, кто ещё мог помогать и содействовать неуловимому чудаку в его многообразных начинаниях. Есть идеи?

∞

– Никаких. Требуется дальнейшее исследование.

∞

– Подождите – ка. Мне необходимо запротоколировать это.

14 (С -14)

– Она прикасается к тебе вот так?

– Ах… – да, очень похоже. Просто… вот так.

– И целует тебя так?

– …Ну, нет… немного не так. Но только немного.

– Только немного?

– Она целует меня чуть-чуть по-другому. О, я ведь не должна… Я действительно не должна рассказывать тебе такие вещи. Ты ужасный, ужасный человек.

– Знаю, знаю. И ненавижу себя. Разве я не самый ужасный, из ныне живущих?

– Ты такой… О, и что теперь?

– Дай подумать… она тебя так целует?

– Нет. Опять же, нет, совсем не так.

– Как-то по-другому?

– По-другому.

– Как?

– Сколько существует способов целоваться? Я лично понятия не имею. Я не так хорошо разбираюсь в этом, как ты. Возможно.

– …Ну, тогда. Сейчас, дай подумать. Она целуется… более легко, так же… страстно, но с меньшей… меньшей интенсивностью? Меньшей анрогенностью?

– Андрогенностью?

– Ну, она же женщина.

– Мгм. И ещё прикосновения.

– Ах, да, да. Иногда я…

– Мм?

– Вот так?

– Нет, нет… видишь ли, её руки более стройные, пальцы длиннее, они более нежные. Твои… другие, более…

– Толстые?

– Да. И более хваткие.

– Цепкие? Хваткие? Я в шоке, Вирисс! Я действительно хватаю?

– Ха, я имею в виду… ты голодный, склонный к захвату, обладанию.

– Теперь я хватаю! Надо же!

– Ты схватил меня, разве не помнишь? В тот первый раз, когда мы были в саду парламента. Сказал, что хочешь обсудить какой-то долгосрочный вопрос в её расписании, забыл?

– Конечно, помню. Здесь довольно удобно, как тебе кажется? Если бы не пришлось уезжать так скоро, наверное, стоило бы укрепить эту кровать…

– И на её дне рождения, в следующем году. Ты сказал, что хочешь устроить для неё что-то особенное, потому что это будет её шестидесятилетие. Тогда ты схватил меня, почти сразу, как только я осталась одна, в тенистой беседке.

– Я схватил тебя? Ты уверена, что это был я?

– Кто ж еще?

– Я думал, ты хочешь, чтобы тебя схватили.

– Возможно.

– А она так делает?

– О, почему ты всегда спрашиваешь меня о ней?

– Я очарован. Всё в тебе меня завораживает. Возможно, поэтому мне интересно знать, как ты проводишь время с ней?

– Разве недостаточно знать того, что происходит между нами? Так ли обязательно сравнивать – это не соревнование.

– Как же иначе? Стремление сравнивать является таким же базовым, как и любое другое. Я бы хотел посмотреть на то, как вы общаетесь.

– Посмотреть? Ты действительно хочешь это видеть?

– Я слишком о многом прошу?

– Септаме, уж не намекаешь ли ты, чтобы мы втроем…? Это было бы слишком… Я не могу… в любом случае, она бы никогда…

– Нет, конечно, нет. Когда ты со мной, я хочу, чтобы ты была только моей.

– Но что тогда?

– Только посмотреть, только на секунду увидеть тебя с ней.

– Она все равно не согласится…

– Я знаю. Я и не ожидал от неё этого. Но если бы я спрятался в каком-нибудь потайном месте, как в древних трагедиях, знаешь?

– Выбрось это из головы. Сосредоточься лучше на нас.

– Чем больше я это делаю, тем больше хочу видеть и знать тебя во всех твоих ипостасях, во всех настроениях и страстях, в том числе и с ней. Только один раз, одним глазком… Ведь это было бы так легко осуществить – я могу найти такие средства, каких не найдет ни один обычный человек или журналист.

– О, боги, ты всерьёз думал об этом. Серьёзно думал!?

– Серьёзно, да. А что, это так много значит?

– Это может стоить мне работы, карьеры, положения! Она же президент!

– Она президент ещё тринадцать дней, как я септаме ещё тринадцать дней. Всё это не имело особого значения раньше, а сейчас с каждым днём значит всё меньше. Имеет значение только то, что она – женщина, ты – женщина.

– Но…

– Мы снимаем свою значимость вместе с одеждой. Это единственное, что имеет значение. Не титулы. Они имеют вес только на публике, но не в такие моменты, когда мы чисты, совершенны. Я только мужчина сейчас, моя Вирисс, – любопытный и отчаявшийся узнать. Не политик.

– Но если… если…

– Я бы защитил тебя. Нет совершенно никакого риска. И мы так близко к концу этого мира, в преддверии следующего, так какая разница? Все правила теперь под вопросом, законы размыты. И я прослежу, чтобы с тобой ничего не случилось. Клянусь. Даже если что-то пойдёт не так, тебя это никак не затронет. Только пообещай, что сделаешь это. Скажи «да». Только для меня. Прошу.

– Да…

* * *

Проблема Симуляции обычно относилась к числу проблем, настолько далеко выходящих за привычные рамки, что они заслуживали написания с большой буквы. Проблема была морального характера, как и все действительно неразрешимые проблемы.

Главным образом она сводилась к вопросу: «Насколько достоверной с моральной точки зрения должна быть жизнь, чтобы иметь право именоваться таковой?»

Моделирование хода грядущих событий в виртуальной среде имело целью понять, как те или иные действия отразятся на ходе вещей, предоставляя возможность корректировки этих действий в различных вариантах моделируемой проблемы, постепенно усовершенствуя их таким образом, чтобы желаемый результат был достигнут с максимальной эффективностью. Едва ли подобное прогнозирование являло собой что-то новое – во многом оно было соотносимо с работой ИИ, и предшествующих вычислительных матриц, компьютеров и даже механических или гидрологических, к примеру, устройств, вроде шарикоподшипников, весов, пружин или клапанов, а также, как когда-то воображали восторженные оптимисты, экономических моделей.

Но, заходя ещё дальше, можно было обнаружить, что такие моделирования впервые произошли в умах ещё не вполне разумных существ, в затерянных доисторических эпохах и независимо от вида. Если же не быть слишком строгим в определениях, то можно утверждать, что первые симуляции свершились в головах – или других соответствующих частях тела, что во многом зависело от видовой принадлежности – вероятно, вскоре после того, как обладатели оных развили теорию разума и начали думать о том, как манипулировать другими вместилищами предоставленного эволюцией дара, обеспечивая себе тем самым доступ к пище, укрытию, возможностям продолжения рода или более высокому социальному положению.

Мысли вроде: «Если я сделаю это, то она/он сделает то, а если не сделаю, то…» у существ, озабоченных добычей огня, и неспособных объяснить существование льда, пара, воздуха, неба – равно как и что-либо вообще объяснить – были, вероятно, началом первых симуляций, независимо от того, насколько бледным, ограниченным невежеством и предрассудками, а также опутанным пещерными страхами и вытекающими из них фантазиями мог быть процесс. Они также, вероятно, стали началом линии, ведущей через обсуждения деревенских старейшин, разрозненные научные эссе, блок-схемы, военные стратегии и первые компьютерные программы к таким сверхдетальным симуляциям, в которых можно было наглядно – объективно, статистически, научно – продемонстрировать, как всё это работает.

Задолго до того, как разум добрался до звезд, он должен был сжиться с мыслью, что ни одно важное решение с крупномасштабными или долгосрочными последствиями не принимается без проведения анализа, в противном случае никуда бы он не добрался. Проблемы моделирования на раннем этапе, как правило, ограничивались отсутствием вычислительных мощностей для проведения достаточно подробного анализа или разногласиями относительно того, какими должны быть начальные условия.

И только позднее, примерно во время, когда цивилизация разрабатывала технологию, которую можно было без обиняков назвать искусственным интеллектом, проявлялась истинная природа проблемы моделирования.

Как только разум обретал способность надежно моделировать целые популяции в своей симулированной среде, на уровне детализации и сложности, предполагающих, что индивидуумы в этой симуляции имеют независимое существование, возникал вопрос: насколько богоподобным и жестоким он имеет право быть?

Большинство проблем, даже кажущихся крайне сложными, можно было решить с помощью симуляций, которые с лёгкостью моделировали гибкие многоуровневые концепции, вроде общественного мнения или вероятных реакций чуждых обществ, используя некоторые особенно изощрённые и коварные алгоритмы ввода чуть отличных от реальных симулятивных процессов, эволюционных моделей и прочее, прокладывавшие предельно короткий и эффективный путь к цели. Ничто более требовательное к процессорам, чем правильный набор уравнений, не давало – после того, как введены соответствующие данные – столь же надежную оценку того, как, допустим, группа людей отреагирует на определённый заданный стимул, независимо того, представляет ли эта группа крошечную правящую клику или целую цивилизацию.

Однако установка работала не всегда. Иногда, если возникала необходимость получить полезный ответ, не существовало альтернативы моделированию самих людей, при условии соблюдения масштаба и уровня сложности, означавшего, что каждый должен проявлять дискретную индивидуальность. И вот здесь-то и возникала проблема.

Как только создалась популяция реалистично реагирующих и – в необходимом смысле – мыслящих созданий, сотворивший её – также в определенном смысле – создавал жизнь. Конкретные части вычислительного субстрата, включённые в проблему, теперь содержали созданий, виртуальных созданий, способных реагировать настолько похоже на свои реальные прототипы, что, по мнению большинства людей, они имели столько же прав на то, чтобы к ним относились как к полностью признанным моральным агентам, сколько их оригиналы в реальности.

А если у прототипов имелись права, то и у точных копий они тоже были, и, безусловно, самым фундаментальным правом, которым когда-либо обладало любое существо, являлось право на жизнь, на том очевидном основании, что без этого изначального права все прочие права не имели смысла.

По этой логике, инициатор симуляции не мог просто выключить созданную им виртуальную среду и мыслящих созданий, содержащихся в ней, по завершении запуска или когда симуляция достигала конца своего срока функционирования – это было бы равносильно геноциду, независимо от того, каким изменениям он сам подвергся в сравнении со своим прежним состоянием на момент начала инициации.

Некоторые цивилизации, впрочем, просто не принимали подобных концепций, и регулярно разводили целые миры, даже галактики, полные живых существ, которых они без раздумий отправляли в небытие, порой, казалось, ради одной только забавы или чтобы досадить другим, этически озабоченным цивилизациям. Но они – по крайней мере, те, кто признавался в подобной практике, а не просто претворял её в жизнь, умалчивая, – были в меньшинстве, не являясь желанными гостями за столом галактического сообщества, за которым обычно, по разумению – зачастую ошибочному – многие, если не все, жаждали оказаться.

Встречались и те, кто считал, что если уничтожение – отключение происходит мгновенно, без предупреждения и, следовательно, без возможности осознания со стороны тех, кого собираются отключить, не имеет значения для последних свершилось оно или нет. Созданные не существовали ранее, они были явлены в мир, бытие исключительно для определенной, способствующей какому-либо замыслу цели, теперь они снова ничто, цель достигнута, круг замкнулся, штрих на картине запечатлён, а остальное не важно.

Большинство, однако, испытывали дискомфорт от такой моральной неоднозначности и относились к вопросу гораздо серьёзнее. Они либо вообще избегали создавать виртуальные популяции, либо использовали симуляторы такого уровня сложности и детализации только на постоянной основе, с самого начала зная, что оставят их работать на неопределенный срок, без явной практической необходимости.

Были ли симулянты действительно живыми, и насколько оправданным было создание и поддержание целых колоний виртуальных созданий, имел ли место долг создателей в какой-то момент сообщить своим творениям о том, что те в некотором смысле не были реальными и существовали лишь по прихоти существ другого порядка, чей метафорический палец висел над выключателем, способным полностью и мгновенно уничтожить всю их вселенную… – все эти вопросы, по общему и негласному согласию, лучше было оставить философам. Как и вечно преследующий вопрос: «Откуда нам знать, что мы сами не в симуляции?»

Имелись веские, метаматематически убедительные и неизбежные причины полагать, что все заинтересованные стороны в продолжавшемся споре о симуляционной этике, действительно находились на базовом уровне реальности, которая определенно не работала как виртуальная конструкция на чуждом субстрате, но – если эти предполагаемые творцы были необычайно умны и искусны – такие кажущиеся надежными и обнадеживающими признаки могли быть просто частью их модели.

Существовал также аргумент возрастающей порядочности, согласно которому жестокость увязывалась с глупостью, а связь между интеллектом, воображением, эмпатией и добрым поведением, как они обычно понимаются, была настолько глубока, что обретала характер неизбежности. Из установки следовало таким образом, что существа, способные создать симуляцию столь убедительную, всестороннюю и детальную, что она могла ввести в заблуждение таких умных сущностей, как, скажем, Разумы Культуры, должны быть в той же мере сокрушительно, опустошающе умны, в какой и глубоко порядочны и высокоморальны. (То есть, похожи сущностно на Разумы, только ещё выше.)

Но и это, в свою очередь, могло быть частью замысла, как и четкая положительная корреляция между тем, как создания с более высокими интеллектуальными способностями сменяют более низкие и постепенным уменьшением насилия и страданий в течение цивилизационно значимых периодов.

«Напоминает – с поправкой на масштаб – опыт с засеванием иного общества идеями священной книги, вроде бы вещавшей правду на нескольких уровнях, а в действительности являвшейся лишь частью эксперимента», – подумал «Содержание Может Отличаться», просматривая результаты последних запусков симуляторов.

Все симуляторы, которые он настраивал и запускал, пытались ответить на относительно простой вопрос: «Насколько изменится ситуация, если гзилты узнают, что Книга Истины – подделка?»

И ответ, похоже, был примерно таков: Кто его знает?

Как только вы начинали думать, что единственным способом моделирования было чтение индивидуальных состояний разума каждого индивидуума в реальности – что более аморально, чем непрактично – вероятно, наступало время испробовать другой метод.

Как заботливый и ответственный Разум Культуры, «Содержание Может Отличаться» никогда бы не запустил образ Гзилта на индивидуальном уровне, чтобы найти ответ, даже если бы мог, но, помимо прочего, некоторое время назад пришёл к выводу, что обращение к таким отчаянным мерам ничего не решит в данном случае. Потому что существовало на самом деле две Проблемы: Проблема Симуляции и Проблема Хаоса.

Проблема Хаоса означала, что в определенных ситуациях можно было запустить сколько угодно симуляций, и каждая из них давала бы значимый результат, но в целом в них не содержалось никакой видимой закономерности, а значит, и урока, который можно было извлечь, ни очевидного курса, по которому можно следовать – все зависело исключительно от того, как именно изменялись условия в начале каждого запуска.

Реальный результат, тот, который имеет значение, в реальности почти наверняка был бы очень похож на один из смоделированных результатов, но на любом из этапов процесса отсутствовала возможность точно или даже приблизительно определить, на какой именно, и это делало предприятие почти совершенно бессмысленным – в итоге приходилось использовать другие, гораздо менее надежные методы, чтобы узнать, что произойдет.

Они – в случае СМО – включали использование собственного интеллекта, объединенного со значительным интеллектом его коллег, для доступа к суммарному итогу галактической истории и анализу, сравнению и сопоставлению текущей ситуации с аналогичными ситуациями в прошлом. Учитывая, на какое ясное, беспрепятственное, всеобъемлюще мощное мышление были способны ИИ и особенно Разумы, результат мог быть невероятно точным – в сравнении с другими имевшимися методами. Метод имел официальное название – Конструктивный исторический интегративный анализ.

Однако Разумы использовали другое – «Угадывание».

* * *

Существо звали Йовин. Оно было старым, никуда особо не спешило, но все ещё сохраняло силу и выносливость. Настолько, насколько это было нужно Тефве – она устала и измучилась в седле прежде, чем животное начало проявлять признаки недовольства.

Тефве выбрала старомодное седло: высокое и громоздкое, не особо пригодное для сложных перемещений, но удобное. Как для афора, так и для неё – всегда в таких случаях следовало думать о животном. В конюшнях на Чьян'тиа нанимали разумных животных, с которыми можно было общаться как с биологическими существами или как с говорящими, но немного тупыми дронами, похожими на биологических существ. Она была не против разговорчивого спутника, но говорящее ездовое животное всегда казалось Тефве чем-то слишком смелым. Афора были достаточно умны и достаточно сдержанны, чтобы обеспечить своего рода молчаливое сосуществование.

На эту сторону орбитала они прибыли примерно к середине ночи. С первыми лучами солнца она отправилась в путь, проехав по тихому городку. Днем здесь проходил какой-то праздник, и цветочные гирлянды, протянутые через улицу, ведущую из города к холмам, за ночь потяжелели от росы и обвисли – ей пришлось раздвигать их, чтобы проехать между ними. Один бледно-голубой цветок, распустившись, начал падать. Она поймала его, понюхала, воткнула в волосы и поехала дальше.

Город был таким, каким она его помнила. Неряшливый мазок кисти, вдоль одного берега реки Снейк, обрывался на зыбучих таунитовых и серо-розовых песках, обозначавших край пустыни. Благоухающий оазис цветов колокольчика и прядильника, эвенов и джоденберри, низкими, обтекаемыми зданиями наполовину был погружен в окружавшие его дикие сады и рощи.

За рекой, после череды опалых, полустёршихся дюн и осклизлого от ила спуска к давным-давно высохшему озеру, начиналась низкая прерия, поросшая кустарником. Немногочисленные заросли выглядели как нечто чужеродное по отношению к земле: истончённые, невесомые клочья хрупкой сухой растительности, подверженные пожарам, которые при сопутствующем ветре могли разгораться так стремительно, что разумнее было окунуться лицом в их жар и двигаться прямо сквозь них, потому что одолевавшее их пламя никогда не удалось бы обогнать.

Вода в реке стояла очень низко, точнее это была лишь скупая струйка на дне покрытой трещинами, частично высохшей грязной земле, испещренной песчаными, похожими на веерные пандусы разливами. Разгар сезона. Дожди будут идти здесь не раньше, чем через треть года, выпадая в Насыпях, которые были так далеко от этих мест, что даже в самую ясную погоду можно было вечно напрягать глаза и так никогда и не увидеть их, ни днем, ни ночью, ни далеко внизу, ни в гуще искрящегося воздуха. Через несколько десятков дней после того, как в высокогорье хребта Хонн-Эйниморм пойдут дожди, река вздуется, неся с собой мешанину из старых листьев, корявых веток, обнажённых стволов умерших деревьев и выбеленных шкур животных, похожая на движущуюся баррикаду дряхлости и смерти.

Она поехала через карман – нарост пустыни и клочковатых окаменелых песков, лежащий между рекой и городом с одной стороны и холмами с другой. Пара рапторов кружила высоко над головой, следуя за ней с раннего утра, а затем исчезла, видимо найдя что-то более достойное внимания – она быстро потеряла их из виду в жарком безоблачном дне.

У нее болела спина и всё, что ниже. Приходилось периодически останавливаться.

В разгар дня трубчатый зонтик дал тень ей и афора, как только она прогнала из под него дремлющую мизиприку. Тварь крепко спала и ей пришлось хлопать в ладоши и кричать, стоя рядом с нервничающим афора в десяти метрах от хищника. Мизиприка посмотрела вверх, устало поднялась на ноги и поскакала прочь. Один раз существо остановилось, чтобы злобно зыркнуть на них, словно только сейчас вспомнив, что должно выглядеть грозно, а затем зашагало прочь по застывшим волнам песка.