Текст книги ""Зарубежная фантастика 2024-2". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Терри Гудкайнд

19

В это утро Майкл Вентон-Уикс проснулся в весьма странном состоянии духа.

Лишь те, кто хорошо его знал, могли бы понять всю степень странности его самочувствия, ибо многим и без того он казался странным. Однако знавших его было мало – раз-два и обчелся. Возможно, его мать, но между нею и сыном существовало некое состояние холодной войны, и в последние недели они и вовсе не разговаривали друг с другом.

У Майкла был еще старший брат Питер, важная шишка в военно-морском ведомстве. Но если не считать встречи на похоронах отца, Майкл не видел его со времен событий на Фолклендских островах, откуда Питер вернулся, увенчанный боевой славой и чинами, а также преисполненный снисходительного презрения к младшему брату.

Питер с восторгом приветствовал переход фамильного дела семьи Магна в руки матери, а Майклу послал по сему случаю рождественскую открытку. Высшей целью и радостью в его жизни оставались окопная грязь и стрельба из пулемета, даже если она длилась всего минуту. Он сразу же дал всем понять, что английская пресса и книгоиздательское дело в их нынешнем предкризисном состоянии не заслуживают ни его трудов, ни внимания, ибо пока еще не окончательно перешли в руки австралийских магнатов.

Бедняга Майкл поднялся в это утро очень поздно после вчерашнего зверски холодного вечера и кошмаров, мучивших его всю ночь. Даже утром они не давали ему покоя отголосками воспоминаний.

Это были сны, полные знакомого щемящего чувства утраты, одиночества, вины и еще чего-то необъяснимого, связанного с огромным количеством черной жирной грязи. Ночь со своей поразительной магической силой высвечивать невидимое превратила эту грязь в одиночество и длинную череду сновидений, где «слизких тварей миллион»[9]9
  Здесь и далее цитаты из поэмы С. Т. Кольриджа «Сказание о Старом Мореходе».


[Закрыть] полз из вязкой глубины мертвых вод. Этого он не в силах был вынести и каждый раз просыпался с криком, в холодном поту.

Хотя все сны о грязи предельно удивляли его, чувство одиночества и утраты, а более всего страшной печали и желания исправить содеянное, казалось близким и созвучным его состоянию.

Даже образ «тварей слизких на слизистой воде» казался ему чем-то знакомым и все еще оставался после ночных кошмаров в закоулках его памяти, пока он готовил себе поздний завтрак, разрезал грейпфрут и заваривал китайский чай. Глаза его в это время привычно рассеянно скользили по странице, посвященной искусству, в газете «Дейли телеграф».

Однако спустя минуту Майкл уже неловко пытался сменить пластырь на руке, порезанной осколками стекла.

Покончив с завтраком и прочими мелочами, он вдруг обнаружил, что теряется и не знает, что делать дальше.

И тут неожиданно для себя он смог с какой-то холодной отстраненностью вспомнить все, что произошло вчера вечером. Он все сделал правильно, все, как нужно. Но это ничего не решило. Самое главное еще впереди.

А что именно? Он нахмурился от того непонятного, что творилось в его голове, – ход его мыслей был подобен морским приливам и отливам.

Обычно в эти часы он уже был в клубе, испытывая приятное чувство того, что впереди масса дел, которые предстоит сделать.

Сейчас такого чувства не было. У него нет никаких дел, и время в клубе или еще где-либо будет тоскливо тянуться и окажется напрасно потерянным.

Если он отправится в клуб, то будет вести себя как обычно. Будет пить джин с тоником, перекинется парой слов с кем-нибудь из знакомых, а потом не спеша просмотрит литературное приложение к газете «Таймс», журналы «Опера» и «Нью-Йоркер» или же другие печатные издания, оказавшиеся под рукой. Только теперь он будет знать, что раньше проделывал все это с настоящим интересом и удовольствием.

А когда наступит полдень, у него не будет привычных деловых встреч за ленчем, и тогда, возможно, он останется в клубе, съест чуть поджаренную рыбу с картофелем и петрушкой и сколько угодно трюфелей, закажет пару стаканчиков белого сухого вина и кофе. А потом останется лишь ждать, что принесет ему вторая половина дня.

Но сегодня он почувствовал, что решительно не склонен следовать заведенному распорядку. Он сжал пораненную руку, проверяя ее, налил себе еще чаю, равнодушно взглянул на большой кухонный нож, который зачем-то оставил лежать на столе рядом с хрупким фарфоровым чайником, и на минуту призадумался. А подумав, решил подняться наверх.

В довольно холодном доме Майкла, несмотря на изысканность интерьера, все казалось стилизацией под старину, которой столь модно увлекаться во все времена. Хотя хрусталь, бронза и фарфор были подлинными, тем не менее они казались бутафорией, словно их никогда не согревало тепло домашнего уюта.

Майкл прошел в свой кабинет, единственную комнату в доме, где не было стерильной чистоты и порядка, но и здесь разбросанные книги и бумаги, лежавший на всем тонкий слой пыли говорили о заброшенности и забвении. Теперь он неделями не заглядывал сюда, да и прислуге строго-настрого запретил заходить. Бедняга более не работал за своим письменным столом. По крайней мере с тех пор, как вышел последний номер журнала «Постижение», его последний номер – тот, за который он еще отвечал.

Поставив чашку с чаем на пыльный стол, он подошел к старому, видавшему виды проигрывателю. На нем оказалась пластинка с записью концерта Вивальди. Майкл, включив проигрыватель, сел.

Он сидел и ждал, что же ему захочется делать дальше, и неожиданно, к великому своему удивлению, понял, что уже что-то делает, а именно – слушает музыку.

Выражение удивления, застывшее на его лице, объяснялось тем, что такое с ним случилось впервые. Он был не против музыки, казавшейся не более чем приятным звуком, и даже считал ее отличным фоном для легкого обмена мнениями о концертах в текущем сезоне. Но ему никогда не приходило в голову, что музыку можно слушать.

Он сидел, пораженный мелодией и многоголосьем, сливающимся в единое гармоничное целое, не имеющее ничего общего со старой четырнадцатилетней давности граммофонной иглой и пыльной пластинкой. Но вместе с этим откровением пришло и разочарование, смутившее его еще больше. Музыка, которую он слышал, вызывала странную неудовлетворенность. Он почувствовал, как его способность слушать ее усилилась настолько, что в данный драматический для него момент музыка в этом виде уже не могла удовлетворить его.

Он попытался понять, чего в ней не хватает, и внезапно представил себе птицу, не умеющую летать. Там, где надо взмывать ввысь, парить под облаками или низвергаться вниз, замирая от быстроты полета, или кружить в восторге, она ступала, не отрываясь от земли, и ни разу не взглянула на небо.

Майкл невольно поднял голову. Но спустя мгновение понял, что просто смотрит в потолок. Он тряхнул головой, и приятное наваждение исчезло. Остались легкое головокружение и дурнота. Они, казалось, не собирались проходить, а проваливались в некую дыру в нем, так глубоко, что недостать.

Музыка по-прежнему звучала. Достаточно приятное сочетание звуков где-то совсем рядом, но более не волновавшее его и ничего не задевавшее в нем.

Майкл вытащил из-под стола цинковое ведро, заменявшее ему корзинку для бумаг. Поскольку прислуге было запрещено входить в кабинет и тем более наводить порядок, в ведре за неделю скопилось порядочное количество всякого мусора, поэтому он без труда нашел то, что искал, – обрывки смятой бумаги, на которые он уже успел вытряхнуть содержимое пепельницы.

Подавив чувство брезгливости, он с мрачной решимостью медленно и методично вытаскивал один за другим смятые, разорванные листы, стряхивал с них пепел сигарет и раскладывал перед собой на столе. Затем неловкими пальцами он принялся склеивать их липкой лентой, путаясь и ошибаясь, пока наконец перед ним не легли грубо склеенные страницы журнала «Постижение», редактором которого теперь был А. К. Росс, омерзительная личность.

Чудовищно.

Майкл с отвращением, словно куриные потроха, перебирал тяжелые липкие страницы. Ни единой фотографии Джоан Сазерленд, или Мерилин Хорн, или кого-нибудь из известных критиков с Корк-стрит…

Публикация его серии очерков о Росетти прекращена, исчез раздел «Анекдоты Зеленой гостиной».

Майкл с печальным недоумением покачал головой и наконец нашел статью, ради которой и затеял всю эту неприятную возню. «Музыка и фрактальные пейзажи», автор – Ричард Мак-Дафф. Пропустив первые два абзаца вступления, Майкл начал читать.

«Математический анализ и компьютерное моделирование показывают нам, что формы и процессы, наблюдаемые нами в природе, – например, как растут деревья, разрушаются горы, текут реки, рождаются снежинки или острова в океане, как играют блики света на гладкой поверхности или как растворяется в чашке с кофе струйка молока, когда помешиваешь его ложкой, или как смех, подобно огню, в одно мгновение охватывает толпу, – то есть все явления и вещи, кажущиеся нам загадочными и сложными, могут быть описаны с помощью взаимодействия математических процессов, которые в своей простоте являются еще большим волшебством.

Формы, которые мы считаем случайными, – на самом деле продукт сложных, вечно меняющихся, подобных сетке паутины, комбинаций чисел, подчиняющихся простым правилам. Слово „естественный“, часто воспринимаемое нами как „неструктурированный“, в сущности, описывает формы и процессы, кажущиеся столь непостижимо сложными, что мы отказываемся осознанно понять простые естественные законы в их действии. И тем не менее они вполне могут быть описаны цифровым кодом».

Странно, но теперь эта мысль не показалась Майклу столь безумной, как при первом беглом просмотре статьи.

Сейчас же он читал ее со всем вниманием.

«Мы, однако, знаем, что разум способен понимать вещи и явления как в их сложности, так и в их удивительной простоте.

Мяч при игре в крикет, взлетая в воздух, подчиняется силе и направлению удара, действию гравитации, силе трения и неизбежной потере энергии от сопоставления турбулентности воздуха силе и направлению вращения мяча в полете.

Однако человек, не способный быстро умножить 3x4x5, без особого труда в мгновение ока справляется не только с дифференциальным исчислением, но и массой сопутствующих задач, когда его рука с невероятной быстротой ловит пущенный в его сторону крикетный мяч.

Назвать эту способность „инстинктом“ – значит дать лишь название феномену, а не объяснить его.

Я пришел к выводу, что лишь в музыке человек способен точнее всего выразить естественную сложность вещей и явлений. Музыка – самое абстрактное из искусств. У нее нет иного смысла и цели, как оставаться собой.

Любое музыкальное произведение можно передать с помощью чисел. Они дают возможность проследить все аспекты организации симфонии, ее многозвучия, мелодии, ритма, передачи отдельных звуков от флейты-пикколо до барабана. Все это можно выразить благодаря моделям и иерархии чисел.

Опыт подсказал мне, что чем сильнее внутренняя взаимосвязь между моделями на различных иерархических уровнях, какими бы сложными эти связи ни были, тем прекрасней будет музыка.

Более того, чем сложней и возвышенней эти связи и чем труднее они постигаются разумом, тем значительнее становится роль интуитивного восприятия и познания музыки. Под этим я разумею участие той части человеческого мозга, которая умеет так быстро решать дифференциальные уравнения, что дает возможность нашей руке в нужное мгновение поймать мяч.

Музыка любой сложности (например, даже песенка „Три слепых мышонка“ по-своему сложна лишь до тех пор, пока кто-то сам не исполнит ее в собственной манере и интерпретации), минуя сознательную часть вашего разума, сразу же попадает в сферу действия математического гения, обитающего в вашем подсознании и готового справиться с любыми таящимися в ней сложностями, о которых мы даже не можем подозревать.

Кое-кто возражает против такого взгляда на музыку и утверждает, что, сводя музыку к математике, мы не оставляем места эмоциям. Я скажу одно: они всегда в ней будут.

Вещи и явления, рождающие в нас эмоции: форма цветка или греческой вазы, растущий на наших глазах ребенок, ощущение дуновения ветерка на щеке, бегущие по небу облака, игра света на глади вод, трепет лепестков нарцисса, поворот головы любимой женщины и колыхание тяжелой массы ее волос, столь похожее на исчезающую ноту последнего аккорда, – все это возможно передать гармонией чисел.

Это отнюдь не попытка принизить прекрасное, привести все к общему знаменателю. Это скорее возвышение красоты.

Обратимся к Ньютону.

Обратимся к Эйнштейну.

Наконец, спросим у поэта.

Китс утверждал, что красота, захватывающая наше воображение, – это и есть истина.

Он мог бы сказать то же самое о руке, захватывающей крикетный мяч, и это тоже была бы истина… Но Китс был поэтом и предпочел игре в крикет прогулки под сенью рощ с блокнотом в руках и флакончиком лауданума[10]10
  Успокоительное средство наркотического свойства.


[Закрыть] в кармане».

Последние слова вдруг о чем-то напомнили Майклу, но о чем именно – он не мог вспомнить в эту минуту.

«В этом и состоит суть отношений между нашим „инстинктивным“ восприятием образа, формы, движения, света, с одной стороны, и, с другой – нашим эмоциональным откликом на них.

Поэтому я верю в то, что существует форма музыки, присущая природе и всем вещам и процессам в ней. Музыки столь же прекрасной, как естественно возникшая красота в природе, и наши глубинные эмоции это, по сути, тоже одна из форм этой естественной красоты…»

Майкл медленно оторвал глаза от страницы.

Он попытался представить себе, какой могла быть эта музыка, и невольно в поисках ее заглянул в темные тайники своей памяти. В каждом из них ему казалось, что он вот-вот ее услышит, что она только что звучала здесь, всего секунду назад, но теперь осталось лишь затихающее эхо, которое он тоже не успел поймать. Майкл устало отложил журнал.

И вдруг вспомнил. Имя Китса что-то всколыхнуло в памяти. «Слизких тварей миллион» из его ночного кошмара!

Холодное спокойствие овладело Майклом, когда он почувствовал, как он близок к тому, что может оказаться разгадкой.

Кольридж! Вот, кто ему нужен.

 
Слипались в комья слизняки
На слизистой воде.
 

«Сказание о Старом Мореходе»!

Ошеломленный, Майкл вскочил и, подойдя к книжным полкам, снял томик стихов Кольриджа. Вернувшись к столу, он сел и стал листать страницы, пока не нашел начало поэмы.

 
Вот Старый Мореход. Из тьмы
Вонзил он в гостя взгляд.
 

Почему так знакомы ему эти строки?

Чем дальше он читал, тем сильнее становилось его волнение, чужие ужасные воспоминания терзали его. Вернулись щемящая тоска, чувство отчужденности и полного одиночества. И хотя он знал, что это чужие чувства, но вдруг понял, как они близки и созвучны его собственным. Поэтому он не противился и впустил чужую боль в себя.

 
А черви, слизни – все живут,
И я обязан жить!
 

20

Штора, закрывавшая окно, с грохотом поднялась. Ричард, испуганно открыл глаза и растерянно заморгал.

– Ты провел там чудесный вечер, – приветствовал его Дирк Джентли, – хотя самые интересные детали так и ускользнули от твоего внимания.

Он вернулся к своему креслу, сел, откинувшись на его спинку, и снова соединил кончики пальцев рук.

– Пожалуйста, не задавай извечный идиотский вопрос: «Где я?» Не разочаровывай меня. Мне будет достаточно одного твоего взгляда.

Ричард медленно и удивленно оглянулся. Ему казалось, что он вернулся из далекого путешествия на другую планету, где царили мир и спокойствие, было светло и играла музыка. Он чувствовал себя таким расслабленным, что даже лень было дышать.

В комнате стояла тишина, лишь деревянная круглая ручка от шнура шторы, раскачиваясь, легонько ударялась о стекло. Метроном молчал. Ричард посмотрел на свои часы. Был час пополудни.

– Ты пробыл под гипнозом чуть меньше часа, – заметил Дирк. – За это время я узнал массу интереснейших вещей, а некоторые меня чрезвычайно заинтриговали, но я не собираюсь сейчас их с тобой обсуждать. Немножко свежего воздуха тебе не помешает. Это взбодрит тебя, поэтому предлагаю прогуляться вдоль канала. Там никто не будет тебя искать. Джанис!

Молчание.

Ричарду многое было непонятно, поэтому, досадуя на себя, он хмурился. Когда память, спустя какое-то мгновение наконец вернулась к нему, все происшедшее с ним показалось настолько невероятным, что он, вздрогнув, снова тяжело упал на стул.

– Джанис! – крикнул в приемную Дирк. – Мисс Пирс! Черт бы побрал эту девчонку.

Он сердито вытащил из корзинки для бумаг телефонную трубку и положил ее снова на рычаг. Около стола стоял потрепанный кейс, и Дирк с решительным видом схватил его, затем поднял лежавшую на полу шляпу, лихо нахлобучил ее и встал.

– Пошли, – сказал он и вышел в приемную, где мисс Джанис Пирс сидела, сосредоточенно уставившись на карандаш, который держала в руках. – Пойдем поскорее отсюда, из этой проклятой дыры. Будем думать о невероятном и делать невозможное. Попробуем сразиться со злом, не выразимым словами, и кто знает, возможно, мы его все же одолеем. А теперь, Джанис…

– Заткнитесь!

Дирк пожал плечами и взял с ее стола конторскую книгу, из которой Джанис безжалостно вырвала немало страниц, когда убедилась, что она не влезает в ящик стола. Дирк полистал покалеченную книгу, пожал плечами и, печально вздохнув, снова положил ее на место. Джанис вернулась к тому, чем занималась до их вторжения, – она заканчивала писать довольно длинную записку.

Ричард молча наблюдал за всем происходящим, все еще чувствуя себя как бы отсутствующим. Наконец он сильно тряхнул головой.

– Ситуация может показаться тебе несколько неясной в данный момент, – сказал Дирк, обращаясь к нему. – Но у нас есть ниточки, за которые можно потянуть. Из всех эпизодов, о которых ты мне рассказывал, лишь два представляются физически невозможными.

– Невозможными? – наконец обрел дар речи Ричард и недоуменно нахмурился.

– Да, – подтвердил Дирк. – Полностью и абсолютно невозможными. – Он улыбнулся. – К счастью, – продолжил он, – ты со своими, скажем так, неординарными проблемами обратился именно туда, куда надо. В моем лексиконе нет слова «невозможно». Итак, – заметил он, грозно размахивая конторской книгой, которую снова взял со стола, – вырваны страницы с записями расходов между статьями «мармелад» и «селедка». Спасибо, мисс Пирс, вы снова оказали мне неоценимую услугу, за что я вам премного благодарен, и, возможно, в случае удачного исхода постараюсь выплатить вам жалованье. А пока нам надо многое обдумать. Я оставляю контору в ваших надежных руках.

Зазвонил телефон, и Джанис сняла трубку.

– Добрый день, – приветливо ответила она. – Да, это фруктово-овощной рынок Уэйнрайта. Мистер Уэнрайт не подходит к телефону в эти часы, так как в данный момент он считает себя огурцом. Спасибо за звонок.

Джанис с грохотом опустила трубку на рычаг. Подняв глаза, она успела с удовлетворением заметить, как тихо и осторожно закрыли за собой дверь ее бывший начальник и его странный клиент.

– Невозможно? – снова с удивлением повторил Ричард.

– Все это, – настаивал Дирк, – совершенно и окончательно, скажем так, необъяснимо. Нет смысла повторять слово «невозможно», когда речь идет о том, что уже произошло. Но объяснить происшедшее мы не в состоянии.

Прохладный ветерок с канала несколько освежил голову Ричарда и наконец восстановил способность соображать. Хотя смерть Гордона и осталась постоянным горьким напоминанием, он все же мог теперь более разумно и ясно оценивать этот факт. Но, к его удивлению, в настоящий момент это меньше всего интересовало Дирка. Он то и дело быстро задавал вопросы о самых банальных подробностях этой странной ночи, словно готовил его к перекрестному допросу.

Бегун рысцой и велосипедист, поравнявшись, поприветствовали друг друга просьбой уступить дорогу и ввиду взаимной неуступчивости чуть было не свалились оба в медленно текущие грязные воды канала. За их ссорой внимательно следила спокойно прогуливающаяся старая леди, за которой на поводке с трудом тащился еще более старый пес.

На противоположном берегу высились темными пугающими громадами заброшенные склады с выбитыми стеклами, сгоревшая баржа уныло качалась на воде у причала, в темной, с пятнами масла воде плавали пустые бутылки. По ближайшему мосту через канал проезжали грузовики, сотрясая до основания близстоящие дома и изрыгая в воздух густые клубы выхлопных газов. Они напугали молодую мамашу с коляской, торопливо переходящую улицу.

Дирк и Ричард шли вдоль границы района южного Хэкни, что примерно в миле от конторы Дирка, направляясь к центру Айлингтона, где, как было известно Дирку, находилась ближайшая спасательная станция.

– Но это обычный фокус, профессор проделывает их все время, черт возьми! – воскликнул Ричард. – Всего лишь ловкость рук. Кажется невероятным, но если спросить любого фокусника, он подтвердит, что это сделать проще простого, если знаешь свое дело. Я как-то видел уличного фокусника в Нью-Йорке…

– Я знаю, как это делается, – перебил его Дирк, вынув из своего носа две раскуренные сигареты и большую винную ягоду. Он подбросил ее вверх, но она никуда не упала, словно растворилась в воздухе. – Ловкость, обман, внушение. Всему этому можно научиться, если не жалеть времени. Извините, мадам, – сказал он, кланяясь старой леди, неторопливо выгуливающей пса, и, нагнувшись, вытянул из-под живота собаки гирлянду разноцветных флажков. – Мне кажется, вашей собаке будет намного легче без них. – Дирк вежливо повернулся к ней и приподнял шляпу. Они проследовали дальше.

– Такие фокусы – это пустяк, – поучал он совсем ошарашенного Ричарда. – Распилить женщину надвое тоже просто. А вот распилить и снова соединить – это уже потруднее, но тоже можно, если попрактиковаться. Фокус с вазой двухсотлетней давности, о котором ты мне рассказал, и солонкой с обеденного стола нашего колледжа – это… – тут он сделал многозначительную паузу, – …абсолютно необъяснимый вариант.

– Там, видимо, был какой-то трюк, но я мог не заметить…

– Несомненно, преимущество гипноза в том, что с помощью расспросов загипнотизированный пациент может воссоздать всю сцену происходившего в мельчайших подробностях, которые даже он сам мог в то время не заметить. Например, девочка по имени Сара. Ты помнишь, как она была одета?

– Э-э-э, нет, – неуверенно произнес Ричард. – Она была в каком-то платье, очевидно…

– Какого цвета? Из какой ткани?

– Не помню, знаю, что оно было темного цвета. Она сидела через несколько человек от меня. Я едва видел ее.

– На ней было темно-синее платье из хлопчатобумажного бархата с удлиненной талией, рукава реглан, собранные у манжет, белый широкий отложной воротник а-ля Питер Пен[11]11
  Герой английской детской сказки.


[Закрыть] и спереди на платье шесть перламутровых пуговиц, с третьей из них свисала нитка. У девочки были длинные темные волосы, скрепленные сзади пластмассовой красной заколкой в форме бабочки.

– Если ты скажешь мне, что все это ты узнал, как Шерлок Холмс, глядя на царапину на моем ботинке, тогда, видит Бог, я не поверю тебе.

– Нет-нет, что ты, – поспешил успокоить его Дирк. – Все гораздо проще. Ты сам мне это рассказал, находясь под гипнозом.

Ричард недоверчиво покачал головой:

– Не верю. Я понятия не имею, что такое воротник а-ля Питер Пен.

– А я знаю и уверяю тебя, ты описал его абсолютно точно, так же как сам фокус с вазой и солонкой, хотя этот фокус невозможен в той форме, в какой он был сделан. Поверь мне, я знаю, что говорю. Есть и другие вещи, о которых мне бы хотелось разузнать. Например, о профессоре, и кто написал записку, которую ты нашел в книге, лежавшей на столе в доме профессора, и еще сколько в действительности вопросов задал король Георг Третий, но…

– Что?

– …но, я думаю, будет лучше спросить у него самого. Однако… – Тут он сосредоточенно задумался, – …однако, – добавил он, – я слишком тщеславен в этих случаях и предпочитаю, прежде чем задать вопросы, знать на них ответы. А я ответов не знаю, абсолютно не знаю.

Он рассеянно устремил взор вдаль, мысленно подсчитывая, далеко ли до спасательной станции.

– Вторая невозможная вещь, – продолжил Дирк, помешав Ричарду ввернуть словечко, – или хотя бы совершенно необъяснимая – это твоя застрявшая кушетка.

– Дирк, – в отчаянии воскликнул Ричард, – позволь тебе напомнить, что Гордон Уэй мертв, а меня подозревают в его убийстве! Это не имеет никакой связи с тем, что ты…

– Однако я склонен предполагать, что между ними существует прямая связь.

– Это абсурд!

– Я верю в фундаментальную взаимосвязь…

– Да, да, знаю, – перебил его Ричард. – В фундаментальную взаимосвязь всего сущего. Послушай, Дирк, я не доверчивая старушка, и тебе не удастся за мой счет съездить еще раз на Багамы. Если ты намерен помочь мне, тогда перейдем к делу.

Дирка это рассердило:

– Я верю во взаимосвязь вещей, как не может не верить в это любой последователь принципов квантовой механики, если он честно признается себе в этом, и даже в их экстремальном, однако логическом проявлении. Я убежден, что взаимосвязь вещей в одних случаях может быть большей, в других – меньшей. Когда два явно невозможных события, следующие одно за другим, происходят с одним лицом, а это лица вдруг подозревается в совершении довольно необычного убийства, ответ мы должны искать в связи между этими событиями. Ты являешься такой связью, и ты сам ведешь себя крайне странным и эксцентричным образом.

– Ничего подобного, – возразил Ричард. – Да, со мной случились странные вещи, но я…

– Вчера я видел, как ты взобрался по стене и проник в квартиру твоей подружки Сьюзан Уэй.

– Это, конечно, могло показаться странным, – попытался объяснить Ричард, – даже не очень разумным. Но я поступал осмысленно и логично, ибо спешил исправить допущенную ошибку, прежде чем она причинила вред.

Дирк, словно что-то надумав, чуть ускорил шаг.

– То, что ты сделал, было вполне разумным и нормальным, если учесть все, что ты наговорил на автоответчик. Да, ты сам мне это рассказал во время нашего маленького сеанса. Каждый поступил бы так же.

Ричард поморщился, словно хотел сказать, зачем тогда весь этот шум вокруг его поступка, если он вполне нормальный.

– Я, конечно, не поверю, что каждый на такое решился бы, – возразил он. – Просто у меня более разумный и даже педантичный склад ума, чем у большинства людей, поэтому я и занимаюсь компьютерными программами. Это было логическим и формальным решением проблемы.

– И несколько неадекватным задаче, не так ли?

– Для меня было очень важным снова не разочаровать Сьюзан.

– Итак, ты считаешь причины своего поступка достаточно вескими?

– Да, – сердито и решительно ответил Ричард.

– Знаешь, что мне говорила моя тетка, жившая в Виннипеге?

– Нет, – сказал Ричард и вдруг, быстро сняв с себя все, прыгнул в канал. Дирк бросился к спасательному кругу, с которым они поравнялись, сорвал его с крюка и бросил в воду. Ричард, барахтавшийся на середине канала, был растерян и напуган.

– Хватайся за него! – крикнул ему Дирк. – Я вытащу тебя.

– Ладно, выберусь, – отплевываясь, ответил Ричард. – Я умею плавать…

– Нет, не умеешь! – крикнул Дирк. – Хватайся за круг.

Ричард, попытавшийся вплавь добраться до берега, быстро сдался и ухватился за спасательный круг. Дирк, держа в руках канат, тянул круг к берегу, и наконец Ричард смог уцепиться руками за край набережной. Дирк протянул ему руку. Ричард выбрался на берег, отдуваясь и отплевываясь, а затем, весь дрожа, опустился на камни набережной, сжавшись от холода.

– Ну и грязища же там! – наконец воскликнул он и снова сплюнул. – Отвратительно, б-р-р-р. Черт побери, ведь я неплохо плаваю. Должно быть, меня схватила судорога. К счастью, мы оказались поблизости от спасательной станции. Спасибо, Дирк, – сказал он, когда тот подал ему большое махровое полотенце.

Ричард торопился поскорее стереть с себя грязную воду канала.

– Где мои брюки? – спросил он, поднявшись и оглядевшись вокруг.

– Молодой человек? – вопросительно воскликнула старая дама с собакой, поравнявшись с ними. Она строго посмотрела на них и хотела было отчитать, но Дирк перебил ее.

– Тысяча извинений, мадам, – вмешался он, – за то, что мой друг непреднамеренно оскорбил вас своим видом. Прошу, примите эти цветы и мои комплименты. – Дирк вытащил из-за спины Ричарда букет анемон и протянул его старой леди.

Внезапно ударом палки она выбила букет из руки Дирка и поспешила прочь, таща за собой пса.

– Не очень-то вежливо с вашей стороны, мадам, – сказал ей вдогонку Ричард, пытаясь натянуть брюки под полотенцем.

– Не думаю, что она приятная особа, – заметил Дирк. – Всегда здесь прогуливается, таская за собой бедного старого пса, и говорит гадости людям. Хорошо искупался?

– Не очень, – ответил Ричард, энергично вытирая волосы. – Не подозревал, что канал такой грязный, а вода ледяная. Возьми, – вернул он Дирку полотенце, – спасибо. Ты всегда носишь его с собой?

– А ты всегда купаешься в городских водоемах на виду у всех?

– Нет, только по утрам и в плавательном бассейне на Хайбери-филдз, для бодрости. Мозги лучше работают. Только сейчас пришло в голову, что сегодня я не был в бассейне.

– И… э-э-э… поэтому ты и прыгнул в канал?

– Гм, возможно. Я подумал, что небольшая разминка поможет мне лучше соображать.

– Не совсем разумно вдруг раздеться и прыгнуть в воду.

– Да, пожалуй, – ответил Ричард. – Возможно, это было глупостью, учитывая грязь в канале, но я вполне…

– Вполне доволен той причиной, по которой ты сделал то, что сделал?

– Да.

– В таком случае это не имеет никакого отношения к моей тетке в Виннипеге?

Ричард прищурил глаза, в них была подозрительность.

– О чем ты, черт побери?

– Я сейчас тебе все объясню, – сказал Дирк.

Сев на ближайшую скамью, он открыл свой кейс, спрятал в него полотенце и вынул портативный магнитофон. Пригласив Ричарда сесть рядом, он нажал кнопку. До ушей Ричарда донесся убаюкивающий голос Дирка: «Через минуту я щелкну пальцами, ты проснешься и забудешь все, кроме указаний, которые я сейчас тебе дам. Через какое-то время мы отправимся на прогулку вдоль канала и как только я скажу: „Моя тетка, которая жила в Виннипеге“…»

Тут Дирк быстро схватил Ричарда и удержал его.

Голос продолжал: «Ты разденешься и прыгнешь в канал. Ты обнаружишь, что не умеешь плавать, но не испугаешься и не утонешь, а будешь держаться на воде, пока я не брошу тебе спасательный круг…»

Дирк выключил магнитофон и посмотрел на лицо Ричарда – во второй раз за этот день оно покрылось смертельной бледностью.

– Я хотел бы точно знать, что заставило тебя вчера вечером влезть через окно в квартиру мисс Уэй, – сказал Дирк. – И почему.

Ричард молчал и в замешательстве смотрел на магнитофон. А затем дрожащим голосом промолвил:

– На автоответчике Сьюзан было записано послание Гордона. Он звонил из своей машины. Пленка у меня дома. Дирк, все это меня пугает.