Текст книги ""Фантастика 2026-75". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Василий Груздев

Глава 6

Выпускные экзамены закончились, и через три дня нам предстоит покинуть гимнасий. А пока, чтобы мы не дурковали, оба выпускных кельтских класса, и мужской, и женский, снова повели в театр. Там дают «Рамзеса и Лаодику». Жутко тягучая пьеса, наполненная заламыванием рук и пафосными диалогами, отдающими приторной сладостью. Девчонки на ней рыдают, а парни играют в карты, пытаясь укрыться от острого глаза господина ментора. Впрочем, ему сегодня на нас плевать, и он смотрит на это вопиющее безобразие сквозь пальцы. Ведь у него тоже праздник. Еще пара дней, и он больше никогда не увидит наши постылые рожи.

Эту пьесу я смотрел уже раз пять. Вот-вот Лаодика грудью прикроет своего мужа от ножа убийц. Ее ранят, и Рамзес будет два акта рыдать в стихах у ее постели. А потом она выживет, а он в награду сделает ее сына наследником престола. Муть, в общем, но с учебником истории совпадает слово в слово.

– Парни, я пошел, – сказал я. – Смотрите на сцену.

– Ты чего это затеял? – спросил Акко, да так громко, что аллоброги, игравшие в карты в трех шагах от нас, настороженно подняли головы.

– Сейчас я красиво закончу гимнасий, – многообещающе сказал я и пошел вниз по каменным скамьям амфитеатра, не обращая внимания на возмущение сидевших. Но я же не виноват, что тут проходов не предусмотрено.

– Эй вы! – заорал я, когда залез на сцену. – Остановить представление!

Рамзес, только что безутешно рыдавший у койки раненой жены, изумленно посмотрел на меня накрашенными глазами, позабыв текст. Представление нельзя прерывать, ибо оно считается священнодействием, посвященным Серапису. Ко мне бросились служители, но я широкой рукой оросил сцену дождем из драхм, и попытка нападения захлебнулась не начавшись. И служители, и актеры уже через секунду ползали по сцене на карачках, жадно собирая монеты. И даже тяжело раненая Лаодика вдруг ожила, исцеленная чарами будущего друида. Лицедеи здесь – люди небогатые, их статус чуть выше поденщика и проститутки. Ну вот, теперь у меня есть пара минут. Сейчас они все соберут, а потом начнут драться. И тогда эффект будет совсем не тот.

Я встал на одно колено и прокричал в каменную чашу амфитеатра.

– Эпона из Герговии! Я люблю тебя больше жизни! Выходи за меня! Ты будешь жить богато. Я никогда не буду колотить тебя, даже если буду пьян. Я буду дарить тебе украшения с камнями, что везут с далеких островов. Три служанки будут расчесывать твои волосы. Мы поедем с тобой в Сиракузы! Я куплю тебе там такие платья, что все твои подруги подохнут от зависти! Мой род дал согласие на этот брак, и наши дети унаследуют положенное состояние. Так что, ты выйдешь за меня?

– Да! Да! – это прокричала Эпона из десятого ряда, а ее ответ разнесся по всему театру. Акустика тут просто бесподобная. Раздавшийся стон любящих подруг означал все что угодно, но только не радость за одноклассницу. Они еще недавно перемывали ей кости, сочувственно ахая и всплескивая руками. Как, мол, она станет женой дряхлого старика. А тут такой поворот. Ну как здесь не расстроиться…

В театре сидит пять тысяч человек, и первые ряды занимает здешняя знать. Префект с женой, богатейшие купцы, кентархи кораблей, приплывшие со всех концов Великого моря, и менялы, у которых имеются партнеры в каждом его порту. На лицах мужчин написано изумление, а на лицах женщин – неописуемая зависть. Они и не знали, что так тоже можно.

Эпона встала рядом и посмотрела на меня обожающим взглядом. Она горделиво косится в сторону подруг. Ну что, съели, курицы! Думали, я за старика пойду? А у меня вон какой муж будет! Три служанки! Платья! И мы с ним с Сиракузы поедем, пока вы в своей деревне будете луковую похлебку жрать! Жалели вы меня? Подавитесь своей жалостью, коровы безрогие!

Вот такую пулеметную очередь, состоящую из предельно несложных мыслей, я и прочел в ее взгляде. А еще в ее взгляде я прочел страх. Она жутко напугана.

– Какое приданое ты просишь за себя? – спросил я ее.

– Я хочу столько, сколько есть у тебя в карманах! – Эпона все сразу поняла. Елки-палки. Кажется, мне повезло с женой. Она довольно умна. Меня до этого волновали совсем другие ее достоинства.

– Получи! – я высыпал в ее пригоршню горсть крупного серебра и заорал. – Выкуп за невесту уплачен. По закону моего народа Эпона, дочь Сенорикса, всадника из Герговии, теперь моя жена. Но я хочу, чтобы она стала ей и по законам Талассии. Достопочтенная Гиппия! Я же вижу, ты здесь! Благослови наш брак, прошу!

Пожилая жрица Великой Матери поднялась на сцену, утирая текущие ручьем слезы. Для нее любовь – священный дар Богини, она не может нам отказать, просто не имеет права. Для нее это святотатство. Жрица соединила наши руки, обмотала их поясом своего облачения и громко прочитала гимн богине, то и дело сбиваясь. Когда она закончила, я проорал.

– Пусть все сегодня приходят к таверне у трех платанов. Каждый получит кубок вина в честь нашей свадьбы.

– Все, дело сделано, – сказал я бледной как мел Эпоне, едва перекрикивая восторженный рев амфитеатра.

– Когда, ты говоришь, уходит корабль в Сиракузы? – спросила она дрожащим голосом. – Я со дня на день жду отца и братьев. Данный Богиней муж мой, умоляю, не затягивай с этим пиром. Нам надо бежать, и как можно скорее. Я даже на первой брачной ночи не настаиваю, лишь бы побыстрей оказаться в таком месте, куда кельтов не впускают без подорожной.

* * *

Первая брачная ночь, плавно перешедшая в первое брачное утро, у нас все-таки случилась в таверне, где мы заночевали. И случилась она сразу после пира, который затянулся до полуночи. Он длился бы и дольше, но, к счастью, в заведении закончилось спиртное. Если мой отец и хотел унизить своего врага, то цель явно была достигнута. Эта дикая история теперь станет новостью номер один в западной части Великого моря, с первым же торговым обозом уйдет за Севенны и расползется по всей Кельтике. Сенорикс, который уже растрепал о том, что выдаст дочь за богатого купца из Сиракуз, станет посмешищем в собственном племени. А для знатного кельта это катастрофа всей жизни. Честь рода будет растоптана. Вот так незатейливо мой батюшка убрал с доски одну из самых мощных фигур. Правда, тесть еще может реабилитироваться. Например, если привезет нас обоих в Герговию и разорвет лошадьми на главной площади, где предварительно соберет весь синклит народа арвернов.

Порт Массилии просто кишит кораблями. На огромные гаулы тащат кипы кож, гонят коней и баранов. Сиракузы неплохо обеспечены зерном, но мяса съедает неимоверное количество. Его везут туда живьем, чтобы свежатинку продать подороже. С соседнего корабля тащат корзины с горшками из Микен и Пилоса. Крикливые ахейцы поминают такую-то мать и урода, сколотившего сходни из тонких досок. Те опасно прогибаются, и с матросов семь потов прольется, пока они спустят драгоценный товар. Мимо меня везут штуки тончайшего египетского льна, бронзовую посуду, железный инструмент и горы другого товара. Массилия – это главные ворота в Кельтику.

Все цветное и красивое везут к нам с юга. Мы, наверное, могли бы делать это и сами, да только товар из Талассии дешевле и лучше. Ну вот нет у нас прядильных машин, заменяющих десять женщин сразу, и водяных колес, которые поднимают пилы и молоты. И огромных сараев, где работают сотни людей, каждый из который выполняет одно действие, в Загорье тоже нет. Наши мастера работают так, как работали их деды, а потому довольствуются остатками спроса и злобятся на купцов, везущих импорт. Впрочем, оружие у нас свое. Длинные галльские мечи, превосходные по качеству, знают везде. Их давно уже не приходится разгибать ногой после сильного удара.

Я смотрю на палубу, которую грузчики завалили нашими вещами. Ну как нашими, это вещи моей жены. У меня их не так много. Тут стоят сундуки, сундучки, корзины и мешки. Скоро их перетащат в нашу каюту, но пока что Эпона стоит на корме и непрерывно вращает головой из стороны в сторону, лоцируя окрестности. Она ждет батюшку со свитой, и если свита окажется достаточной по размеру, то представление в Герговии с нами и лошадьми в главной роли станет реальностью.

– Я пойду попрощаюсь, – сказал я ей, и она молча кивнула.

– Великая Мать, помоги мне! – шептала она бледными губами. – Не погуби! Ты ведь даришь любовь, так дай нам жить. Я тебе жертвы богатые принесу.

Я сошел по сходням вниз и раскинул руки.

– Ну, парни, давайте прощаться! Акко! Нерт! – я обнял их по очереди. – Клеон!

– Не буду я обниматься, – хмыкнул он. – Я тоже в Сиракузы плыву. Мои вещи уже в каюте.

– А… а зачем ты плывешь в Сиракузы? – задал я глупейший вопрос.

– Я там живу, – недоуменно посмотрел он на меня.

– А, ну да, – вспомнил я.

Мы обнялись, дыхнув друг на друга могучим перегаром, и я повернулся к аллоброгам, которые тоже увязались за нами. После второго кувшина мы стали если не друзьями, то уж не смертельными врагами точно.

– Атис, Бимос, Кабурос! – посмотрел я на них. – У нас с вами всякое бывало. Но я вам точно не враг. Вы достойные мужи, и для меня было честью учиться с вами.

– Мы думали, ты дрянь-человек, Бренн, – откровенно сказал Атис, самый разговорчивый из аллоброгов. – Сколько дрались с тобой. А ты вон какой достойный муж. Весь город угостил. Нос этому уроду сломал. Уважаем!

– Ты теперь можешь спокойно через наши земли ходить, – включился Бимос. – Ты под защитой наших родов.

– Угу! – согласились остальные двое, похожие друг на друга как родные братья, чему волосы, испачканные остатками извести, весьма способствовали.

– Бренн! – завизжала Эпона. – Берегись! Они идут!

Огромный мужик с бородой, лопатой лежащей на груди, шел через толпу порта, раздвигая людей, словно атомный ледокол. Вслед за ним клином тянулось еще человек десять, многие из которых были неуловимо похожи на первого. Сыновья, племянники, зятья… Плохо дело. Они нас затопчут.

– Уходите, парни, – сказал я. – Это не ваша драка.

– Да пошел ты! – заявил Клеон, сплюнул презрительно и достал кинжал. Остальные вообще ничего говорить не стали и образовали полукруг, выставив перед собой ножи. Даже аллоброги.

– Ну, здравствуй, мальчик! – тесть опознал меня как-то сразу, и теперь благожелательно разглядывал меня, примерно так, как мясник разглядывает забитую корову, висящую на крюке.

– И тебе не хворать, почтенный Сенорикс, – ответил я. – Ты хочешь проводить свою дочь? Это очень любезно с твоей стороны.

– Она пойдет с нами, – спокойно сказал он. – И тогда я тебя не убью.

– А если не пойдет? – спросил я, ожидая оригинального ответа. Нет, не дождался. Тесть предсказуем.

– Тогда я тебя убью, – сказал он, выпятив нижнюю губу.

– Один на один? – прищурился я. – Или боишься?

– Кто боится? Я боюсь? – побагровел он. – Да я тебя на куски порежу, сопляк.

– У меня будет условие, – сказал я. – Если я беру верх, мы с тобой поговорим.

– Если ты возьмешь верх, то луна упадет на землю, – ответил он и одним прыжком покрыл расстояние, что только что было между нами.

Он довольно быстр, а его удар, попади он, раскроил бы мою несчастную голову до зубов. Но, счастью, я моложе и подвижней, а уроков фехтования у меня было куда больше, чем уроков по математике. Оно, фехтование, юному аристократу куда нужнее, чем какие-то глупые цифры. Да и скрытые умения, спящие до сих пор, мне пригодились. Я ведь ждал его нападения, потому-то спокойно отошел в сторону, подбил опорную ногу, а когда Сенорикс растянулся на земле, приставил кинжал к ямке чуть ниже затылка.

– Если я нажму посильнее, – сказал я, – ты останешься жив, но ходить уже не сможешь. Ты будешь гадить под себя и подохнешь в луже своей мочи, как последняя падаль. Поговорим?

– Поговорим, – недовольно прохрипел тесть.

– Оставьте нас, парни, – сказал я. – Это не для чужих ушей. Нам с тестем по-родственному пошептаться нужно.

И родня Эпоны, и мои друзья тупо похлопали глазами, но спорить не решились и отошли на десяток шагов. Там они и встали, сверля друг друга изучающими взглядами. Арвернов больше, но мы лучше выучены драться. Если дело дойдет до ножей, крови будет много.

– Эпона уже моя жена. Смирись, Сенорикс, – сказал я, с удобством усевшись на его спине. Кончик кинжала так и продолжал щекотать его шею.

– Смирюсь, когда сердце тебе вырежу, щенок, – спокойно ответил он.

– Ты уже ничего не сделаешь, – сказал я. – Эпона по законам Талассии моя жена. И мы провели ночь. Ты не можешь отдать ее другому.

– Зато могу посадить в мешок и затоптать быками, – усмехнулся он.

– Не заставляй меня калечить отца собственной жены, – я уколол его в шею чуть посильнее. – На моей свадьбе гуляла вся Массилия. Сам префект видел, как она взяла выкуп. Ты уже опозорен. Над тобой даже собственные крестьяне будут смеяться. А в совете народа арвернов тебе не найдется места. Но я дам тебе шанс сохранить честь рода.

– Я убью тебя и сохраню честь рода, – упрямо сказал он.

– Поверни башку вправо, – попросил я. – Только аккуратно, а то порежешься. Видишь десяток портовой стражи? Тебя и твоих придурков сыновей расстреляют из арбалетов, если их кинжалы покинут ножны.

– А почему они смотрят, как ты тычешь в меня ножом? – не сообразил он.

– Да потому что я их поил вчера, – любезно объяснил я. – А сегодня дал десятнику кошель серебра и попросил защиты. Стражники теперь – мои друзья. Я в любом случае уплыву в Сиракузы, а ты станешь посмешищем для всех кельтов, как только первый же караван перейдет горы. Когда люди узнают правду, тебе конец.

– Вот хитрый говнюк! – расстроился Сенорикс. – Ну, говори чего хотел.

– Мы сейчас встаем, – сказал я, – и ты даешь свое дозволение на этот брак. Мы с Эпоной кланяемся тебе в пояс, а я торжественно обещаю назвать старшего сына в твою честь. Так ты хоть немного сохранишь лицо. Скажешь людям, что дело молодое, кровь играет и все такое. Я не хочу враждовать с родом жены.

– Не получится, – ответил он после раздумья. – За нее уже уплачено.

– Скажи, что у Эпоны лекари нашли болезнь, – предложил я. – Что она кровью харкать начала. Дай этому старику взамен другую дочь. У тебя их целый табун. Если будет артачиться, доплати.

– Мой ответ – нет, – в голосе тестя послышалась насмешка. – Моя дочь для меня мертва, и мне плевать, кого вы там родите и как назовете. Можешь мне горло перерезать. Это все, что ты хотел сказать, мальчик?

– Не все, – я еще раз уколол его в шею, а то он наглый слишком. – Скоро начнется война. Зачем это вам? Разве ты не видишь, что нас стравливают, как бойцовых псов?

– Не вижу, – хмуро сказал он. – Эту войну уже не остановить. Мужи на сходке постановили истребить ваше паскудное племя, до последнего человека. Вы угоняете наш скот, жжете наши деревни. Твой отец извел колдовством многих из наших лучших людей. Они были здоровы, как дикие туры, но умерли один за другим. Он это, больше некому. Сам подумай, как я отдам дочь за его сына?

– Я клянусь, что это не он, – сказал я.

– Твои клятвы неважны, – ответил Сенорикс. – Важно то, что думают люди. А люди думают на твоего отца. Он сильный друид. Самый сильный из всех. И он враг нам. Значит, он виновен.

– Твою мать! Как у них все просто! – выдохнул я, вспоминая пример, с помощью которого мне доступно объяснили, что такое паралогия(1). – У Пети две ноги, и у петуха две ноги. Значит, Петя – петух! И думать лишний раз не нужно.

Я поднял руку, и сияющий лучезарной улыбкой десятник подбежал ко мне, горя усердием. Мой утренний кошель был тяжел.

– Достойнейший воин, – обратился я к нему. – Я заложник из Загорья, гость благочестивого ванакса. Эти люди напали на меня. Они хотят в нарушение законов Вечной Автократории украсть свободную замужнюю женщину, вышедшую из-под власти семьи. Не мог бы ты воспрепятствовать этому беззаконию?

– Это мой долг, почтенный гость, – усмехнулся десятник. – Я еще никогда не выполнял свою работу с такой охотой. Сделай милость, взойди на корабль. А если эти парни хотя бы пошевелятся, то получат стрелу в ляжку. Если и это не поможет, то отправятся сушиться на солнышке. Нападение на стражу при исполнении – это распятие без права на помилование. И судье будет плевать, сколько коров у этого варвара. Желаешь выдвинуть официальное обвинение?

– Нет, – я величественно взмахнул рукой. – Я прощаю его горячность. Родня все-таки.

Я поднялся по сходням на корму, где уже стоял Клеон, и помахал рукой друзьям, радостно скалящим зубы, и сыновьям Сенорикса, скалящим их по совершенно иной причине. Они даже провели ребром ладони по горлу, показывая всю степень своей приязни. Ну, что же, теперь земли арвернов для меня закрыты. Неприятно, но такова жизнь.

– Отдать концы! – заорал кентарх, командовавший галерой.

Весла вспенили бирюзовую воду бухты, и корабль медленно-медленно двинулся в путь, понемногу набирая ход. Вся моя прошлая жизнь таяла вместе с городом, в котором я провел восемь лет. Она исчезала, как морская рябь, поднятая веслами гребцов. Исчезала без следа.

1 Паралогизм (др.-греч. – ложное умозаключение) – случайная, неосознанная или непреднамеренная логическая ошибка в мышлении, возникающая при нарушении законов или правил логики и приводящая к ошибочному выводу.

Глава 7

Наша галера ползла до Сиракуз почти две недели. Мне уже опротивело и море, и корабль, и теснота каюты, где мы с Эпоной устроились с комфортом, достойным двух селедок в банке. Хотя… это как раз была приятная часть поездки, немного искупающую постоянную качку, гальюн на корме и немыслимую тесноту. Массилия, Генуя, Пиза, Популония, Неаполь и несколько городков помельче подарили мне массу новых впечатлений. Римлян здесь нет, а потому и этрусков(1) никто не трогает. Они живут спокойно, защищенные со стороны моря поясом болот и непроходимых зарослей. Маремма – настоящие джунгли в центре обитаемого мира. Этот лес куда больше, чем был в мое время.

– А почему вы с суши Этрурию не завоевали? – спросил я Клеона, когда наш корабль прополз вдоль бесконечного итальянского берега. Теперь мы плыли у самой Сицилии.

– Да нет особенной нужды, – признался Клеон. – Государи наши не любят лезть в горы. А Этрурию еще несколько столетий нужно чистить от валунов. Они то и дело вылезают на тамошних полях. Небогатая земля. Юг куда богаче. Хотя… когда дочистят…

И тут он ухмыльнулся, да так, что у меня дрожь по телу пошла. Вот и, вылезла истинная талассийская сущность. Прав был отец. Счеты вместо сердца и бухгалтерские книги вместо чести. Таков третий извод Автократории, да сияет свет Маат вечно. Гильдии купцов и ремесленников набрали в ней огромный вес. По их понятиям, коли война невыгодна, то и вести ее не нужно. Нам, кельтам, такой подход непонятен. Мы как Портос, деремся, потому что деремся.

– Моя страна уже дважды надорвалась, – Клеон как будто прочитал мои мысли. – Первые цари создали лучшую армию на свете. Они нахватали столько земель, что казна разорилась все их защищать. Потому-то и не стали забирать север Ахайи, Этрурию, Умбрию и остальные неудобья. Пусть беотийцы, афиняне и прочие играются в свою демократию. Они раздроблены на полисы и не представляют для нас ни малейшей опасности. То, что мы собирали бы налогами, собираем пошлинами. Сторожить и мирить их всех куда дороже, чем торговать с ними.

– Вот поэтому вы не идете на север, – догадался я. – Там слишком маленькие урожаи.

– Конечно, – кивнул Клеон. – Мы идем вслед за виноградом. Если ему хорошо на каких-то землях, то хорошо и нам(2). Мы живем на островах, защищенные морем. Или в благодатной Ливии, где с юга подступает пустыня. Или там, где нас берегут горы и пояс из дружественных народов. Как в той же Италии. Набеги бойев и инсубров отбивают за нас этруски. А набеги фракийцев гасят Македония и Эпир. Так мы экономим на войске. Нам не требуются десятки легионов, для того чтобы держать границы.

– А мы вот леса вовсю сводим, – поддержал я разговор. – Нужны новые пашни. Клейты плодятся как мыши в амбаре. Всех не прокормишь.

– У нас тоже так, – кивнул Клеон. – По закону надел отставного воина наследует старший сын, а остальные идут служить. Но сейчас людей так много, что места в войске уже покупают за золото. У ванакса нет столько легионов, сколько есть крепких парней, которые ищут свою землю.

– Ох! – только и смог вымолвить я, увидев истинное чудо. – Это она? Она, да?

– Это она! – с гордостью ответил Клеон. – Великая пирамида, усыпальница царей и храм Священной крови. Она на двадцать локтей выше, чем пирамида Хуфу в Египте. Сначала ее хотели построить на острове Ортигия, но потом царь Эней, да славится он среди богов, передумал и велел сложить ее на Сикании, прямо у каменоломен. Воистину, это было мудрым решением.

– Сколько же ее строили? – дрогнувшим голосом спросил я, глядя на чудовищно огромный, идеально белый треугольник, неумолимо надвигающийся на меня.

– Около сорока лет, – ответил Клеон. – Работали без спешки. При царе Энее сделали подземный уровень, Лабиринт и выложили несколько первых рядов. А потом цари Ил и Александр достроили пирамиду. А уже после них блоки оштукатурили, облицевали мраморными плитами и возвели у ее подножья храм Священной крови.

– А кто это? – спросил я, разглядывая бронзовую фигуру у входа в порт. – Человек с бычьей головой! Это Минотавр?

– Да, – кивнул Клеон. – В образе человека-быка первозданный Океан сочетался с Великой Матерью, породившей бога Сераписа. Молодой бог сошел на землю в человеческом облике, в облике царя Энея, спасшего мир от гибели. Он подарил людям Маат – истину, порядок и справедливость. Он подарил нам священные заповеди, деньги, математику, шахматы и боевые корабли. Царь Эней, да славится он среди богов, создал первый легион.

– Да, мы, кажется, все это проходили. Серьезный парень, – с уважением протянул я, но понят не был. Клеон смотрел на меня с возмущением.

– Он бог! – сказал друг, пылавший негодованием. – Да как у тебя язык повернулся сказать такое. Вот сходим к пирамиде, сам увидишь!

– А можно? – жадно спросил я.

– Это же храм, – удивленно посмотрел на меня Клеон. – Каждый может поклониться прародителям священного ванакса и ванассы.

– Царица – родственница царя? – спросил я, никогда раньше не задумываясь о таких материях. – И не боятся они детей больных родить?

– Она же его сестра! – еще больше удивился Клеон. – И они не муж и жена. Этот варварский обычай давно запрещен.

– Да? – задумался я. – Так жена царя – не царица?

– Жены царя, – поправил меня Клеон. – Жены царя – это просто жены царя. Их задача – родить красивых и умных детей. У них нет никакой власти. Как можно дать власть тому, в ком нет крови предыдущего ванакса? Это просто смешно! А ванасса – верховная жрица Великой Матери. Так еще с Клеопатры I повелось, дочери Энея Сераписа. Ты на истории спал, что ли? Или ты речью про величие Автократории свое невежество скрыл?

– Ага, – покаянно кивнул я. – Скрыл. Учебник уж очень толстый. Тут помню, тут не помню. Столько имен, и почти все незнакомые.

– Ну, ничего, скоро ты все узнаешь, – удовлетворенно кивнул Клеон. – В столице мира из тебя сделают человека. Пойдем вещи собирать. Скоро причаливаем.

Протяжный звон колокола разнесся по глади бухты, и мы одновременно склонили головы и сложили руки на груди. Мы ведь уже не в дороге. Молиться надо трижды в день.

– Бог-создатель, – раздался общий гул. – Я чту Маат, священный Порядок, основу жизни. Я чту Великий Дом, ибо сами боги даровали ему власть над миром. Я чту тех, кто выше меня, ибо так предписано Вечными. Я чту предков и свято блюду их наследие. Моя добродетель – смирение. Я стремлюсь к безупречности во всем, что делаю. Служение ванаксу – мой священный долг. Я не жду за него награды, но она ждет меня на небесах. Сам Великий Судья взглянет на меня божественным глазом и увидит, что я чист и прожил достойную жизнь. Покой Элизия станет мне наградой.

Молитва закончена. Я любовался на трехэтажный царский дворец, занимающий островок Ортигия целиком. На его сады, немыслимым образом взобравшиеся на крыши зданий. На резной мрамор колонн и статуй, на купола храмов и стены, начинающиеся у самой кромки воды. Неприступная крепость и немыслимая роскошь в одном флаконе ощетинилась во все стороны жерлами пушек.

Я перевел взгляд вправо, на порт, забитый кораблями сверх всякой меры, и на гигантскую, слепяще-белую пирамиду, окруженную дворцами знати и садами. Я держал за руку Эпону, но думал сейчас не о ней. Я вспоминал родную Эдуйю. Ее плодородные равнины, ее реки, переполненные рыбой, и ее обширные виноградники. Мы не пьем пиво и медовуху, как раньше. Мы же не белги какие-нибудь. У нас тоже с недавних пор стала вызревать эта ягода. Ведь старики говорят, сейчас стало куда теплей, чем было еще полсотни лет назад.

* * *

Северная гавань тиха и относительно невелика. Она всего лишь раза в три больше, чем в Массилии. Мы высадились в этом порту, потому что именно туда приходят пассажирские корабли. Большой, южный порт принимает только грузы. Это бесконечные улицы складов, караваны телег, курсирующие от пирсов к тем самым складам, и рев скота, привезенного сюда на убой. Порт расположен прямо за носом небольшого мыска, и его хорошо видно. Южный порт бесконечен. Я даже представить себе не мог раньше такой толчеи и шума.

Здесь, на севере Сиракуз, живет знать и богатые купцы, разделенные непроходимой пропастью своих кварталов. Не дома, скорее городские усадьбы, окруженные садами и высокими заборами, жмутся к Великой пирамиде, погруженные в вечную тишину. На улицах района Каллиройя редко бывают посторонние. Их туда просто не пустит стража.

– А почему Каллиройя? – спросил я Клеона, которого уже ждал слуга и телега.

– Вода, – пояснил он. – Каллиройя означает «прекрасный поток». Тут и впрямь чудесная вода. Нам подают ее по акведуку с гор. Мастера заковали в трубу целый горный ручей. Лучше вода только на царском острове. Там бьет священный источник Ортигия, он сладкий как мед.

– А остальные что пьют? – ради интереса спросил я.

– А остальные пьют реку, – усмехнулся Клеон. – Тут их аж две, черни хватает. А когда не хватает, в общественные фонтаны перенаправляют часть воды из акведука. Там есть специальная труба.

– Так! – я оглянулся по сторонам. – Надо найти телегу и снять комнату.

– Даже не думай, – махнул рукой Клеон. – Ты остановишься у меня. Ты все равно ничего не найдешь. Ни один приличный дом не пустит на порог белоголового кельта с кинжалом на поясе.

– Не-не-не! – поднял я руки перед собой. – Я не хочу стеснять твою семью. Вам, наверное, и самим тесно.

Он захохотал. Я знаю этого парня давно. Он хороший товарищ, но не слишком приветлив, слегка заносчив и уж точно не широк душой, как Нертомарос. Эвпатриды редко выпускают эмоции наружу. Это принижает их достоинство. А вот сейчас я впервые вижу его хохочущим от души. Он не смеется, он ржет, как аллоброг, который увидел пьяную проститутку, упавшую лицом в грязь. Его поведение до того неприлично, что на него смотрят, укоризненно покачивая головой. Но Клеону плевать. Его смех перешел сначала в повизгивание, потом во всхлипы, а потом он как-то смог взять себя в руки. Он снова стал чопорным эвпатридом, едва шевелящим губами при разговоре.

– Уверяю тебя, друг мой, – торжественно сказал он. – У меня найдется для тебя с женой небольшая каморка. Это все лучше, чем заночевать в каком-нибудь постоялом дворе на окраине города. Во-первых, это небезопасно. Я осознаю стоимость того, что носит на пальцах и в ушах твоя жена. И поверь, люди это осознают тоже. Во-вторых, ты знатный человек в своем племени, и для тебя унизительно ночевать вместе с погонщиками ослов и матросами. С тобой после этого приличные люди даже разговаривать не станут. И самое главное: столь прискорбный факт стал бы позором для моей семьи. Для эвпатрида немыслимо не предложить кров и стол товарищу. Даже просто знакомому из хорошего рода. Серапис Ксений предписывает нам проявлять гостеприимство(3).

– Да я просто не хотел стеснять тебя, – развел я руками. – Думал, твоя семья небогата, раз послала тебя учиться вместе с кельтами.

В этот раз хохотал даже слуга, который осторожно опустил корзину на землю и уткнулся в нее лицом, словно сраженный внезапной болью в пояснице. Его плечи тряслись, как будто он плакал навзрыд. А Клеон просто стоял и негромко всхлипывал, утирая слезы. Смеяться он уже не мог.

– Ты бесподобен, Бренн, – рыдал он. – Я матушке расскажу. Она со смеху умрет! Поехали, Горм!

– Эпона, – повернулся я к жене. – Садись на телегу. Клеон приютит нас сегодня.

– Какая телега, варвар ты неотесанный! – Клеон издал мучительный стон. – Я скорее горло себе перережу, чем поеду на телеге. Нас ждет карета. Вон же она!

– О как! – я многозначительно поджал губы и заткнулся. Мне еще многое предстоит узнать об этой жизни.

Небольшая открытая коляска была рассчитана на двух знатных дам, которым нужно разложить свои пышные юбки. Поэтому мы с Эпоной поместились легко, еще бы и место осталось. Но только она пугливо придвинулась ко мне и взяла за руку. Даже после Массилии столица мира изумляла бесконечными пространствами, шириной улиц и толпами народу.

А ведь это не классическая Греция, – почему-то подумал я. – Люди ходят в штанах, а поверх них – длинные рубахи и кафтаны разной степени красоты и поношенности. Хитоны носят лишь матросы, грузчики и рабочий люд. Те, кому нужно много трудиться на палящем солнце. Горожане, у которых водятся денежки, одеты в несколько слоев разноцветных тряпок, а в дневное время обедают и спят. Как и везде на юге, в Сиракузах есть сиеста. Тут в полдень жизнь замирает и начинается вновь, только когда солнце склонится к закату.

В северном порту нет складов, он почти сразу переходит в идеально прямую улицу, окруженную двухэтажными домами из местного песчаника. Камень добывают прямо в городе. Его здесь столько, что даже Великая пирамида не истощила его запасов.

– А ведь я видел что-то похожее, – подумалось вдруг. – На Сицилии пересадка была. Мы тут погуляли пару дней. Летели в Мали… Контракт… Такие же серые стены, где один дом переходит в другой, и подслеповатые окошки, размером в две ладони, закрытые ставенками в тщетной надежде не впустить в дом лютое южное солнце.

Люди, крикливые и чернявые, были похожи на сицилийцев из моей памяти как родные братья. Они азартно спорят и размахивают руками, словно ветряные мельницы. Только крестов у них на шеях нет. Вместо них – амулет в виде благословляющей руки.

Небогатые кварталы сменились заборами высотой в два человеческих роста. И лишь когда наша карета остановилась напротив ворот из резного дуба, я понял, что самую малость недооценил благосостояние парня, с которым несколько лет делил комнату в общаге. Совсем чуть-чуть недооценил. Так бывает, когда тридцать три раза крутил колесо и не угадал ни одной буквы. Определенно, у меня талант.