Текст книги ""Фантастика 2026-75". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Василий Груздев

Глава 9

Ученье – свет вот тьме средневековья

Слухи в ученом мире, как оказалось, распространялись очень активно и достаточно быстро. Во многом их распространению способствовала развитые монастырская и университетская почты. В обмене мыслей и новостей более всего нуждалась церковь, как потому, что её устройство покоилось на начале централизации, но и при университетах, куда учащиеся стекались из самых различных стран, также образовались корпорации профессиональных гонцов. Поэтому как только Парижский университет посетили представители Великой Руси и увезли с собой троих лучших бакалавров, одного лиценциата и двоих магистров медицинского факультета, об этом очень скоро стало известно в других университетах, как на материке, так и на Британских островах.

Иван Матвеевич Лисин, посетив по своим делам Лондон, заехал в Оксфорд. Князя встретили не то, чтобы радушно, но с подобающей почтительностью, оказав все возможные почести важному вельможе Великой Руси: в его честь был дан обед, ему выделили богатые апартаменты и попросили поведать, чего хочет от университета Великое княжество.

– Я к вам с частным визитом, – Лисин одарил канцлера добродушной улыбкой. – Но я хотел бы поговорить с одним из ваших преподавателей, Иоанном Сакробоско.

Канцлер сжал губы и нахмурился. Но уже через пару секунд взял себя в руки и проговорил елейным голосом:

Сакробоско преподает в Сорбонне, князь.

– Но я слышал, что сейчас он вернулся в Оксфорд по приглашению короля. Возможно, ненадолго… Или я ошибаюсь? – Лисин пристально посмотрел канцлеру в глаза.

– Не ошибаетесь. Я с радостью приглашу его к вам в апартаменты, – ответил канцлер. – Что-нибудь еще желаете?

– Да. Если сей ученый муж согласится отправиться ненадолго со мной в Гамбург, я хотел бы, чтобы вы не препятствовали ему в этом. Обещаю, что верну его вам через несколько дней.

– Что ж, – кивнул канцлер, – университет сможет отпустить Сакробоско нанести визит в Великую Русь.

Лисин поговорил с пятидесятилетним математиком и астрономом Сакробоско и убедил его посетить университет в Гамбурге. Сделал он это просто, но как бы со второй попытки: сначала князь попытался заманить ученого общими фразами о новых знаниях, которыми может поделиться с ним наука Великого княжества, – о строении Солнечной системы и галактики, в области математики и физики… Но надменный преподаватель Сорбонны, приглашенный в Оксфорд самим королем Англии, видимо, полагал, что он всё знает об устройстве Солнечной системы. По крайней мере, всё, что Господь Бог позволил знать людям. Тогда Лисин положил перед ним на стол «Справочник по математике для инженеров и учащихся втузов» Бронштейна и Семендяева, открытый на странице с формулой суммы членов арифметической прогрессии от n-го до m-го. И Сакробоско не устоял: он совсем недавно написал трактат «Алгоритмы», в котором среди прочего излагал принципы суммирования арифметических прогрессий. Ученый полистал справочник и сразу понял, какие бездны математики тот освещает, – самому ему была понятна лишь крошечная часть этих ослепительных истин, выраженных в формулах.

– Да, я хотел бы взглянуть на этот храм науки, где Богом позволено подниматься на такие вершины знания! – сказал Сакробоско, подняв горящие глаза от справочника.

* * *

В Гамбурге заработали две начальные школы – для дворянских детей и для одаренных детей всех других сословий. В школе для одаренных был также класс для детей постарше и уже обладающих навыками чтения, письма и счёта, он считался подготовительным к поступлению в университет. А сам университет пока представлял из себя в образовательном плане что-то среднее между старшими классами советской средней школы и техникумом – студентов, готовых получить высшее образование, еще не было в средневековой Европе. Но Князь Балтийский и его команда, возглавляемая Геннадием Остряковым, надеялись в ближайшие годы исправить ситуацию – их преподаватели совместно с методистами образовательных программ из Томского университета разрабатывали методики интенсивного обучения. Учащиеся школ должны были освоить программу средней школы за каких-нибудь пять лет. Особенно рьяно за дело взялся бывший майор-разведчик Остряков. Даже Лисин засомневался, стоит ли так напрягать детишек и подростков, на что Остряков ему привел в пример Михаила Ломоносова:

– Ломоносов в девятнадцать лет с рыбным обозом отправился в Москву учиться, зная только четыре операции арифметики и псалтирь. Он занимался днями и ночами, и в считанные месяцы освоил то, на что другим нужны были годы.

– Ну, ну… – охлаждал пыл майора Лисин. – Только вот не надо школьников заставлять по ночам учиться.

– Это я для примера, – проговорил Остряков. – Конечно, не по ночам. Но и не по четыре часа, как в обычных школах. Наши методики позволяют детишкам заниматься по десять часов в сутки без ущерба для их здоровья.

Действительно, команде Острякова удалось организовать интенсивный учебный процесс таким образом, чтобы дети не выматывались, учась при этом и более десяти часов в сутки: жили они при школе, там же и ели в столовой. Между занятиями они выполняли физические упражнения, их учили расслабляться после напряженной учебы, снимать напряжение дыхательной гимнастикой. К тому же это были дети специально отобранные – с хорошим здоровьем и высоким коэффициентом умственного развития (для тринадцатого века, конечно). Остряков со своими людьми устроил настоящую охоту на умников по всей Европе. Они соблазняли и выкупали студентов ведущих университетов и школяров при монастырских школах и свозили их в Гамбург.

Когда Лисин привёз в гамбургский филиал Томского университета астронома и математика Сакробоско, там уже обучались три десятка студентов математике, физике и химии. Они, правда, проходили еще программу средней школы, но для того времени они постигали запредельные тайны мироздания, неведомые величайшим европейским умам тринадцатого столетия. Князь надеялся, что великий ученый не просто восхитится наукой далёкого для него будущего, но и загорится новыми идеями и понесет факел знаний во тьму (преимущественно тьму) средневековых Сорбонны и Оксфорда, но его надеждам не суждено было сбыться. Сакробоско сломался – почти в буквальном смысле слова.

Первым делом ему как астроному показали настоящее устройство солнечной системы, продемонстрировали на большом мониторе компьютера и объяснили, что к чему. Сорбоннский астроном посмотрел на людей, несущих такую ересь, как на опасных сумасшедших. Он сам не так давно в «Трактате о сфере» изложил основы сферической геометрии и геоцентрической системы мира, следуя Клавдию Птолемею. Сакробоско точно знал, что все небесные тела – Луна, Солнце, планеты и звёзды движутся вокруг Земли. Ведь Птолемей не мог ошибаться, как не лгут собственные глаза, видя восход Солнца и движение его по небу. К тому же, такой порядок завёл сам Бог-творец, создавший всё сущее.

– Уж не скажете ли вы, что и Луна самостоятельно летает вокруг Солнца, а не вращается вокруг Земли?

– Нет, не скажем, – сказал ему с улыбкой Александр Семашко, доцент кафедры физики Томского университета. – Луна – это единственное небесное тело, которое действительно вращается вокруг нашей планеты.

Средневековому астроному показывали схемы и фотографии, демонстрировали расчёты, приводили аргументы и доказательства, но он так и не принял современное представление о строении Солнечной системы.

– Гелиоцентрическая система ошибочна. Пифагорейская школа в этом вопросе была разгромлена еще Аристотелем, – заявил Сакробоско.

А современная математика, с которой его знакомили после астрономии, навела в конце концов на него уныние. Он пытался понять основные принципы дифференциального и интегрального исчислений, ему казалось, что он вот-вот схватит суть, но он не мог шагнуть дальше метода Евдокса Книдского, древнегреческого математика, который в свое время пытался «наощупь» изобрести интеграл. Короче говоря, затосковал Сакробоско и ужасно удрученным вернулся в свою Сорбонну. Больше в своей жизни он не написал ни одного трактата и учеников после себя не оставил.

* * *

Но Лисин не оставил попыток наладить сотрудничество с европейскими учеными несмотря на то, что и Великий Князь Валерий Иванович Миронов скептически отозвался об этой его идее.

– Сдались тебе эти учёные, – усмехнулся Миронов. – Они по-прежнему молятся на своих Птолемея с Аристотелем и считают их непререкаемыми авторитетами. Их не переубедишь и тем более не переучишь. Молодёжь, вот кто не безнадёжен.

– Так-то оно так, Ваше Величество, – согласился Лисин, но всё же попытался настоять на своем: – Но ведь у этих средневековых ученых большой авторитет в университетах и даже в королевских дворах. А главное та же молодежь прислушивается к ним.

– Ну, не знаю, – Миронов пожал плечами. Они разговаривали по видеосвязи через Интернет. – Я тебе разрешил в этом вопросе поступать по собственным соображениям. Ты главное не упускай из внимания главную задачу – нам нужны здесь грамотные инженеры и преподаватели, а также специалисты по обслуживанию техники… Для этого нам нужно вытащить их из тьмы средневековья, открыть людям глаза, чтобы для них обучение у нас стало привлекательным. А впоследствии и работа на нас.

– Так точно. И я думаю, если мы привлечем здешних авторитетных ученых, процесс пойдет быстрее.

– Привлечете к чему? – снова со скепсисом спросил Великий князь.

– Да хотя бы к пропаганде нашего образования.

– И кто твоя следующая жертва? – Миронов улыбнулся. – Да, я знаю про эксперимент со Сакробоско.

– Следующий? Есть в Пизе мощный старик – Леонардо Пизанский, его еще знают как Фибоначчи.

– О, тот самый? Который придумал числа Фибоначчи?

– Ну, он не то, чтобы их придумал, о них знали еще в древней Индии, но он их переоткрыл. Он придумал задачу о кроликах.

– Что за задачка? – полюбопытствовал Валерий Иванович.

– В место, огороженное со всех сторон стеной, поместили пару кроликов, природа которых такова, что любая пара кроликов производит на свет другую пару каждый месяц, начиная со второго месяца своего существования. Сколько пар кроликов будет через год? Знаете, сколько? 233. Это двенадцатое число Фибоначчи.

– И что ты хочешь? Чтобы он преподавал в нашем университете свои числа? – в голосе Великого князя прозвучал сарказм.

– Да нет, что вы! – серьезно ответил Лисин. – Старику уже 75 лет. Он сам написал нам письмо, в наш университет, его доставили курьерской почтой. Фибоначчи просит пригласить его к нам. Сам, представляете? Я навел справки – ему недавно назначили почетную пенсию в Пизе, он там у них что-то вроде почетного гражданина, вокруг него собралась целая школа учеников, к его словам прислушиваются вельможи… Я думаю пригласить его к нам.

– Ну что ж, действуй. Только не вгони его в депрессию, как Сакробоско, – Великий князь усмехнулся.

Леонардо Пизанский был доставлен в Гамбург на дирижабле. Уже один только полёт на высоте пяти тысяч метров привел старика в неописуемый восторг.

– Как великолепен божий мир с высоты орлиного полёта! – восклицал он.

В университете Фибоначчи прошелся по аудиториям, разглядывая наглядные пособия – анатомические рисунки, схемы строения молекул и атомов, иллюстрации, показывающие действие физических законов… он восторгался, как ребенок в магазине самых крутых игрушек, о которых только можно мечтать. Ученый задавал вопросы, сам пытался разгадать смысл картинок с законами Ньютона. В свои 75 Леонардо Пизанский сохранил необыкновенно живой ум.

Ему рассказали, как числа Фибоначчи повлияли на науку и даже на искусство, попытались рассказать о применении этих чисел в теории кодирования, но ученый махнул рукой:

– Нельзя объять необъятное, друзья мои! Я уже стар, чтобы постичь всё, что постигли учёные мужи Великого княжества Великая Русь. Но мне даже находиться в этом храме наук очень лестно и приятно… Однако расскажите мне, если вы так много знаете и достигли в познании всего сущего таких высот, что вы узнали про Бога?

Александр Семашко и Геннадий Остряков переглянулись. Они давно уже поняли, насколько религиозное сознание глубоко укоренено в средневековых людях от крестьянина до математика и астронома, но подобные вопросы всегда ставили их в тупик. Средневековому ученому легче объяснить принципы ядерного синтеза на пальцах, чем принципы существования вселенной без Бога. И Остряков попробовал другой метод.

– О Боге, к сожалению, мы знаем не больше вашего. Даже наши богословы не далеко продвинулись в этом вопросе. Мы изучаем вселенную и всё что в ней находится, материальный мир, который, как утверждают многие религии, создал Бог. И здесь нам удалось кое в чем разобраться. Пойдемте, мы вам покажем, что мы узнали о космосе – о Земле, Луне, Солнце, планетах и звездах. Вот Александр вам расскажет и покажет. Он, правда, не астроном, а физик, но о космосе знает достаточно, чтобы провести для вас экскурсию.

Фибоначчи с огромным интересом выслушал доцента Семашко, посмотрел на мониторе его компьютера рисунки, схемы и фотографии, а когда услышал, что в Томске есть обсерватория с большим телескопом, то загорелся идеей посетить её.

– Что ж, путь прилетает, покажем звёзды великому Фибоначчи, – сказал Великий князь Лисину. – Возможно, в средневековом ученом мире у нас появится мощный популяризатор современной науки.

* * *

Не прошло и года, как в Гамбурге заработала больница – большая, готовая к медицинскому обслуживанию и помощи сотням людей. В больнице был организован и санпропускник, и травмпункт, и морг, кроме того, заработали хирургическое отделение, терапевтическое и гинекологическое. В здании рядом открылось инфекционное отделение. Лисин распорядился, чтобы начали вакцинацию населения от чумы, но дело тут продвигалось тяжело – народ боялся прививок, как огня. Лисин доложил об этом Великому князю.

– Ничего, Иван Матвеевич, время у тебя еще есть, – сказал ему Миронов. – До второй пандемии чумы еще сто лет… Ну, плюс-минус. Запустим еще несколько больниц, народ привыкнет к нашей медицине, почувствует ее реальную силу, тогда и бояться перестанет. Чем больше через наших врачей пройдет людей, тем скорее приблизится время, когда до них дойдет, что мы их спасаем.

– Да, наверное, – с сомнением проговорил Лисин. – Может быть, когда-нибудь до них дойдет. Люди здесь даже не понимают, зачем руки мыть перед едой…

– Работайте, – усмехнулся Миронов. – Никто не говорил, что легко быть богом.

– А между тем, – продолжал Лисин, – стремительно растет количество заболеваний проказой. Это можно уже назвать пандемией. По всей Европе уже тысячи лепрозориев. Нам нужны лекарства, я пришлю список.

– Присылай, Иван Матвеевич. Я тебе еще врачей дам… Но много не смогу. На всех прокаженных Европы у меня специалистов не хватит. Давай, своих выращивай.

И Лисин выращивал. В школах уже училось более пятисот учеников – два класса детей дворянства, около пятидесяти человек, и около пятисот детей, отобранных по способностям. В гамбургском филиале Томского университета число студентов уже перевалило за сотню. И это было только начало, строились новые корпуса – и больничные, и университетские. Гамбург становился центром науки и медицины. И в один из дней к Лисину прибыла делегация из Санкт-Галленского аббатства, расположенного в Швейцарии. Это был своеобразный научный и культурный центр средневековой Европы и Священной римской империи со знаменитой библиотекой и монахами-учеными. Делегация попросила разрешения принять на обучение в Томский университет в Гамбурге нескольких своих самых способных молодых монахов.

«Ну вот, началось… Ещё нам тут монахов не хватало», – подумал было Лисин. Но потом подумал еще немного и разрешил монахам попробовать.

– Не знаю, справятся ли ваши молодые люди с нашей программой обучения, – сказал он монахам, – но можно попробовать. Для начала мы отберем тех из них, у которых действительно есть хоть какие-то способности, – и он отправил юных послушников сдавать тест на IQ.

– Ну эти хоть читать и писать умеют, – сказал он своему помощнику Острякову. – Распорядись, чтобы их поселили вместе с другими учениками. И еще – никаких вот этих балахонов с капюшонами. На них смотреть жутко, переодеть их в светскую одежду.

Остряков посмотрел вслед уходящим монахам и рассмеялся:

– Да, выглядят как призраки… Ничего, мы сделаем из них людей.

Глава 10

Культурная экспансия

Князь Балтийский, вернувшись из длительной поездки по Европе, собрал совещание в университете. Выслушав отчеты деканов факультетов и директоров школ, он представил собравшимся своего нового помощника, который только что прибыл на дирижабле из Томска, как раз к началу совещания:

– Знакомьтесь, – сказал Лисин: – Николай Иванович Перверзин, мой помощник, советник по культуре, а также с сегодняшнего дня декан факультета искусств и культуры нашего университета.

Деканы физико-технического и механико-математического факультетов с недоумением переглянулись.

– Сейчас поясню, – Лисин улыбнулся одними уголками губ, что должно было означать милостивое снисхождение. – Великий князь поставил перед нами ряд важных задач: превратить Гамбург в научный и культурный центр, собрать в нем лучшие умы Европы и подготовить их к служению Великой Руси, сделать так, чтобы люди, у которых мозги вообще работают, мечтали бы работать на Великую Русь. Но как бы мы не старались, мы не сможем обеспечить постоянный приток способных учеников в наши школы и в университет, если будем по-прежнему собирать их своими силами. Нужно, чтобы люди сами стекались к нам со всей Священной Римской империи и Англии, – Лисин оглядел собравшихся. Деканы физтеха и мехмата согласно кивнули князю. – Отлично, – сказал Лисин и продолжил: – Поэтому нам так важно сделать наш университет привлекательным во всех смыслах.

Деканы снова переглянулись.

– Во всех смыслах? – вырвалось у одного из них.

– Я предоставляю слово Николаю Ивановичу, – сказал Лисин, – он введет вас в курс дела и ответит на все ваши вопросы. Пожалуйста, Николай Иванович.

И новый декан университета рассказал присутствующим, что Великий князь Руси распорядился открыть в Гамбурге факультет искусств и культуры, а также организовать в Европе ряд музыкальных концертов в качестве рекламной кампании.

– Это будут рок-концерты, эстрадная или классическая музыка? – уточнил молодой доцент Семашко.

– Нет, конечно. Никакого рока и современной эстрады. Да и далеко не вся классическая музыка подойдет для презентации в 13 веке.

Заметив удивленные взгляды преподавателей и чиновников, Перверзин понял, что нужны пояснения.

– Чтобы понять какое-либо явление в искусстве, оценить его или хотя бы получить удовольствие от его восприятия, человеку необходимо быть к этому подготовленным. И я говорю не об образовании, а об опыте восприятия чего-то подобного. Говоря о музыке… Даже от музыки великого Моцарта в этом веке, – Перверзин развёл руками, указывая на пространство и время вокруг себя, – получить наслаждение способны лишь единицы. Остальные услышат какофонию.

– Да ладно… – вырвалось у Семашко.

Перверзин снисходительно улыбнулся:

– Я мог бы отослать вас к соответствующим исследованиям в этой области, но пока поверьте мне на слово, молодой человек, – 99% удовольствия люди получают не от восприятия нового, а от узнавания.

– Но ведь и Моцарт был новатором в своё время, – не сдавался физик.

– Конечно, – кивнул Перверзин. – Но и он обгонял свое время не на века. Скажем так, его новизна составляла где-то процентов двадцать пять. Великий композитор даже не создал ни одного нового жанра, он развивал и усложнял существующие: в оперу внес симфоническую драматургию, серенаде придал более сложную форму, сюиты обогатил драматическими интонациями и так далее.

Перверзин ещё немного рассказал собравшимся о нюансах восприятия искусства, поблагодарил коллег за внимание, и Лисин закрыл совещание, попросив остаться своих помощников, с которыми он создавал университет и организовывал набор учеников, чтобы поставить перед ними новые задачи.

В Германии в то время большой популярностью пользовались миннезингеры – авторы-исполнители любовных песен, на юге Священной Римской империи – трубадуры и труверы. В остальном преобладала духовная музыка. Композиторские школы только-только начинали складываться, профессиональная музыка начинала звучать и при аристократических дворах, но тоже была возвышенной, а если сопровождалась пением, как, например, многоголосные мотеты, то со стихами духовной тематики. Французский композитор того времени Иоанн де Грокейо писал о мотете: «Этот вид музыки не следует представлять в присутствии простого народа, который не способен оценить его изысканность и получить удовольствие от слушания».

– Сейчас в Томске, – сказал Лисин, – по поручению Великого князя собирают певцов, музыкантов и композиторов для десанта в Европу. А мы займемся организацией концертов – как для аристократии, так и для народа.

– И что это нам даст, Иван Матвеевич? – с сомнением спросил Остряков. – Ну развлечем мы аристократов и толпу…

– Нельзя недооценивать культурную экспансию, – усмехнулся Лисин. – Сейчас о нашем университете знают только в учёных кругах, а после того, как мы, по твоему выражению, развлечём толпу, о нас будут говорить во всей Священной Римской империи. На всех площадях и во всех замках.

* * *

Великий князь, как и обещал, прислал в Гамбург ещё медиков и лекарства, в том числе, и для лечения проказы, эпидемия которой бушевала в Европе, – рифампицин, дапсон и клофазимин. Но при этом он распорядился извлечь максимальную выгоду из кампании по искоренению проказы – и политическую, и экономическую. Поэтому Лисин распорядился первым делом лечить аристократов, ведь проказа косила не только простолюдинов, она не различала сословий – болели графы и князья, их родственники и ближайшее окружение. И если простых людей, заболевших этим страшным недугом, изолировали в лепрозориях, то знать, как правило, оставалась в своих замках, заражая своих родичей и подданных. Правда, даже современные препараты полностью излечивали лепру только на начальной стадии заболевания, пока не поражена нервная система и внутренние органы, но в любом случае больные уже через месяц становились не заразными.

Лисин без труда нашел несколько очагов заболевания проказой среди германской и французской знати и направил туда своих представителей вместе с медиками. Цену за лечение назначали весьма высокую, но в каждом случае соответствующую состоятельности аристократа: с кем-то договаривались об оплате золотом, с кем-то об оплате землями – земли эти могли и не понадобиться Великому княжеству, но их всегда можно было продать другому князю или графу Священной Римской империи.

Обычно посланников Лисина встречали с недоверием: почти все в империи знали о могуществе Великой Руси, но проказа считалась особой болезнью – религиозное сознание людей средневековья связывало ее с божьей карой, они больше надеялись на молитвы, чем на лекарей. Поэтому в большинстве случаев приходилось лечить прокаженных до оплаты. А когда больной начинал идти на поправку – зарубцовывались язвы, проходили пятна на коже, улучшалось самочувствие, благодарные пациенты или их родственники платили по договору. Благодарность их стимулировалась ещё и заверением медиков, что если лечение прекратить, болезнь снова вернется.

Так происходило в самом начале кампании. Уже через несколько месяцев в Гамбург потянулись послы от прокаженных аристократических семей, которые сами предлагали или золото или большие доли своих владений за чудодейственное лекарство.

Прислал делегацию и король Франции Людовик IX. Делегация была тайной, так как никто не знал, что его мать принцесса Кастильская заразилась проказой. Лисин лично принял послов короля, выслушал и отправил в Париж дирижабль с медиками. Уже через два дня королю дали обещание, что принцессу Кастильскую полностью излечат от страшной болезни – у нее только недавно появились первые симптомы. Людовик IX предложил достойную короля оплату – замок на реке Луара и одну тонну золота. Он не только любил свою мать, но и во всём своем королевстве по-настоящему доверял только ей. И когда в 1248 году Людовик отправился в крестовый поход, он оставил её править Францией.

Но Князь Балтийский Лисин не остановился на лечении от проказы европейской аристократии, он поставил своей целью избавить всю Европу от этой беды, потому что болезнь не знает границ и может распространиться в том числе на Великую Русь. Поэтому медики начали выявлять очаги эпидемии и лечить уже всех подряд, а неизлечимых хотя бы делать незаразными. Однако, эта кампания обещала продлиться десятилетия, так как ресурсы Балтийского князя были ограниченными, тогда как ареал распространения болезни – огромным.

* * *

Первый концерт средневековой авторской песни, где участвовали артисты из Великой Руси, состоялся в замке местного вельможи из рода Гогенштауфенов. На светскую вечеринку были приглашены самые известные миннезингеры, гвоздём программы считался Готфрид фон Нейфен. Князю Балтийскому легко досталось приглашение на этот средневековый праздник жизни, достаточно было только намекнуть хозяину замка на его задолженность Великому княжеству за прошлый год, когда неурожай поставил его перед угрозой голодных бунтов среди крестьян. Великое княжество ссудило ему зерна, а Гогенштауфен до сих пор не рассчитался.

Благородные миннезингеры выходили по очереди в центр большой залы, садились на табуретку перед благородной публикой и пели свои заунывные стихи про служение богу и королю (а иногда и про любовь к прекрасной даме), подыгрывая себе на мандюрихине – так в Германии называли мандору, струнный музыкальный инструмент из семейства лютневых.

– Какая же тоска… – сказал Влад Семенов, артист Томской филармонии своему товарищу Юрию Овчинникову, которого завербовали в Великую Русь из Санкт-Петербурга, где он работал в небольшом театре-студии.

Обоих артистов нарядили в средневековые костюмы, чтобы они выглядели как небогатые молодые люди рыцарского сословия, какими были большинство немецких миннезингеров. Немецкого языка они не знали, но каждый разучил по одной песне на средневерхненемецком.

Настал черед Готфрида фон Нейфена поразить знатную публику своим искусством. Состоятельный рыцарь вышел в расшитых золотом одеждах с небольшой арфой в руках. Он поприветствовал хозяина замка грациозным, но лёгким поклоном, глубже и церемонней поклонился дамам, чинно сидящим поодаль. Прославленный поэт сел на табуретку, тронул струны и неожиданно бодро запел на средневерхненемецком языке:

В объятьях милой рыцарь возлежал.

А в это время в мрачной тени

Завистник свой точил кинжал,

Не зная устали и лени.

– О, рыцарь мой! – засуетилась дама в спехе. –

Рассвет над башнями уж разгорелся...

– Ага, пора мне, где мои доспехи?

И где мой меч? Куда ж он делся?..

Это была длинная баллада о любви, ревности и поединке двух рыцарей за обладание прекрасной дамой. Публика заметно оживилась – певец в меру употреблял просторечные слова и повествовал о земных чувствах, что было близко каждому.

– Да, этот ничего так поет, – заметил Влад Семенов.

– Ага, вот только играть он не умеет, – усмехнулся Овчинников.

– Ну так они не музыканты эти миннезингеры, а поэты.

Распорядитель раута пригласил артистов Великой Руси. Семенов вышел с гитарой, раскланялся, сел на табуретку и начал наигрывать перебором мелодию – сначала очень тихо, потом всё громче и громче. Слушатели замерли – такой игры они еще не слышали: простая, незатейливая мелодия, казалось, проникала в самое сердце, рождая в нем тёплый отклик. И тут музыкант запел. Это была очень известная и популярная советская песня, Семенов пел ее, подражая голосу и интонациям Геннадия Белова (песню перевели для этого выступления на средневерхненемецкий):

Месяц свои блестки

По лугам рассыпал.

Стройные березки,

Стройные березки

Что-то шепчут липам.

Травы, травы, травы не успели

От росы серебряной согнуться.

И такие нежные напевы, ах,

Почему-то прямо в сердце льются…

Когда артист закончил петь, встал и поклонился публике, его встретила гробовая тишина. Владу Семенову стало не по себе – неужели народу не понравилось? Но это было не так. Народ просто потерял дар речи. Наконец поднялся со своего места хозяин замка и поблагодарил благородного рыцаря Семенова за прекрасный подарок – чудесное пение и музыку, достойную слуха королей.

Следующим вышел гость из Прованса. Одет он был бедно, но держался с достоинством. Аккомпанируя себе на лютне, он спел старую трубадурскую песню «Пастурель, в которой сеньор соблазняет пастушку, но та защищается с большим достоинством и искусством»:

Как-то раз на той неделе

Брел я пастбищем без цели,

И глаза мои узрели

Вдруг пастушку, дочь мужлана:

На ногах чулки белели,

Шарф и вязанка на теле,

Плащ и шуба из барана.

Я приблизился. «Ужели,

Дева, – с губ слова слетели, —

Вас морозы одолели?»

«Нет, – сказала дочь мужлана, —

Бог с кормилицей хотели,

Чтобы я от злой метели

Становилась лишь румяна»…

Завершил он свое выступление под одобрительные возгласы рыцарей и дам. Надо сказать, что знатная публика не просто так сидела, внимая пению местных миннезингеров и приглашенных гостей. Публика попивала вино всё время концерта. Вновь поднялся со своего места хозяин замка и спросил, помахивая кубком в такт своим словам, не желают ли выступить благородные господа из княжества Великая Русь?

Тогда в центр залы вышел Юрий Овчинников и спел специально адаптированную при переводе песню Александра Барыкина на стихи Николая Рубцова «Букет». Но стихи Рубцова как раз и были адаптированы под средневековые реалии, нетронутой осталась лишь музыка. Аккомпанировал себе Овчинников на семиструнной гитаре:

Я буду долго гнать коня в обед,

А к вечеру его остановлю.

Нарву цветов и подарю букет

Прекрасной даме, что я так люблю.

Я ей скажу: ах, с рыцарем другим

Вчера посмела ты заговорить!

Но я его уж вызвал на турнир

Придётся мне теперь его убить...

Разогревшаяся вином публика восторженно восклицала и хлопала в ладоши. Когда страсти чуть поулеглись, распорядитель вечера пригласил господ пройти в другую залу, где уже был накрыт стол – господам пора уже было закусить выпитое за вечер.

* * *

Команда Князя Балтийского начала культурную экспансию Европы. Несколько групп музыкантов разъехались по крупным городам Священной Римской империи с концертами. Пели они на разных языках – на немецком, итальянском, французском, но много песен в их репертуаре было и на русском. После первых концертов, когда уже в империи о них узнали, они чаще на русском и пели. Постепенно к русскому языку стали привыкать в Европе – непонятно, но звучит очень хорошо, мелодично… Русские песни стали разучивать трубадуры и труверы. Некоторые торговцы и даже рыцари, возвращаясь из Гамбурга, немного говорили по-русски. Так язык Великой Руси начал входить в моду в Европе. Лисин открыл в Париже, Риме и Флоренции школы русского языка.