Текст книги ""Фантастика 2026-75". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Василий Груздев

* * *

– Вот как-то так все и вышло, государь, – развела руками Кассандра. – Антенор прислал голубя. Пишет, что вся знать пришла в смятение. Люди усматривают в происходящем кару богов. Бато ведь присягу на жертвеннике Посейдона давал. Антенор в произошедшем тоже кару высших сил усмотрел, и изо всех сил этот слух поддерживает. А ведь я его в наши замыслы не посвящала.

И тут моя свояченица улыбнулась, показав милые ямочки на щеках.

– Кстати! – вскинулась Кассандра. – Скажи мне, государь, а почему ты все побережье не хочешь завоевать? От Трои до Милаванды – только мелкие княжества. Царства Сеха и Мира тоже ведь рассыпались на куски. Ты все их заберешь за пару лет.

– Даром не нужны! – отмахнулся я. – Сначала завоевать, потом удержать, потом защищать… Нет, сестрица, этот груз мне не унести. Я беру только то, что полезно для торговли, и не больше. Трои и Милаванды мне за глаза.

– Хм, – задумалась Кассандра. – Не могу я тебя понять. Братец Гектор уж точно воевал бы без передышки, с таким-то войском…

– Кстати, а что там наша Феано делает? – внезапно вспомнил я. – Я ее только за обедом и вижу.

– Учится, наряжается, по полдня сидит в своей новой ванной и бывшую царицу по щекам колотит, – без запинки оттарабанила Кассандра. – Очень наша девочка это дело любит, по щекам служанок бить. А тут целая царица. Кстати, две ее дочери теперь у меня в храме служат. Слишком красивые оказались. Феано их продала тайком, побоялась, что ты их себе оставишь.

– Вот ведь дура, – недовольно поморщился я. – А вроде бы умная. Давай-ка мы ее проверим. Если она глупость сделает, я лучше за фараона кого-нибудь из твоих племянниц выдам. Феано с такими замашками в Пер-Рамзесе больше вреда принесет, чем пользы.

– Провокация? – загорелась Кассандра, которая жутко любила всякие заковыристые задачки, щекочущие ее острый ум. Сдобными плюшками не корми, дай с людьми поиграть.

– Она самая, – хмыкнул я, едва подавив невольный смешок. – Слушай…

Глава 10

Феано придирчиво разглядывала себя в бронзовое зеркало, с неудовольствием отметив крошечный, едва заметный прыщик на нежной, изрядно побледневшей коже. Она давно уже не показывалась под солнцем иначе как в вуали или под зонтом, новой причудой богатеев Энгоми. Сложная прическа смиряла теперь буйную гриву смоляных волос, которые, искупанные в ароматных травах и маслах, лежали сейчас на спине, спускаясь ниже поясницы. Рабыня методично водила гребнем, стараясь не дернуть даже локона. Госпожа гневаться будет, ведь ее волосы – предмет зависти всего бабья Энгоми.

А вот для кого это все? – проскочила вдруг в голове Феано тоскливая мысль. – Для чего я живу? Наряжаюсь сама для себя. Господину моему я больше не мила, а на других мужиков мне и посмотреть нельзя. Живу как уродливая вдова на необитаемом островке. Даже приласкать меня некому. Так и увяну, ненужная никому.

– Аккуратней, старуха, – презрительно бросила она, ища, к чему бы придраться. Всех ее рабынь перевели заменили, отобрав даже Пиерис, которая была с ней еще со Спарты. Одна эта из старых осталась. Ее Феано вымолила у господина, для чего пришлось наплести ему с три короба всякой ерунды. Отказаться от услуг бывшей царицы было свыше ее сил. Она, прожившая первую половину жизни в полнейшей нищете, получала ни с чем не сравнимое наслаждение, когда осознавала, кто ей прислуживает.

– Аккуратней, я сказала! – резко вскрикнула Феано, сделав вид, что рабыня дернула ее за волосы. – Ты саму родственницу государя расчесываешь! Корова криворукая! Давно по щекам тебя не били?

– Давно, госпожа, – покорно ответила служанка. – Уже почти неделя минула. Не устаю радоваться вашей доброте.

– То-то же, – смилостивилась Феано. – Помни, кто ты, а кто я. Я настоящая госпожа, а ты грязь у моих ног.

– Это ты грязь, – услышала она спокойный голос. – Нищая рыбачка со смазливой мордой. Твоя душа чернее ног твоего отца. Ты не госпожа и никогда ей не станешь. Ты ведь просто голодная девчонка, которую прихоть богов вознесла на самый верх. Ты все время ешь и не можешь наесться. Рвешь и кусаешь все, до чего получается дотянуться, но твой голод неутолим. Знаешь почему? Потому что ты живешь так, как будто боишься заснуть здесь, а проснуться в своей хижине на охапке тростника. Если бы не наш господин, тебе смеялись бы в лицо. На тебя падает отблеск его славы, но тебе никогда не отмыться от своего прошлого, девочка. Ты не вылезаешь из медной ванной, но грязь на твоих ногах все равно видна за целый стадий.

Феано медленно встала и повернулась, не веря своим ушам. Это кто сейчас заговорил? Та старуха, которую она хлещет по щекам за малейшую провинность? Нет, это точно не она. Перед ней стоит совсем нестарая, уверенная в себе женщина с умным насмешливым взглядом. Скорее всего, ей еще и сорока нет. И она больше не боится свою госпожу. Да, ее лицо изрезаны морщинами, а волосы седы, но назвать ее старухой уже язык не поворачивается. Несомненно, она была очень красива еще совсем недавно, пока горе и потеря близких не подкосили ее, в один день отняв многие годы жизни. Было в этой женщине нечто неуловимое, что делало ее для Феано совершенно недосягаемой. И тогда девушка поняла, что ей никогда не стать такой, как бывшая царица, брошенная судьбой на самое дно. И эта мысль так ошеломила Феано, что она даже бить свою рабыню не стала. У нее просто не поднялась рука.

– Никогда тебе не стать настоящей госпожой, – с наслаждением повторила служанка и с победоносным видом сложила руки на груди.

– Но почему? – из глаз Феано, неожиданно для нее самой, брызнули злые слезы обиды, и она зарыдала, не стесняясь той, кого унижала столько времени. – Да что со мной не так? Чем я хуже тебя?

– Что с тобой не так? – прищурила глаз рабыня. – Для начала, девочка, настоящей госпоже не нужно постоянно кричать, что она госпожа. Все и так прекрасно это знают. А если она орет об этом на всех углах, значит, сама не уверена до конца. Не уверена настолько, что приходится напоминать об этом самой себе.

– Еще скажи! – жадно посмотрела на нее Феано.

– Еще? – снова усмехнулась рабыня, которая точно знала, что эта самовлюбленная дрянь скоро прикажет забить ее палками или заморить голодом. – Это мать тебя в детстве по щекам хлестала? Ты ей возвращаешь эти оплеухи?

– Тетка, с которой я после смерти матери жила, – всхлипнула Феано, в душе которой как будто что-то сломалось. – Завидовала мне, гадина, продать хотела за меру ячменя. Почти уж продала…

– Но ты же родня господину, – изумленно посмотрела на нее рабыня.

– Дальняя очень, – махнула рукой Феано, которой придуманная жизнь давно уже заменила правду. – Мы совсем бедно жили.

– Оно и видно, – поджала губы рабыня. – Ну что, на поля меня теперь отправишь? Или сразу палками прикажешь забить, чтобы я больше не мучилась?

– Нет, – решительно сказала Феано, минутная слабость которой прошла совершенно. – Ты останешься со мной, и больше я тебя даже пальцем не трону, Асия.

– Это еще почему? – растерялась рабыня, которую в этом доме еще ни разу не назвали по имени.

– Я предлагаю тебе сделку, – Феано чеканила каждое слово. – Нерушимую, как у царских купцов. Я уеду отсюда, а ты получишь мой дом, моих рабынь и мою жизнь. Только свою ванну я тебе не отдам. Я ее с собой заберу. Клянусь Великой Матерью, что все, что я сказала, истинная правда.

– Цена велика. Чего же ты хочешь получить, давая столько? – недоуменно посмотрела на нее рабыня.

– Ты сделаешь так, чтобы больше никто и никогда не смог разглядеть моих грязных ног, – невесело усмехнулась Феано. – Ты считаешь, что я полная дура? Думаешь, я сама не понимаю этого? Научи меня вести себя, как госпожа, и ты увидишь, что я умею быть благодарной. Ты ведь даже не представляешь, что меня ждет в скором времени.

– Почему это я не представляю? – усмехнулась рабыня. – Тебя замуж за какого-то царя хотят отдать. Для чего бы тебе еще языки учить и грамоту? Кстати, я сама говорю и пишу на аккадском, на языках хеттов и ханаанев. Знаю про их обычаи и про то, как они ведут дела. Могу кое-что подсказать. Тут у владык много жен и наложниц. Если не хочешь стать одной из многих, нужно стать не такой, как все.

– Какой нужно быть? – жадно спросила Феано, которая и сама смутно догадывалась об этом.

– Нужно быть не только женой, но и верным союзником своему мужу, – пояснила царица. – Чтобы был хотя бы один важный вопрос, в котором он мог бы опереться на тебя. И тогда, поверь, тебе будет плевать, сколько лет его новой наложнице. Ты все равно останешься самой любимой и желанной из всех. Но эта задача не для кичливой деревенщины, девочка. Твоя судьба – сиять год-другой, родить никому не нужное дитя, быстро отцвести, а потом доживать свой век всеми забытой, в кругу таких же злобных, завистливых гусынь.

– Я ни за что не буду жить так, – отчеканила Феано. – Лучше в петле удавлюсь. Ты услышала мое предложение, Асия. Договор?

И она протянула своей рабыне ладонь. Феано, лицо которой сейчас напоминало прекрасную каменную маску, страшно жалела, что показала слабость. Но сделанного уже не вернуть. Бывшая царица внимательно посмотрела на свою хозяйку, словно не узнавая, а потом решительно пожала руку в ответ. Она, прожившая непростую жизнь, пребывала в полнейшем недоумении. Та, кого она ненавидела всей душой, сегодня смогла изрядно ее удивить. Что же, ей будет что доложить госпоже…

* * *

– Кис-кис-кис… – я приманивал котейку, а он не шел ни в какую.

Пегий разбойник смотрел на меня подозрительно и недоверчиво дыбил шерсть. Тут, на Кипре, коты живут рядом с людьми с незапамятных времен[161]161
  Считается, что первыми приручили кошек именно обитатели Кипра. По крайней мере, найдено совместное захоронение человека и кота возрастом более 7500 лет. Кошки Кипра не сразу стали домашними питомцами, как в Египте. Скорее всего, они жили во взаимовыгодном симбиозе с человеком, оставаясь полуручными. Это объясняет то, что проникновение кошек в Грецию шло не через Крит, а через Египет, и при том с большими трудностями. Египтяне запрещали вывоз священных животных.


[Закрыть], но они все равно какие-то диковатые. Мышей ловят, но здешним детям и в голову не приходит потаскать их за хвост, ибо чревато. Это скорее отношения партнеров, чем хозяина и домашнего питомца. Люди поставляют кошкам мышей, а кошки их едят. И чем лучше они ловят мышей, тем лучше живут люди. Так что еще большой вопрос, кто кого приручил. Потому коты ходят здесь важные, а залезть на руки и душевно помурлыкать им и в голову не приходит. Обидно!

– Найдите маленьких котят и принесите во дворец, – приказал я. – Поить молоком, потом постепенно давать свежую рыбу. Пусть приучаются к людям.

Главный писец Акамант проглотил слюну и, не моргая, сделал пометку в пергаменте. Он давно уже отучился удивляться. Особенно сейчас, когда в засушливой долине Месаория впервые появилась вода. Да, в тирании и божественном статусе есть немало плюсов. Например, можно из тысячи квадратных километров плодородной земли забрать себе в теменос всю тысячу, и никто и слова не посмеет сказать. Можно пригнать несколько сотен человек и заставить их копать канавы, в которые потом уложили большие глиняные трубы. Через каждые двести шагов каменщики сделали небольшую цистерну-накопитель, она же колодец, плотно закрытый крышкой. В нашей ситуации позволить реке просто впадать в море – безумное расточительство. На Кипре – каждая капля воды на вес золота[162]162
  Кольца найденных в раскопках кипрских дубов показывают 20 лет сверхзасухи (1185–1165 гг. до н. э.). В Турции и Сирии найдены слои песка вместо ила – небольшие реки пересыхали полностью, а не сезонно. И это привело к катастрофе.


[Закрыть].

Здесь будут разбиты мои сады. Инжир, миндаль, олива, виноград и гранат – это святое. На Кипре все это великолепие само растет, не требуя полива. Я же хочу фисташку высадить и финиковые пальмы, благо климат почти что позволяет. Здесь, около Энгоми – еще не факт, а вот на крайнем юге, у Китиона финиковая пальма приживется точно. Это дерево не любит холод, зато любит воду, потребляя ее по два ведра в день. Посмотрим. Получится, значит получится. Нет, так нет. Долго ли срубить. Я же не крестьянин, который трясется над каждым клочком земли. Я могу позволить себе небольшие эксперименты.

На Кипре растут дикие груши. Они мелкие и очень терпкие. Есть здешние груши можно, но удовольствия от этого никакого, потому как сырые они почти несъедобны. Рот вяжет невыносимо. Их приходится варить или запекать, чтобы они стали хотя бы чуточку слаще. Груши из Ханаана куда вкуснее, и мне уже привезли полсотни саженцев в глиняных горшках. Тоже не блеск, но их хотя бы можно откусить. В садах микенских царей издревле выращивают айву. Ее мне привезли тоже, как и кизил, и дикую вишню из Тархунтассы. Слив, персиков и апельсинов в этом времени нет и в помине. Многих видов ягод и фруктов еще просто не существует, ведь они – игра случая, природные гибриды, возникшие из-за переопыления. В Китае точно есть мандарины и яблоки, да только где тот Китай…

Из Египта к нам приехал арбуз. Он маленький, совершенно несладкий, а его семечки египтяне едят так же, как в мое время ели тыквенные. Сладких сортов тут нет, но ведь нужно же с чего-то начинать. Семена дыни привез Кулли из Вавилона. Дыни там выращивают издревле, но они мелкие, продолговатые и водянистые. По виду и вкусу напоминают большой огурец. Их даже едят с солью. И арбуз, и дыню используют скорее как источник воды, ибо вкус у них, мягко говоря, невыдающийся. Здешняя морковь больше похожа на репу, а капуста не имеет привычного кочана, одни листья. В общем, работой мои будущие мичуринцы на ближайшие столетия обеспечены.

– И грецкого ореха тут тоже нет, – привычно бурчал я. – Вот ведь подлость какая! Живу в Греции, а грецкого ореха нет. Непорядок! Я бы такой сациви сделал! Просто пальчики оближешь. Кстати, о сациви!

Я повернул в сторону загона, где под надежной охраной поселилось два десятка цесарок. Их привез из Египта Рапану. Ему, поставившему на откат самого визиря, теперь было можно многое. Надо сказать, цесарки и в Египте – штука довольно редкая. Это ведь баловство для богачей, которые могут позволить себе изводить зерно на свои прихоти. Люди попроще предпочитают гусей и уток, которые кормятся сами на нильском мелководье. Кур на обозримом пространстве пока что не наблюдается, а то, что я считал курами, оказалось именно цесарками, существами невозможно шумными и суетливыми. Они несутся гораздо хуже кур, но за неимением лучшего придется довольствоваться именно ими.

– Когда дадут потомство, выпускайте их на огороды, – приказал я. – Там, где растет лук, чеснок и пряные травы.

– Зачем, царственный? – не выдержал моих причуд Акамант.

– Они слизней жрут, – любезно пояснил я. – Полезная птица.

– Понял, – ошалело кивнул главный писец и снова что-то черкнул на листе папируса. Вот ведь бедолага. Он еще не знает, что когда деревья подрастут, я познакомлю его с такой штукой, как прививка. Вот он удивится-то…

Неспешный шаг моего Борея нагонял дрему, но растущие стены Энгоми показались уже совсем скоро. В этом месте, со стороны старой крепости, их начали возводить в первую очередь. Мой дворец займет южную часть города, опоясанный вторым рядом укреплений. Первые ряды выкладывают из огромных каменных блоков. Оказывается, есть еще мастера на Пелопоннесе, которые знают, как это делать. Предки не дураки были, и не из-за пустой прихоти строили укрепления из чудовищно огромных камней. Те же ассирийцы на раз пробьют кирпичную стену таранами, а потом разберут ручными кирками. Их злая сила зреет в горах и вот-вот прорвется наружу. Нужно уже сейчас готовиться к тому, что искусство осады скоро уйдет на совершенно недосягаемую высоту. Столица ведь не на одно столетие строится.

На три человеческих роста выложим стены камнем, а там уже пустим кирпич, подняв их еще на столько же ввысь. Лестницы на такой высоте совершенно бесполезны, а осадные башни нужного размера еще нужно построить. А если их и построят, они станут отличной мишенью для тяжелых баллист, которые я установлю. Мы уже пробуем делать такие, но пока что мои мастера лишь в начале пути, они идут путем проб и ошибок. Подбирают сорта дерева, размеры и пропорции. Прототипы пока живут недолго, но я не унываю. Камнеметы есть уже вполне приличные. Треть таланта могут забросить на две сотни шагов. Совершенно безальтернативная штука по этому времени.

Огромные стада коров скоро разведут на моих землях, а на заготовку жил я брошу лучших людей. Каждого вола на Кипре будут знать по имени, а когда он умрет, сухожилия с его задних ног и шеи бережно вырежут, промоют в проточной воде и замочат в уксусе. Их высушат в темном месте и будет бережно хранить, не давая пересохнуть. Тонкое дело все эти баллисты и катапульты, и совершенно неподъемное для мелких царьков.

Суета на стенах усилилась, когда мой кортеж попал в поле зрения мастеров. Работа остановилась, а люди склонились, показывая загорелые дочерна спины. Гигантские блоки вырубали в горах и тащили волоком, подкладывая бревна-катки, смазанные жиром. А на высоту их уже поднимали по земляной насыпи. Один такой камень стоит прямо передо мной. Обычный куб со стороной в полтора метра. Его вес десять тонн, и он густо опутан канатами, которые люди бросили, чтобы поклониться. Я и не знал, что если хорошо подготовить поверхность насыпи, выложив ее глиной, а потом смочив водой, то для подъема такого блока нужно всего человек сорок. Не так-то и много, если подумать, только долго очень. Каменоломни расположены километрах в пятнадцати от города, а весь путь вместе с заготовкой блока занимает больше двух месяцев. Бригада из полусотни человек проходит два-три стадия в день, не больше. А если дело происходит в горах, то им и одного стадия не пройти. Уж больно путь непрост. Сплавить по воде эти блоки нельзя. Педиеос, наша основная водная артерия, большую часть года неприлично мелка. Таких блоков нужны многие тысячи, и я кормлю целую прорву людей. Они, словно муравьи, тащат на побережье эти огромные камни, которые защитят мой город от хищников, рыскающих вокруг и щелкающих голодной пастью. Так-то вот!

Рабочих не хватает, и я со всего Великого моря зову работать босяков, обещая сытную кормежку и небольшую оплату серебром. Честно говоря, у меня до этого были несколько наивные представления о стоимости монументального строительства. Она оказалась настолько чудовищной, что в эту черную дыру улетали все доходы от торговли с Египтом и Вавилоном, вся добыча Сифноса, все привозное зерно и огромное количество тунца, которого брали все больше и больше. А ведь я и в Угарите начал стены строить. Причем там они даже нужнее, чем здесь. М-да… Я так скоро в трубу вылечу.

Я объехал строящуюся стену по огромной дуге. Дел еще много. Здесь, около порта, даже первые камни еще не уложены, зато строится мол, отсекающий гавань от морских волн. На это денег у меня уже не хватает. Купеческая гильдия строит порт сама в обмен на то, что пошлины будут снижены вдвое сроком на десять лет. Они сами пригнали людей на работы, и прямо передо мной сотни осликов и полуголых мужиков тащат в корзинах камни и щебень. Груз вываливают в воду, а потом засыпают песком и грунтом, превращая в длинный язык, выдающийся далеко в море. Полоса земли растет на несколько метров в сутки, обещая до конца года обнять новую гавань Энгоми двумя широкими крыльями. Через несколько лет она зарастет травой и кустарником, который крепко-накрепко вцепится корнями в камни и не даст морю и ветру разрушить то, что сделали люди.

А вот и мои биремы. Кноссо скалит белоснежные зубы, которые выделяются слепящим пятном на его дочерна загорелом лице. Он одет немыслимо ярко и увешан золотом, словно жена финикийского тамкара. Серьги, ожерелье и браслеты звенят на каждом шагу. Он же легенда, в такую его мать. Ему даже портовые шлюхи дают бесплатно, мечтая приобщиться к его удаче. В каждой гавани Великого моря знают про Кноссо, любимчика Морского бога, который за пару лет из нищего бродяги-критянина стал богачом и навархом ванакса Энея.

– Ты готов? – крикнул я, и тот молча кивнул.

Ну что же, отлично. Мы выходим завтра. Интересно, как там у Тимофея дела. Пока что, судя по сообщениям Хрисагона, он мои ожидания оправдывает. Пусть парень продолжает в том же духе. Если он свою миссию не выполнит, мне все эти стройки века нипочем не закончить. Храм Великой Матери, водохранилища, городские стены Энгоми и Угарита… Я немного увлекся в своих расходах. Это мало кто понимает, но сейчас мою несчастную казну спасет только полная дестабилизация мирового рынка меди…

Глава 11

В то же самое время. Эмар (в настоящее время – руины недалеко от г. Маскана. Восточная Сирия).

Эмар, разрушенный людьми пустыни, еще жил[163]163
  Эмар, в отличие от Угарита, после разорения продолжил свое существование и был окончательно заброшен только в 1150-х годах до новой эры, когда его покинули торговцы и ремесленники. Большая их часть перебралась в уцелевший оплот хеттов – Каркемиш.


[Закрыть]. Он не умер в одночасье, как многие города, нет! Его сердце еще билось, но билось очень слабо, едва ощутимо, как у смертельно больного человека. На руинах его дворцов и храмов копошились голодные люди. Они напоминают пустынных сусликов, что высовываются из своих нор и сначала подозрительно нюхают воздух, будучи готовыми тут же нырнуть назад, под защиту своей затхлой норы. Тут довольно спокойно, и давно никого не убивают, но горожане живут с застывшим в глазах страхом. Они, едва завидев Тимофея или кого-то из его воинов, спешили свернуть в первый попавшийся переулок или прижаться к стене и застыть, не привлекая внимания. Ничего хорошего не сулит встреча с людьми, от которых кровью и горем разит за целый стадий.

Речной порт Эмара был когда-то одним из крупнейших на Евфрате, уступая лишь Вавилону и парочке городов на юге. Здесь останавливались караваны из Угарита, перегружали товар на судно, что экономило почтенным купцам немало времени и серебра. Да и плыть вниз по течению куда проще и безопаснее, чем вести сотни ослов по пустошам, что граничат с землями арамеев. Всего несколько лет прошло, как пал Эмар, а казалось, так бесконечно давно это было. Вот потому-то прибытие в опустевший порт пузатого магура, обмазанного битумом, вызвало здесь настоящий переполох. Люди вылезли из всех уцелевших хижин и молча стояли на берегу, пожирая глазами полузабытое зрелище. Некоторые даже плакали без стеснения, ведь порт – это жизнь для Эмара и его людей. Никто и не догадывался, что здесь еще живет столько народу. Город выглядит пустынным почти всегда.

Тимофей тоже стоял на берегу в толпе. Он лениво грыз ножку дикого гуся, которого подбил палкой один из его людей, и благосклонно взирал на низенький, почти круглый корабль с хижиной, стоявшей на корме. Магур оказался немал, он примет на борт весь груз, что тащил их караван. Эта огромная лодка из доски, сшитой веревками, могла перевезти вес в пятьсот талантов. Немало, учитывая ее потешный вид.

– О-ох! – выдохнул Главк, стоявший рядом. Бедолага, который приговаривал вторую гусиную ногу, подавился и закашлялся, узрев нарядно одетую молодку, вышедшую из каюты на корме. Расшитое ромбами и волнами платье перетягивал пояс с пурпурными кистями, а на голове ее был надет парик, прикрытый золотой сеткой и тончайшим, невесомым платком. Тут не Ассирия, где женщины на людях закрывают лица.

– Ишь какая! – восхитился Тимофей, похлопывая друга по спине. Тот уже успел оценить по достоинству крючковатый нос девушки и желтоватые круглые глаза, делающие ее похожей на сову, и подавился, не выдержав ее презрительного взгляда, который в один миг оценил его, пересчитал каждую драхму в кошеле и признал полнейшим нищебродом, недостойным ее неописуемой красоты.

– Смотри, не ляпни чего! – предупредил Главк, больно толкнув его в бок. – Это ведь Кулли жена. А он наши шкуры спас.

– Да? – Тимофей подавился едким словцом. Он прикусил язык, убедившись в правоте товарища. С вавилонским купцом они за время пути изрядно сдружились.

Купчиха же без стеснения висла на шее мужа, который жадно лапал ее тощие телеса, целовал и называл своей козочкой.

– Ишь ты, – завистливо протянул Главк. – Смотри, какая любовь у людей!

– Кулли! – визжала бабенка. – Гони мой статер! Ты проспорил! Я же сказала, что корабль приведу точно на пятнадцатый день после «самого длинного дня». А ты не верил, муженек! Ты даже не представляешь, сколько серебра мы с тобой сэкономили! Нам же теперь не надо целых два месяца всю эту прорву людей и ослов кормить! Перегружай товар и проваливай в свой Энгоми, ты же до второго урожая ячменя еще одну ходку сделать успеешь.

– Точно у них любовь? Что-то не похоже, – засомневался Тимофей, но Главк уверенно мотнул густой бородой, лопатой лежавшей на его широченной груди.

– Точно, – прошамкал коротышка, объедая птичью кость дочиста. – У меня на такие дела глаз наметан. Она за него горло перегрызет. А он за нее.

– Ты наняла этот корабль, Цилли? – купец продолжал обнимать жену. – Недешево все же. Двадцатую часть за перегрузку возьмут.

– Вот еще! – фыркнула та. – Я его купила. Торговля сейчас плохая, возить нечего. Почти даром отдавали. Я уже посчитала, за две-три ходки отобьем. А двадцатая часть груза пойдет нам с тобой. Это честная цена, для твоего царя все равно выгоднее, чем караван гнать.

– Да ты мое сокровище! – расплылся в улыбке Кулли.

– Да, точно, это самая, что ни на есть любовь, парень, – окончательно уверился в своем мнении Главк. – Бабская красота, она приходит и уходит, а общие дела людей вместе крепче рыбьего клея держат.

– Туда красота прийти даже не успела, – фыркнул Тимофей, но благоразумно заткнулся, потому что Кулли спешным шагом направлялся к нему.

– Отлично! Все просто отлично, парни! – купец просто сиял. – Господин будет доволен. Мы путь сократим на месяц, не меньше! У меня не жена, а истинное сокровище. Подумать только, день в день состыковать два каравана! Да такого здесь уже много лет не видели.

– Ну да, – понимающе покивал Главк. – Корабль привести не каждая баба сможет.

– Купить хороший корабль, – с недоумением посмотрел на него Кулли и начал загибать пальцы, – команду нанять такую, чтобы тебя самого в дороге не ограбила, товар закупить ровно тот, что заказан, и по хорошей цене. А еще с властями по пути разобраться, царским писцам не переплатить, а потом груженое судно волоком, вверх по течению, точно к назначенному дню привести. А ведь ей еще вернуться нужно, и государя нашего товар продать с прибылью. А от Эмара до Вавилона, если на ослах идти, месяц пути, между прочим. И разбойники по обоим берегам просто кишат. Ты, воин, не понимаешь даже, до чего купеческое ремесло тяжелое.

– Чего это я не понимаю, – набычился Главк. – Я двадцать лет с караванами хожу! Ноги уже до задницы стер!

– Когда в Угарит пойдешь? – спросил купца Тимофей.

– На пару дней задержусь.

На лице Кулли, похожем на обтянутый кожей череп, появилось такое плотоядное вожделение, что Тимофей начал выискивать в толпе бабенку посимпатичней. Он с недавних пор открыл для себя, что если женщина не визжит от ужаса и боли рядом с окровавленным телом мужа, то соитие с ней может стать немного приятней. А если подарить ей цветной платок и сказать, что она красивая, то и вовсе можно получить ни с чем не сравнимые ощущения. Оказывается, бабы это самое дело тоже любят, что стало настоящим откровением для парня, который изрядно пересмотрел жизненные ориентиры за время нахождения во владениях Морского бога. Бесшабашное прошлое существование, что шло от грабежа до грабежа, начало понемногу забываться, как страшный сон. А вот будущая сытая жизнь знатного воина, напротив, стала принимать все более оформленные очертания. А всего-то нужно незаметно поменять царя в немалом племени арамеев, потом пройти насквозь земли, которые затянул кровавый туман бесконечной войны, и разгромить медные шахты повелителя мира. Ах да! Еще нужно умудриться вернуться назад за своей наградой. Смущало это Тимофея? Да ничуть. Награда такова, что можно и шкурой рискнуть, а он рисковал и за куда меньшее.

– Вы когда-нибудь вино из фиников пили? – Кулли хлопнул его по плечу. – Нет? Я вечером угощаю. Цилли целую партию привезла.

Легкий хмельной дурман обволакивал тело Тимофея покрывалом сладостной истомы. Вино и впрямь оказалось отличное. Кислое в меру и обманчиво легкое. Обманчивое до того, что он вскоре обнаружил себя сидящим у костра, обнимающим за плечи Кулли и Главка, каждый из который пытался затянуть песню. Правда, у них ничего не получалось, потому что не только песни у них были разные, но даже и языки, на которых они их пытались петь.

– О! – встрепенулся Тимофей и протянул руку в сторону своего мешка, где любовно сохранил несколько глиняных табличек. Он нашел их в той хижине, что сейчас занимал. Грамота всегда казалась ему жутковатым и загадочным колдовством, но обожженная глина манила его переплетением окаменевших клинышков. Ему страсть как было интересно, что писали друг другу давно умершие люди.

– Прочти, о чем тут! – сунул он первую табличку Кулли.

– «От Рим-Ана к моей жене Бельтиаши. Пусть Шамаш принесёт тебе здоровье, пусть Иштар сохранит тебя. Я тоскую по тебе – дом без тебя пуст и холоден. Я вспоминаю, как ты смеялась в саду. Я послал тебе ткань из Марда и масло – храни это до моего возвращения. Если получишь это письмо, напиши мне. Даже одно слово от тебя – как свет», – промычал пьяненький купец и пояснил. – Это муж жене пишет.

– А тут? – распалился Тимофей, который все равно подозревал во всем этом какой-то обман. Как можно понять эту мешанину знаков, он решительно не понимал.

– «Скажи моему господину: Пусть пришлёт 50 лучников. Если не пришлет – мы оставим ворота», – Кулли клюнул носом, едва не угодив в костер.

– Еще одна!

– «Почему ты не приезжаешь ко мне? Если ты не приедешь в этом месяце, я умру от горя!»[164]164
  Первый и третий текст не из Эмара, а из Мари. Письма из Эмара носят довольно сухой, почти официальный характер. Даже если друг другу пишут супруги.


[Закрыть], – патетически продекламировал Кулли, отчего Главк даже приоткрыл один глаз.

– Какая горячая бабенка! – причмокнул он. – Надо же! Умрет от горя! Я бы к ней приехал, полечил от тоски.

– Кое-кто, подобный свинье, сейчас умрет от побоев, – услышали засидевшиеся за финиковым вином друзья. Пустых кувшинов оказалось не один и не два, и этот факт привел почтенную Цилли-Амат в состояние ледяного бешенства. С ее точки зрения, вино нужно продавать всяким дуракам и пьяницам, а не потреблять его самому, лишаясь при этом звонкого серебра. Она взвалила мужа на плечо и уволокла в дом, кроя его самыми последними словами.

– Знаешь, кого она мне напоминает? – оглушительным шепотом сказал Главк Тимофею, в глазах которого двоились пляшущие языки пламени. – Богиню Немезиду! Вот! Морда точь-в-точь. Я, когда в темноте ее увидел, тоже чуть не обделался.

– Нормальная она баба, – сказал вдруг Тимофей. – И толковая на редкость. У нас с тобой никогда такой не будет. Она вон какие дела проворачивает, любому мужу на зависть. А мы с тобой кто? Стражники наемные! Бродяги! Такая на нас и не взглянет даже. Понял?

Но Главк его уже не слушал. Он храпел в полушаге от костра, а к его роскошной бороде ночным злодеем подбиралась дорожка пламени, прямо по сухой травинке. Тимофей выругался и оттащил друга от огня. Лишиться главного украшения воина и мужа – немыслимый позор.

* * *

Они расположились на холме, в стадии от стен Эмара. Тут хорошо сидится по вечерам, когда тяжелый зной уходит, а ветер несет со стороны реки долгожданную прохладу. Заккур, шестой сын царя Бар-Набаша слушал пришельца, открыв рот. Этот Тимофей, обросший молодой бородой наемник, побывал в таких местах, что ему, кочевнику, никогда и не снилось. Жизнь в пустошах приводит к тому, что и весь окружающий мир начинаешь считать пустошью. А когда открываются его новые грани, то ум человека, привыкшего годами видеть перед собой только овечью задницу, начинает натужно скрипеть, будучи не в силах вынести груза нового знания. Они сдружились, болтая день за днем. Тимофей угощал босоного царевича вином, а тот его – такой ягнятиной, какой афинянин даже дома не ел. Они познакомились на пире, который дал в честь купцов царь Бар-Набаш, и с тех пор почти не расставались.