Текст книги ""Фантастика 2026-75". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Василий Груздев

Придется выплатить цену скотины серебром. Пятая часть – моя, десятая – приношение богам (то есть на строительство Храма), а остальное делится между воинами. Гоплиты получают две доли, десятники – три, сотники – пять, а таксиархи – десять. Мы пересчитали всю добычу, оценили ее в золоте и серебре, а потом я встал на огромный камень и толкнул прочувствованную речь. Что, мол, часть отдам сейчас, а остальное – когда вернемся из похода. Я ведь не ожидал, что они сотворят подвиги, достойные полубогов. У меня же и серебра с собой столько нет.

Воины загомонили и разошлись довольные. Они верили мне. Я и впрямь выдам часть монетой, а остальное зачту в счет долга за доспех. Но в любом случае у меня нет с собой столько наличности. Я же на войну пришел, а не торговать.

– Мой скот перегонишь на новые земли моего личного теменоса, – сказал я Эгисфу, который уже купался в лучах славы. – Следующей весной я жду груз зерна, сыра и кож. Не забудь! Басилеев под корень, их баб во дворец навечно.

– Хорошо, – ответил Эгисф, во взгляде и движениях которого появилась некоторая вальяжность, которой еще совсем недавно не наблюдалось. Крылья выросли у мужика, который столько лет был в изгнании.

– Я ухожу, – сказал я ему. – Вы дочистите Пелопоннес без меня. И вот еще что! Если ты вдруг забудешь про свою клятву, я приду и лично разберусь с тобой. Даже стены Микен тебе не помогут, а смерть на кресте покажется немыслимым счастьем. Ты хорошо понял меня, Эгисф?

– Я буду верен клятве, ванакс, – сглотнул он слюну. – Я все понял сегодня. Я преклоняюсь перед тобой и твоей силой.

– Тогда увидимся, – похлопал я его по плечу. – Жди вестей, царь! Они придут еще до того, как бог Поседао штормами закроет путь по Великому морю. Можешь пока объявить награду за голову всех потомков Геракла, которые еще правят в землях дорийцев. Нужно извести под корень это проклятое семя.

Глава 9

Год 1 от основания храма. Месяц восьмой, не имеющий имени. Страна Мигдония, запад Фракии. В более позднее время – Халкидики.

До залива Тессалоники мы тащились полных две недели. То ветер противный, то шторм пережидаем на берегу. Все же большую армию везем и корабли с припасами, взятыми в Микенах. Не шибко-то и разгонишься. В этих землях живут фракийские племена с вкраплениями ахейских поселений, жмущихся к морю каменными боками крепостей. И здесь меня должен ждать отец, который обещал вывезти сюда нашу родню и соседей.

Реки тут просто на зависть. У нас в Анатолии таких и нет почти. Разве что Скамандр, но там прочно окопались ахейцы, давным-давно захватившие Милаванду[84]84
  Милаванда – античный Милет.


[Закрыть], рядом с которым он протекал. Дарданская знать, привычная биться на колесницах, здешние луга оценила высоко. Кони на густой траве вырастут не в пример нашим.

– А здесь богатые земли, – одобрительно протянул Абарис, который крутил головой во все стороны, по достоинству оценив русла полноводных рек, впадающих в море. На наших кораблях можно даже подняться вверх по течению, что немыслимо в Дардании и Вилусе.

– Отцу нужны пастбища, – пояснил я и позвал кормчего. – Палинур! Мы высадимся в заливе и пойдем вдоль берега. Обогнешь страну Паллена[85]85
  Паллена – это современный полуостров Кассандра, самый западный из полуостровов, отходящих от Халкидики. На окончании восточного полуострова расположена гора Афон.


[Закрыть] и ждешь нас в устье большой реки. Ты не ошибешься, она там одна.

– Хорошо, царь, – кивнул Палинур. – Мы будем на месте дней через пять, если боги будут к нам благосклонны.

– Высаживаемся! С собой еды на неделю! – скомандовал я, разглядывая берег, за которым раскинулись отроги гор, поросших лесом. Когда-нибудь, через многие столетия здесь встанет город Салоники. А сейчас тут есть лишь жалкая деревушка фракийцев, которую ахейцы называют Терма. Рядом с ней бьют горячие источники, в которых я хочу искупаться.

– Эта река из подземного мира течет? – робко спросил Абарис, который несмело наступил в журчащий поток, отдающий запахом какого-то металла. – Боги развели огонь и греют воду в огромном котле?

– Угу! – промычал я, не желая разговаривать. Мне просто лень сейчас. Мои командиры поворчали немного, поминая злых духов, эриний и прочую нечисть, и тоже полезли в воду.

– Никогда такого не видел, – бурчал родосец Пеллагон, который осторожно лег в ручей и раскинул руки. – Хорошо-то как! Кстати, а что тут насчет баб?

Я лежал в горячей воде и молчал, бездумно глядя в небо. Я чувствую, как грязь многих недель, въевшаяся в кожу, слезает с меня клочьями, и как ее безвозвратно уносит журчащий поток. Как же я, оказывается, отвык от удобств цивилизации! Баню хочу. Или хотя бы душ. Все! Решено! Бане быть. А пока в моем дворце поставили бронзовую бочку на самое пекло, а мастера провели воду в купальню. И пусть все мне завидуют. Могу себе позволить, в конце концов.

Я не зря высадился именно здесь, мне нужно осмотреться в этих местах. Бухта Тессалоники тиха, и в нее нечасто заглядывают бури. Здесь много полноводных рек и хорошей земли. А само место это – ключ к Македонии, Фракии и северным Балканам. Когда-нибудь ему цены не будет, но пока нам нужен обычный холм в трех днях пути отсюда, который омывают сразу несколько ручьев. В том месте тоже добрая трава, и именно там я буду выращивать своих коней. Я еще вернусь, весь всего в двухстах стадиях на запад отсюда раскинулась плодороднейшая равнина будущей Македонии. И там когда-нибудь будет простроена ее столица – Пелла. Там земли еще лучше, но пока я слишком слаб, чтобы забрать их себе.

Мы так и не нашли никого из дарданцев, даже когда прошли небольшой полуостров из конца в конец. Мы брали в плен местных фракийцев-бригов[86]86
  Бриги – фракийской племя, которое вторгнется в Малую Азию, перемешается с местным населением и станет известно под именем фригийцев. Одной из версий является то, что это вторжение стало возможным из-за падения Троянского царства, которое как замок запирало переправу через Дарданеллы.


[Закрыть], но и они только мычали невнятно, ничего путного не говоря. Это было странно. Мы же договорились с отцом, и он уже должен привезти сюда нашу родню и наемников из Вилусы. И да, холм, ручьи и полноводная река находятся на своем месте. Только вот холм, на котором должен будет встать великий и славный Олинф, занят совсем другими людьми. Там обосновался род фракийцев, которые нипочем не желают уступить нам свое место.

Сложенная из булыжников крепостца слова доброго не стоит, да и сам холм не особенно высок. Никакого сравнения с Афинским акрополем, стоявшим на отвесной скале. Просто стена, сложенная из больших каменюк, промежутки между которыми забиты каменюками поменьше. И никакого раствора, как и везде. Башен здесь нет, как нет и зубцов. Но зато лица людей, стоявших на стенах, весьма решительны. Они будут драться насмерть за свои запасы зерна, масла и сыра. И разговаривать с нами они отказались наотрез. За каменной стеной они чувствовали себя совершенно неуязвимыми.

Я подошел поближе, чтобы рассмотреть фракийцев, а фракийцы вовсю рассматривали меня, бестолково маша руками и тыча пальцами. Они никогда не видели рогов из чистого золота и теперь спорили, кто именно снимет шлем с моего хладного тела. Я неплохо понимаю фракийское наречие и слышу каждое слово. Ведь мы, дарданцы, соседи с этим народом, нас разделяет лишь Пролив. В мою сторону полетела одинокая стрела, которая воткнулась в паре шагов. Я вытащил ее из земли, повертел в руках и брезгливо отбросил в сторону. Наконечник костяной, оперение приделано кое-как. Нищета! Полнейшая, беспросветная нищета!

Терять людей при штурме этого курятника мне не хочется совершенно, но не уходить же отсюда несолоно хлебавши. У нас уже и еды не так чтобы и много. А ведь еще идти до самой Трои, где нас никто не ждет. Вот и приходится заниматься тем, чем занимаются все армии в походе: насильственной фуражировкой на местности. И, как назло, все нужное нам зерно лежит за воротами этой крепости. Зерно-то мы возьмем, а вот с мясом ситуация гораздо хуже. Фракийцы, которые какую-никакую разведку вели, всю скотину угнали в горы, не оставив нам ничего. По-моему, это просто свинство с их стороны.

Что там насчет стотысячных армий, осаждающих города по десять лет? Мне даже не смешно. Мои семь сотен парней съедают без малого тонну зерна в день. И эта тонна должна быть, иначе нам всем конец.

– Камнеметы собирайте! – сплюнул я в расстройстве.

Десяток треног с рычагом, веревочной сеткой и привязанным к нему льняным канатом воины собрали меньше, чем за день, а потом в городок полетели камни. Мы перекрыли выход из ворот рогатками и постами, и стали терпеливо ждать. Не так-то уж просто выжить в небольшом селении, когда тебе на голову день и ночь летят булыжники, разбивая крыши и калеча укрывшихся людей. Здесь непривычны к такой войне, они сломаются быстро.

Переговоры начались на третий день, когда количество камней, прилетевших за стену, уже исчислялось сотнями. Ворота отворились, и оттуда вышел лохматый мужик в козьей безрукавке и грязноватом хитоне. В руках он нес ветки, которыми размахивал изо всех сил. Видимо, не хотел схватить шальной камень или стрелу.

– Сардок, переводить будешь, – сказал я своему командиру пельтастов.

Переводчик при переговорах – дело обязательное, даже если знаешь язык. Будет несколько лишних секунд, чтобы подумать.

– Я Комо, – хмуро сказал фракиец, не подавая руки.

– Я Эней, царь Сифноса. – я все же ему руку протянул. – Это Сардок. Он геквет, спутник царя.

– Чего ты хочешь от нас, Эней? – зыркнул из-под бровей Комо, во все глаза разглядывая ожерелье на шее своего соотечественника. – Мы не так богаты, чтобы вести на нас такую армию. Твой шлем стоит дороже, чем все, что у нас есть.

– Мне нужно зерно, пятьсот мешков, и мясо, – любезно пояснил я. – Семьдесят баранов будет достаточно.

– Если отдадим, нам самим жрать будет нечего, – скривился фракиец.

– А если не отдадите, – равнодушно пожал я плечами, – то жрать будет некому. Соглашайся, Комо. Я возьму еду и уйду. Будешь упорствовать, я возьму город и перережу всех до последнего человека. Ты же не дурак, Комо, нас больше раз в пять, чем вас.

– Хорошо, – процедил фракиец, глядя на меня с нескрываемой ненавистью. – Если поклянешься богами, что после этого никого не тронешь, и что уберешься с моей земли, то получишь все, что просишь.

– Клянусь именем бога Поседао, которого почитаю, – поднял я руку. – Я возьму твою еду, а потом уведу войско. А если ты зимой наколешь досок из доброго леса без сучков и высушишь его в тени, я куплю его у тебя за серебро, ткани и красивую посуду.

– Жди, – сказал Комо, на лбу которого пролегла глубокая морщина, видимо, означавшая интенсивный мыслительный процесс.

Он ушел, а я задумчиво смотрел ему вслед. Да, я поклялся, что уведу армию, но я совершенно точно не обещал, что не приведу ее снова. Неужели мне придется согнать этих людей со своей земли? Не хотелось бы, мне пригодятся лишние руки. Мы слегка потесним их, компенсируя неудобство хорошей торговлей и железным инструментом. Место здесь просто отличное. И зерно можно растить, и разводить скот. Только вот почему отец не пришел сюда? На него это совершенно непохоже.

* * *

В то же самое время. Вилуса.

Сотни кораблей качались на волнах, и ни один из ахейских мужей не решался первым сойти на берег. Каждый знал о пророчестве, и никто из них не искал себе смерти. Даже отважнейшие из отважных, Ахиллес и Аякс, делали вид, что заняты чем-то важным. Диомед считал чаек, пролетающих мимо, а Менелай и Агамемнон, плывшие на одном корабле, весьма кстати устроили военный совет. Это было бы смешно, если бы не продолжалось уже не первый час. Троянцы, стоявшие напротив, даже заскучали. Они не понимали, что происходит, и начали клевать носом, утомившись на жарком солнце. У них уже и бранные слова закончились, и гениталии их ахейцы разглядели во всех подробностях. Фантазия воинов царя Париамы иссякла, и они погрузились в некоторую растерянность.

– Да чтоб вас всех! – Гектор, одетый ради такого случая в позолоченный доспех, отложил в сторону лук. – Парни! Разомните коней! Эти ахейские бабы будут до ночи на своих кораблях сидеть!

– Нет, смотри, брат! Кажется, один сейчас спрыгнет на берег, – хмурый здоровяк Деифоб, чья колесница стояла рядом, сплюнул на сухую землю и наложил стрелу на тетиву. – Лицо знакомое. Одиссей это. В том году у нас был. Сейчас я тебя от всей души приласкаю, ахейская собака!

Невысокий, коренастый воин в бронзовой кирасе и в шлеме из кабаньих клыков бросил на берег щит и встал на него обеими ногами. Он призывно заорал и замахал руками. Деифоб послюнявил палец, поднял его, ловя ветер, а потом резко натянул лук, коснувшись подбородка. Сухое дерево и рог скрипнули натужно, щелкнула тетива, ударив в кожаный наруч, и стрела улетела вдаль, жадно ища чужую жизнь. А данаец, стоявший на щите, все орал, торжествуя, и даже бронзовое жало наконечника, чиркнувшего по металлу панциря, не смогло утихомирить его.

– Ну кто так делает? Только хорошую стрелу понапрасну извел, – укоризненно посмотрел на брата Гектор.

– Ну стрельни ты, – недобро зыркнул на Гектора Деифоб, которому тоже было жаль стрелы.

– Учись, брат! Вот так надо! – самодовольно произнес Приамов наследник, любуясь оперением, задорно подрагивающим прямо в глазнице убитого им данайца. Но тут ни с того ни с сего воины посыпались с кораблей сотнями, и Гектор заревел.

– К бо-о-ю-ю!

– Протесилай уби-и-ит! – заорали со стороны ахейцев. – Он первым на землю Трои наступил! Пророчество сбылось! Прыгай!

– Пророчество сбылось! – молнией понеслось от одного племени к другому. – Пророчество сбылось! Теперь можно с кораблей сойти!

– Бей их, парни!

Троянцы, которые ничего из происходящего перед ними так и не поняли, лишь пожали плечами и тронули коней поводьями. Не знают они ни про какое пророчество. Знают только, что кровью умоются проклятые налетчики, пока сойдут на берег и разобьют лагерь. Не будет им покоя от троянских стрел ни днем, ни ночью.

* * *

Лагерь ахейцев шумел, как гнездо рассерженных шершней. Троянцы заперлись в крепости, стоящей на высоком холме, а в Нижнем городе из ценного и съестного нашлось примерно ничего. Тут хорошо подготовились к осаде. Воины гибли от стрел, летевших из-за спешно сооружаемых стен лагеря. Они гибли из-за болезней, которые начались немедленно после высадки. И в этом воины винили своего ванакса, похоть которого вызвала немилость богов…

Десяток царей собрался в огромном шатре ванакса Агамемнона, который восседал в резном кресле явно местной работы. В Аххияве не найти подлокотников в виде склонившихся оленей и ножек-львиных лап. И такой чудной одежды, как у гостя, стоявшего перед царем, там не найти тоже. Немолодой мужчина, серебряно-седой, в длинной льняной тунике с синей полосой, низко склонил голову. На макушке его надет остроконечный колпак, в ушах серьги из лазурита, а в руках костяной жезл с навершием в виде орла. Его звали Хрис, и он в очередной раз повторял свою просьбу, изрядно разгневав этим микенского царя.

– Проваливай, старик! – Агамемнон брезгливо оттолкнул ногой упавшего перед ним на колени жреца храма Апалиунаса, который они разорили в одном из южных городов Вилусы. Ахиллес разорил по дороге, если быть точным.

– Молю, верни мне дочь, царь! – не унимался Хрис. – Я за нее выкуп богатый дам. Талант! Целый талант серебра за нее даю!

– Убирайся отсюда, я сказал! – заревел Агамемнон и повернул голову к страже. – Кто его пустил в мой шатер?

– Не гневайся, ванакс, – мягко остановил его Нестор, такой же седовласый, как и гость. – Это я приказал впустить. Выслушай его. Мы в чужой земле, и тут сильны их боги. Они разгневаются, если ты обидишь их слугу.

– Пусть проваливает, пока я не намял ему бока! – снова заорал Агамемнон.

– Остановись, ванакс! – негромко произнес Ахиллес, сухощавый, перевитый могучими мускулами воин, который сидел до этого в углу шатра, не произнося ни слова. – У нас моровая язва по лагерю пошла. Люди сгорают за пару дней, словно сухая щепка. Отдай ты эту ему девку без всякого выкупа. Мы тебе десяток баб приведем. Пусть в благодарность жрец попросит своего бога, чтобы дал нам удачу в этой войне.

– А что я получу взамен? – взорвался Агамемнон. – Эта баба – моя законная доля в добыче! Платите ее цену, раз я не должен взять выкуп! Сколько ты там давал, старик? Талант серебра? Хорошо, я согласен на талант!

– Мы уже разделили добычу, – свирепо засопел Ахиллес. – Ты предлагаешь у воинов отобрать то, что уже дал им? Воистину, свет еще не видел такой жадности! Возьмем Трою, и заберешь свой талант. Три таланта заберешь, если захочешь. Нам без этого удачи не видать. Воины волнуются, говорят, ты прогневал здешних богов.

– То есть вы все свою награду получили, – побагровел Агамемнон, – а теперь я один ни с чем должен остаться? Ты свою Брисеиду дерешь так, что весь лагерь слышит! Хорошо, благородные, будь по-вашему! Я дочь этому старику отдам, а взамен заберу наложницу вот у него! – и он ткнул пальцем в Ахиллеса.

– Да ты совсем спятил? – Ахиллес пошел пятнами. У него даже слов не нашлось от гнева. – Ты, образина собачья! Ты свою Хрисеиду в бою взял? Или, может быть, это я сделал? Я тебя в бою пока не видел. Песьи твои глаза! Трус с сердцем оленя![87]87
  Данная сцена взята из Песни 1 «Илиады». Эпитеты, которыми потчевали друг друга древнегреческие герои, поссорившиеся из-за женщины, приведены в соответствии с текстом в переводе Вересаева.


[Закрыть] Я по твоему зову пришел сразу же, потому что клятве верен! Мне троянцы ничего не сделали. Я раньше и знать не знал, где эта Троя находится! Ты и так после любого боя большую часть добычи себе забираешь, а теперь хочешь взять то, что мое по праву? Да я больше вообще воевать не стану!

И Ахиллес бросил на землю жезл, который брал в руки тот, чья была очередь говорить.

– Талфибий! Эврибат! – заорал Агамемнон, а когда воины вошли, откинув полог шатра, ткнул пальцем в сына царя Фтиотиды и приказал. – Идите к стоянке этого хвастуна и приведите сюда его бабу! А если не отдаст, возьмите еще воинов. Хоть пять сотен возьмите, но чтобы Брисеида тотчас была у меня!

– Будь ты проклят! – Ахиллес встал и направился на выход. – Воюй с троянцами сам, пьяница несчастный! Приползешь еще на брюхе, когда Гектор тебе задницу надерет! Я слышал, он славный воин, не чета тебе!

Ахиллес вышел из шатра, а остальные цари и герои лишь стыдливо отвели глаза в сторону. Им нечего противопоставить мощи повелителя Микен, самого богатого и могущественного из них.

Глава 10

В то же самое время. Угарит.

Кулли крутил головой по сторонам и морщился недовольно. Великий город все еще был тенью самого себя. Вливания немалого количества серебра привели лишь к тому, что здесь залатали дыры в стенах, повесили новые ворота, да кое-где разобрали руины сгоревших домов. Царский дворец зиял черными провалами дверей. Его кровля рухнула, похоронив библиотеку, святилище и даже канализацию с водопроводом. Ничего этого больше не было.

Да, в Угарите стало чище и безопасней, но богатства городу это не вернуло. Здесь осталась едва ли десятая часть от того населения, что жила когда-то. Многие из тех, кто не погиб при штурме, разбежались по окрестным деревням, пытаясь найти там кусок лепешки и горсть фиников. Ремесло в Угарите едва теплилось, а торговля умерла вовсе. Нечем здесь торговать, пока дорога на восток небезопасна. Угарит – это перевалочная база между Вавилоном и Великим морем, и он живет только с транзита товаров, которого теперь не стало.

Если караваны на восток не пойдут снова, город погаснет, словно прогоревшая лучина. И тогда пропадут напрасно целые горы серебра и зерна, что послал сюда господин. Нужно пробить дорогу хотя бы до Каркемиша, куда, по слухам, банды разбойников-арамеев еще не добрались. Именно поэтому сюда и пришел Кулли, наняв по дороге сотню мужей с луками и копьями. Они маялись без работы на Крите, ведь разбой в его водах понемногу затихал сам собой. Караваны царя Сифноса вобрали в себя купцов Аххиявы и Островов и стали так сильны, что на них и смотреть было страшно, не то что атаковать. Даже басилеи, думавшие, как бы половчее нарушить соглашение, призадумались. Они вдруг увидели, что почти все молодые и крепкие парни ушли служить на Сифнос и теперь либо сами охраняют караваны от таких, как они, либо записались в войско. Некем им стало воевать, ведь они продали своих воинов за звонкое серебро. Слухи с Золотого острова шли настолько обнадеживающие, что все молодое поколение бредило мечтой уехать туда за сытой и богатой жизнью. Даже самые никчемные и трусливые собирались на зов людей нового ванакса, чтобы заработать на лове рыбы. Те называли это непонятным словом «вахта». Парни отработают на путине, а потом вернутся домой с грузом соленой рыбы. Басилеи почесали затылки в растерянности, но сделать с этим ничего не могли. Они понимали, что их облапошили, только не понимали как. Серебро-то вот оно! Вот такую-то стражу Кулли и набрал, когда пошел в этот поход. Он будет весьма непрост.

Резиденция наместника Угарита располагалась в центре города, в доме одного из вельмож, убитого при штурме. И судя по состоянию его жилища, немало денег из присланных на восстановление города, потратили именно здесь. По крайней мере, оба этажа сверкали белой известью, а сам дом был по самую крышу набит драгоценной мебелью, которую стащили отовсюду. Тут даже бронзовые лампы из царского дворца стояли. Ну что же, сложно обвинять властителя в излишней скаредности. Как говорит господин, «у водицы нельзя не напиться». Наместник Угарита, находясь вдалеке от центра, пил так, что текло на землю, пока другие умирали от жажды.

– Почтенный Аддуну! – приветствовал Кулли бывшего царского писца, который исполнял здесь обязанности наместника. – Благоденствия твоему дому!

– А, это ты, купец! – брюзгливо ответил Аддуну. – Серебро привез? Давай его сюда! Когда будет мое зерно?

Кулли оторопел слегка, не ожидая столь нелюбезной встречи, но потом сообразил. Градоправитель! Бывший писец теперь – градоправитель! А значит, считает себя куда выше, чем он сам. Как хорошо, что господин предусмотрел это и дал ему свою грамоту с подтверждением полномочий. Но, с другой стороны… Дорога была такой утомительной. Почему бы не повеселиться?

Кулли со вздохом полез в суму и достал оттуда тисненый золотом кожаный футляр, который с самым серьезным видом приложил ко лбу и сердцу, поцеловал его, а потом передал его Аддуну. Тот взял футляр в руки, а потом сорвал свинцовую позолоченную печать с головой быка, что висела на нем, и развернул папирус, испещренный незнакомыми письменами. Кулли вскрикнул в притворном ужасе, картинно всплеснул руками и застыл, закрыв глаза, словно человек, ослепленный вспышкой молнии.

– Что с тобой, купец, – подозрительно спросил Аддуну. – Ты спятил?

– Ты совершил святотатство! – прошептал Кулли. – Ты сорвал священную печать самого Солнца[88]88
  Солнце – официальный титул хеттских царей, равных по статусу ванаксу Аххиявы и фараонам Египта. В переписке они называли себя братьями, что подтверждает написанное.


[Закрыть], не сотворив должного ритуала! Как жаль! Господин так ценит своего слугу Аддуну, а теперь придется кликнуть стражу и распять его как беглого раба! Великие боги, дайте мне сил!

– К-ка-кого ритуала? – выпучил глаза Аддуну. – Это надо было как ты, свиток целовать? Так я же не знал! Не губи, почтенный! Не зови стражу!

– Да как же! – заговорщицким шепотом сказал Кулли. – Ты же преступление страшное совершил! Господин наш Солнце одну землю за другой покоряет, храм великому богу строит. Нельзя вот так с его посланием обращаться, почтенный. Измена это!

– Не губи! – заскулил Аддуну и упал в ноги купцу, уставившись на него умоляющим взглядом. – Я же не знал. Богами тебя заклинаю! Пощади, почтенный!

– Ну… не знаю… – задумчиво протянул Кулли. – Не сообщить об измене – это ведь тоже измена. А зачем мне это?

– Пурпурных тканей дам! – затараторил Аддуну. – Пять платьев! И браслеты из серебра! И два золотых скарабея! И льна десять штук. Отличный лен! Египетский. Не губи, любезный Кулли. У меня ведь семья!

– Ладно, – воровато оглянулся Кулли. – Неси свои подарки и не вздумай никому даже слова об этом сказать. А то на соседних крестах с тобой повиснем.

– Спасибо! Спасибо! – униженно лопотал Аддуну. – Все сейчас принесут. А что в том свитке-то? Там закорючки какие-то. Я и не понял ничего.

– Он священные письмена закорючками обозвал! – закатил глаза Кулли. – Видят боги, я не желал твоей смерти. Да что же ты, друг дорогой, так торопишься в мир мертвых попасть?

– Смилуйся! – губы бывшего писца мелко-мелко задрожали, а на глаза навернулись слезы. – Я еще три кувшинчика благовоний добавлю и горшок ароматного масла.

– И вот эту лампу! – Кулли важно ткнул в светильник в виде утки, изготовленный с необыкновенным изяществом и мастерством. Сделал он это исключительно из вредности.

– И эту лампу, – покорно кивнул Аддуну.

– А в послании этом написано, что отправляюсь я в дальний поход, – начал Кулли свой рассказ. – И что ты должен оказывать мне всю помощь, которая потребна. Господин наш Солнце приказал проторить караванный путь отсюда и до самого Каркемиша.

– Тяжело будет, – почесал бороду Аддуну, – который почти уже пришел в себя. Только за грудиной тянуло что-то, сжимая сердце ледяной рукой недавнего ужаса.

– Банды арамеев повсюду, – продолжил он. – Лютуют так, что все окрестные деревни волком воют.

– Знаю, – кивнул Кулли. – Найди мне надежного проводника. Я отправлюсь сразу же. Кстати, ты кое-что обещал мне. Я жду, почтенный, обещанные дары. Не умножай ожиданием мою скорбь по поводу твоего святотатства.

* * *

Две недели спустя. Каркемиш.

Страна Эбер-Нари[89]89
  Эбер-Нари – вавилонское название Сирии и тех земель, что располагались западнее Евфрата. В переводе – «за рекой».


[Закрыть], так называют эти земли вавилоняне. И сам Кулли тоже всегда называл ее так, не один раз пройдя с покойным батюшкой из конца в конец. Тут когда-то железной рукой держали власть цари хеттов, но теперь у купца сердце разрывалось от того, что он видел.

Каркар, стоявший на реке Оронт, в дне пути от Угарита, уцелел, и там еще теплилась какая-то жизнь, а вот дальше все было гораздо хуже. Богатейший город Эмар разграблен и сожжен дотла, древний Алалах постигла та же участь. И даже Халеб[90]90
  Халеб – Алеппо.


[Закрыть], крупнейший город на великой дороге, превратился в деревушку, которая пытается вновь подняться из руин. Халеб был западной границей царства Каркемиш, одного из немногих, что еще уцелело.

Кулли приложил руку ко лбу, оглядев берег Евфрата, который лежал перед караваном. Ночь отступила, и равнина, покрытая клочковатым ковром выгоревшей на солнце зелени, уже просыпалась в золотистой дымке. На востоке, где небо сливалось с землей в дрожащем мареве, поднималось солнце – огромное, раскаленное, как щит Тархунта, брошенный рассерженным богом на лазурный свод.

Внизу, до самого берега великой реки, расстилается целое море травы, нервно колышущейся под дыханием ветра. Где-то в ней, невидимый, трещит кузнечик, и его стрекот сливается с шепотом сухих стеблей. Пышная зелень, благоденствующая рядом с живительной влагой, дает пристанище множеству животных, пришедших к водопою.

Кулли идти туда не хотел, он поищет другое место, чтобы напоить своих ослов, и на то у него была весьма веская причина. Ведь прямо перед ним паслись слоны – исчезающие исполины этих земель. Их серые спины, покрытые редкой щетиной, напоминали ожившие холмы, медленно движущиеся среди тростников. Самый крупный самец, старый, с обломанным бивнем, поднял хобот и затрубил, разгоняя стадо онагров. Дикие ослы убежали и застыли в отдалении, ожидая, когда уйдут повелители степи. Они тоже хотят пить, но покорно ждут своей очереди. Их короткие гривы топорщатся, а уши нервно подрагивают. Они чуют запах льва – где-то в зарослях тамариска тот дремал, насытившись после ночной охоты. Около этих гигантов ослам гораздо спокойнее. Рядом, довольно фыркая, резвятся слонихи. Они обливают спины мутной водой, а их детеныши, неуклюжие, как глиняные кувшины на ножках, бегают рядом с матерями, путаясь у них под ногами.

Западнее, где равнина переходит в каменистую степь, мелькают страусы. Здесь огромное множество этих птиц. Их длинные ноги взбивают пыль, а черно-белые бока сливаются с цветами степи, совершенно теряясь в них. Страусы несутся стремительно, словно духи пустыни, и только редкие перья, выпавшие на бегу, оставались лежать в траве – немые свидетельства их сказочной быстроты.

В отдалении встали туры – могучие быки, с рогами, изогнутыми, как луки. Они стоят неподвижно, словно изваяния, и только их горячие ноздри подрагивают, улавливая запахи пустыни, принесенные ветром. Туры, стада которых бродят от этих земель и до моря Аззи – излюбленная дичь для хеттской знати, наравне со львом. Их бьют из луков, загоняя на колесницах.

– Бр-р! – Кулли, неизбалованный скудной природой родного Междуречья, даже плечами передернул. Такое буйство жизни пугало его не на шутку. Сколько раз он ходил с караванами, а привыкнуть все никак не мог.

– Хорошо, что хоть водяных лошадей тут нет[91]91
  В это время гиппопотамы еще водились в Палестине, в реке Иордан, но в Сирии уже вымерли. Слонов и туров истребили около 10 века до н. э. Страусы пережили вторую мировую войну, но тоже исчезли.


[Закрыть], как в Египте, – бурчал он себе под нос. – Боюсь их до ужаса.

Кулли повеселел и даже затянул какую-то заунывную песенку. Отсюда до цели – всего день пути.

Царство Каркемиш. Эти земли пока не затронули ни войны, ни нашествия диких племен. Могучая крепость на высоком холме, со стенами толщиной в восемь шагов охраняла Нижний город, покорно обнявший крутые склоны. Здесь и раньше жило больше десяти тысяч человек, а теперь так и вовсе город принял беглецов из разоренных селений Заречья, сбежавшихся под его защиту. Каркемиш отбил все нападения вышедших из пустынь племен ахламу[92]92
  Ахламу – древнее название арамеев. Видимо, засуха погнала кочевые племена ближе к рекам, и они разорили процветающие города Сирии. Арамеи в это время не знали ни лошадей, ни даже верблюдов, пользуясь для перевозки грузов ослами. Колесницы в это время как боевая сила отсутствуют. Воевали кочевники в пешем строю.


[Закрыть] и даже кое-как торговал с соседней Ассирией, которая сама едва выбралась из череды смут и мятежей. Каркемиш охранял брод через Евфрат, и нет лучшей переправы на недели пути вверх и вниз по течению.

Кулли бродил по городу, дома которого ничем не отличались от жилищ Угарита, Дамаска и Библа. Желто-серый кирпич, обожженный на солнце, плоские кровли домов и кривые, узкие улочки, ведущие к рынкам и городским воротам. Кулли бывал в Каркемише раньше, а потому, оставив караван на постоялом дворе, лишь с двумя слугами, пошел прямо к дому господина Татиа, носившего громкий титул Гал-дубсар, начальник над писцами. Именно этот человек ведал торговыми делами и пошлинами.

Кулли поднялся в цитадель и направился к кварталу, центром которого был царский дворец. Он нашел нужный дом, подошел к резной, потемневшей от времени двери, и решительно постучал. Он уже бывал здесь, но тогда этот человек всего лишь заведовал канцелярией областеначальника, а не всеми делами великого царя, истинного Солнца, Великого копьеносца и любимца богов.

– Посмотрим, вспомнит ли… – подумал Кулли, стоя между каменных колонн портика. – Должен вспомнить, он немало получал с моего отца.

– Ты кто? – слуга высунул на улицу всклокоченную голову и с подозрением уставился на купца. – И чего тебе надо?

– Скажи господину, купец из Аххиявы прибыл, – терпеливо ответил Кулли. – Я хотел бы припасть к его стопам и преподнести дары.

– Жди! – бросил слуга и хлопнул дверью так, что с нее чуть было не отлетели бронзовые накладки. Впрочем, его впустили тут же. Видимо, заветное слово «дары» сработали как нужно. Оно всегда срабатывало, сработает и сейчас.

Дом был богат. Первый этаж сложен из камня, он снаружи украшен каменными плитами с высеченными на них узорами. Второй этаж – кирпичный, с балками из кедра, засыпанных сверху глиной, утрамбованной до состояния камня. Внутри – полумрак, который рассеивается лишь светом из небольших окошек, перекрытых каменными решетками, намертво вделанными в кладку. Бронзовые светильники чадят, разгоняя своими бликами душные потемки кирпичного мешка.