Текст книги ""Фантастика 2026-75". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Василий Груздев

– Да, – хмыкнул тот. – Он неплох. Первогодками нас выставил. Но на то, брат-воин, он и сын ванакса. Мне не стыдно рядом с такой особой немного побыть дураком. Говорят, это даже для карьеры полезно.

Толпу баб и детей пригнали к вечеру следующего дня. Они не ждали такого, а потому не успели дойти до гор. Всадники фессалийцы окружили их, перестреляли особо буйных мужиков, которых, впрочем, было здесь немного, а остальным приказали возвращаться назад, к руинам собственных домов. Маленьких детей отвели в загородку из плетня, а подросткам и их матерям вручили кирки, лопаты и корзины для земли. Перепуганные люди не спорили. Они просто начали делать то, что им приказали.

* * *

Клеон шагал по лагерю, кивками отвечая на радостные приветствия солдат. Здесь его уважали и любили, он это чувствовал. Еще бы. Он уже провел торжественное заседание трибунала, и причем с полнейшим успехом. Что может поднять боевой дух в легионе больше, чем созерцание виселицы и проворовавшегося интенданта, который болтается в петле. Да любой солдат месячное жалование отдаст, чтобы такое зрелище увидеть. А тут его им совершенно бесплатно показали.

Насыпь росла на глазах. Солдаты, матерясь, копали каменистую землю, а бабы аллоброгов таскали корзины на глазах у своих мужей и родни. В них никто не стрелял, а потому насыпь уже к вечеру следующего дня поднялась до колен, еще через день – до пояса, и с каждым закатом становилась все выше и выше.

– Все идет по плану, – гнусаво пропел Клеон и осекся поморщившись. Эту песенку он слышал от Бренна, и она прилипла к нему так, что не оторвать. Странные у этих варваров мелодии, но очень завлекательные. Ничего подобного Клеон никогда не слышал.

Здесь солдаты ванакса устраивались основательно, рассчитывая просидеть не один день и не два. Лагерь жил своей повседневной жизнью. Кто-то тащил хворост для печей, кто-то молол зерно, а кто-то уже варил кашу или похлебку. Солдат кормит себя сам. Он может из пайки зерна хлеб испечь, может похлебку из него сварить, а может это зерно сырым слопать. Задача казны ему провиант вовремя выдать, а что он с ним сделает, никого уже не волнует. Тут не портовая харчевня, поваров нет.

Клеон даже поежился, осознавая, какое огромное хозяйство досталось ему вместе с легионом. И ему хватает ума не лезть в его работу. Иначе что делать с кузнями, шорными мастерскими, складами провианта и оружия, полевой лечебницей и организацией выпаса коней, ослов, мулов и оставшихся в живых быков? Вьючного скота кельты истребили какое-то немыслимое количество. Дело уже дошло до того, что последние баржи солдаты сами тянули вместо быков. Пушки у кельтов! Неслыханная напасть, неведомая до сих пор. Мама в первом письме намекнула, что эдуев вооружила ванасса. И устроила она это исключительно для того, чтобы Клеон обделался, а Гектор с восточными легионами его спас. Вот ведь сволочи!

– Баржу тащат! – заорали воины, и Клеон с мальчишечьим любопытством побежал к берегу. Ему интересно было, что привезли. Порох привезли. Смоляные бока дубовых бочонков надежно укрыты деревянным коробом. Туда ни пуле не попасть, ни факелу. На крыше скучают лучшие арбалетчики, которые нашпигуют болтами расчет пушки, если варвары ее выкатят на берег. Тут ведь рукой подать.

Рона в этих местах узка, шагов в двести-двести пятьдесят. Редко где больше. И прямо напротив лагеря русло делает крутой изгиб, петлей обходя возвышенность. Место это для провода судов сложнейшее. За немалые деньги в Массилии кормчего наняли, который знает здешние мели. Без него груженая баржа на стремнине может и вовсе перевернуться, или налететь на подводную скалу, коих тут без числа. Встречное течение очень сильно, а фарватер узкий(1).

Клеон смотрел на солдат, с руганью тянувших баржу через тот самый злосчастный изгиб. Четверка быков в таком месте не справлялась, а потому животных выпрягли, а за канат взялись люди. Целая полусотня.

– Чудо просто, что вообще смогли баржу провести, – сам себе признался Клеон. – Проклятые места! Посуху опасно, по воде опасно! Да и нечем такой груз посуху тащить. Быков почти не осталось. Кельты всех перебили. Охрана такая у простой баржи, как будто его величество ванакса везут. Тьфу!

А огромная, плоская, словно корыто посудина уже входила в поворот. Самое сложное место, где течение особенно сильно, а фарватер очень узок. Раньше, до войны, здесь много кораблей плавало. И никогда в этом месте не проходило два корабля сразу. Строго по одному. Сначала пропускали тех, кто против течения плывет, а потом шли остальные. Так кормчий рассказывал.

Бах-х!

На той стороне реки раздался выстрел, и один из воинов, тянувших канат, с воплем упал, схватившись за ногу. Остальные тут же кинулись врассыпную или рухнули на землю, бросив бечеву. Самые нерасторопные не выдержали толчка ставшего невыносимо тяжелым корабля и тоже упали. Их протащило по берегу, а потом канат коварной змеей уполз в воду и скрылся. Никто его хватать не стал. Как стреляют кельты, все уже знают. Даже солдату неохота умирать. И вроде бы ничего особенного, такое уже много раз было, да только баржу, потерявшую управление, понесло назад, развернуло стремниной, сбросив с крыши большую часть скучавших там стрелков. Кое-кто из них и вовсе свалился в воду.

– Да как! – возопил Клеон. – Да кто смог так рассчитать! Проклятье! Проклятье!

Он бессильно смотрел, как баржу потянуло течением назад и бросило на мель у вражеского берега. Смотрел, как выскочившие на берег лучники перебили оставшийся экипаж, а потом перехватили канат. И как из ближайших кустов с ревом вылетело добрых две сотни полуголых кельтов, схватили злосчастную веревку и потянули к берегу баржу. Это было совсем нетрудно. Течение и так несло ее прямо туда, уж слишком крут поворот. Кельты добили тех из экипажа, кто умудрился не улететь в воду после толчка, и начали выносить порох.

– Да как же это! – шептал Клеон, а потом заорал. – Стреляйте! Пушки тащите!

Но было уже поздно. Могучие полуголые мужики хватали в охапку бочонки весом в талант и со всех ног бежали в сторону леса. Если быть точным, они скрывались в зарослях, сделав несколько шагов. Поросшие лесом холмы подступают в этом месте вплотную к воде. Потому-то и нет дороги по западному берегу Роны. Там есть тропы, ведущие в горы, но нет ни одной тропы, идущей вдоль берега.

– Мы не успеем, – шептал Клеон. – Мы не успеем. Да провалитесь вы пропадом, проклятые дикари! Кто надоумил вас так вести войну? Неужели сам Сет?

Солдаты, собравшиеся на берегу, оживленно гомонили, оценивая работу врага даже с некоторым уважением. Все отошли подальше, и только Клеон остался стоять там, где стоял. А на той стороне реки этим же самым зрелищем наслаждались кельты. Отряд знатных всадников в богатых плащах, с золотыми ожерельями на шее вальяжно выехал откуда-то из-за холмов и остановился напротив, без стеснения тыча пальцами.

– А это кто? – прошептал Клеон. – Глазам своим не верю! Акко? Нертомарос?

Узнать здоровяка было несложно. Уж больно одноклассник приметен. Огненная шевелюра, собранная в хвост на макушке, увеличивала его и без того немалый рост. Нертомарос, даже сидя на коне, возвышался над остальными на полголовы.

Он их узнал, а они его нет. Клеон не носит ярких одежд. Он уже по достоинству оценил меткость варваров. Он не станет испытывать удачу.

– Где же Бренн? – шептал Клеон пересохшими губами. – Где ты, сволочь! Я же знаю, что это ты… Ну конечно!

Лютый враг, держа в руке штуцер, шел к своим друзьям, а они с ревом хлопали его по плечу. Бренн повернулся к берегу и помахал рукой, каким-то образом разглядев Клеона в толпе. Царевич вошел в воду по колено, не отрывая глаз от того, с кем три года делил комнату, и медленно провел ребром ладони по горлу. Бренн ответил странно. Царевич не понял его жеста, он поставил его в тупик.

– Он поднял средний палец? – озадаченно спросил сам себя Клеон. – А зачем он его поднял? Исчадие Тартара! У вас все не так, как у нормальных людей. Даже послать по-человечески не можете.

1 Указанное место – это так называемое сужение Кондрье. Местные жители работали лоцманами на протяжении столетий. Это было семейное ремесло, передаваемое от отца к сыну. Провести корабль без такого специалиста было невозможно, это почти гарантированное крушение. Русло Роны здесь регулярно менялось, создавая новые песчаные банки. Также в районе сужений были подводные и выступающие скалы («ларё»), которые обходили лоцманы. Суда тянули против мощного течения бурлаки – команды людей или упряжки волов, лошадей, которые шли по специальным буксирным тропам. В районе скалистых ущелий, где тропа прерывалась, использовались вороты. Канат судна привязывали к вороту на скале, команда вращала его, буквально протаскивая судно через самое опасное место. Это было медленно, дорого и крайне тяжело физически. Навигация по Роне стала менее опасной после строительства каналов и спрямления русла в 19 веке.

Глава 13

Я как будто снова попал в гимнасий. Акко, Нертомарос и примкнувший к нам аллоброг Атис, с которым мы дрались, сколько себя помним. Видимо, такая мысль пришла в голову не только мне, потому что Акко вдруг сказал:

– Мы здесь, а Клеон там. Во дела…

Мы стояли на валу и любовались, как прямо напротив растет насыпь, с которой защитников вскоре будут поливать картечью. В самых опасных местах работали бабы и дети, и они же таскают корзины с землей, которой совсем скоро забросают ров. Нертомарос, самый ярый поклонник благородной войны, свирепо сопит и смотрит вдаль с ненавистью. Он ведет себя, словно обиженный ребенок. Вчера я при нем снял из штуцера вражеского сотника, стреляя с противоположного берега реки, и это лишило его сна. Могучий парень, с которым мало кто способен справиться в рукопашной схватке, прекрасно понимал, что теперь его основное достоинство превратилось в недостаток. Он тупо больше, если рассматривать его в качестве мишени.

Редут, – вспомнил я. – Это называется редут. Не классический, но все же… Тоже, наверное, насыплют вал, ров и земляные стены. Интересно, Клеон сам додумался или тут военная наука до этого уже дошла. Впрочем, я ошибся. Сметливый Акко разгадал замысел.

– Пушки поставят наверх, – хмуро сказал он. – И стрелков. Мы сидеть будем, как мыши, а они эту насыпь до самого вала доведут. Пешком дойдут сюда.

– Мы! – резко повернулся к нему Атис. – Мы будем сидеть. Это не ваша война. Мы эдуям ничего не должны. Вы нам поможете, а потом под свою руку подгребете, как сегусиавов. Ты думаешь, мы слепые? Не видим, к чему у вас дело идет?

– Уверен? – спросил я его.

– Уверен, – передернул плечами тот. – Все мужи так сказали. Не нужны вы тут. Сами свой город защитим.

– Баб и детей бить не будешь ведь, – поморщился я.

– Какое там, – махнул рукой Атис. – Там даже моя родня есть. Вон, видишь, бабу с корзиной? Это моей матери двоюродная сестра. Я у ее дочери на свадьбе гулял. А у многих тут жены и дети.

– Почему раньше не увели? – спросил я.

– А ты сам попробуй, когда они до Кабиллонума дойдут, – повернулся он ко мне. И такую боль я в его голосе почувствовал, что у самого сердце защемило. Люди до последнего не хотели из своих домов уходить. Тронулись с места, когда вражеское войско в дне пути было.

– Поохотиться хотите, парни? – спросил я, когда Атис ушел.

– Хотим, – ответили хором мои одноклассники. – А на кого?

– А вон, – ткнул я рукой, – на них.

Надо сказать, знатный воин непонятно в каком поколении остается воином, что за оружие ему ни дай. Из хейропира парни стрелять умели, а потому и штуцер освоили довольно быстро. Какое-то время понадобилось, чтобы разобраться с прицельной планкой, и на то, чтобы заточить изношенный кремень. На все это ушел вечер, а уже утром мы с комфортом лежали в кустах, где слуги приготовили ровную площадку, устелили ее лапником и соломой. Убивать сегодня мы будем с комфортом.

– В нашем деле главное, – учил я, – это вовремя смыться. Порох дает дым. Нас обнаружат тут же. Достать смогут только из пушки. И я вас уверяю, парни, мы их за эти недели так допекли, что на нас и ядра не пожалеют.

– Ага, – многозначительно сказал Нерт.

Тут недалеко даже для них, метров сто пятьдесят. А это значит, что не повезет тем, кто сегодня пойдет по воду и пригонит скотину на водопой. Огромный лагерь просыпался рано. Едва показалось солнце, звук колокола развеял томную тишину предрассветного утра. Он прогнал утреннюю прохладу протяжным медным звоном, вырвав солдат из объятий тревожного сна. Множество людей повалили из палаток, наполнив воздух негромким, протяжным гулом. Тысячи голосов сливались в один, и я не чуял в нем зла. Просто люди, такие же, как мы, со своими радостями и горем. Только вот цели у нас разные. Они нападают, мы защищаемся. Им пообещали нашу землю, и они ее хотят всей душой. Они искренне считают, что теперь это их земля. Потому что они люди первого сорта, а мы и не люди вовсе. На картах Вечной Автократории Кельтика обозначена просто: Земли варваров. А значит, она принадлежит им по праву. Что же, пусть они продолжают так думать. Мы с этим не согласны.

– Идут, – негромко буркнул Нертомарос, который уже уложил штуцер на ладонь, и теперь старательно выискивал жертву.

– Видим, – недовольно буркнул Акко. – Разбирайте цели, а то разбегутся.

– Готов, – ответил я.

– Готов, – сказал Нерт.

– И я готов, – негромко произнес Акко. – Мой, который прямо сейчас воды набирает.

– Это был мой! – возмутился Нерт. – Другого возьми.

Через пару минут мы все-таки разобрали цели, и я скомандовал.

– Бей!

Три выстрела слились в один, и три тела упали в воду. Один был явно ранен, он начал захлебываться, и к нему бросились на помощь.

– Давай! Быстро! – протянул я руку, и Бойд вложил свой, уже заряженный штуцер. Акко и Нертомарос тоже получили оружие и начали целиться.

– Есть! – воскликнул Нерт, радуясь, что и первый, раненный им, уже захлебнулся, и второй упал в воду рядом с ним с разбитой головой. Этому парню нужно так мало для счастья.

– Шесть, – сказал я, целясь в спину бедолаги, который бросил ведро и улепетывал в лагерь со всех ног. – Нет, теперь семь!

– Эх! – вздохнул Акко. – Жаль до лагеря не добить!

– До лагеря не добить, – ответил я, – но амбакты рода Ясеня на том берегу воюют. Даго с ними по горам бегает. Правда, теперь куда сложнее стало. Каждый куст прочесывают.

– Все не прочешешь, – гулко хохотнул Нерт.

– На то и весь расчет, – усмехнулся я. – Они хотят владеть нашей землей, а мы должны сделать так, чтобы они ей владеть не хотели. Чтобы у них эта земля под ногами горела. Понимаете?

– Талассийцы – торгаши, – согласился Акко. – Они уже один раз ушли с нашей земли. Может, и сейчас уйдут. Знаешь, брат, а я ведь начинаю в это верить. Сам Создатель тебя в макушку поцеловал.

– Ты веришь в Создателя? – повернулся я к нему.

– После того, что ты натворил, – хмыкнул Нертомарос, – в него многие поверили. Твои слуги все уши нам прожужжали. Мудрейший Дукариос говорит, что Создатель – это Отец всего. Люди думают, что милость еще одного бога им не помешает.

Отец всего, – вздохнул я про себя. – Ну, хоть так. Яхве тоже был сначала не единственный, а самый главный. Ничего, разрулилось потом. А кстати, что это за Яхве? Не помню. Мы такого не проходили.

– Поехали в лагерь! – Нертомарос поднялся и отряхнул нарядную рубаху. – Славно поохотились. Надо завтра еще сходить.

Старая, потертая книга из отцовской библиотеки скрашивала мне одинокие вечера. Эпоны рядом нет, дочь растет без отца, так хоть почитаю. На меня косятся недоуменно все, включая Аккор и Нертомароса, но изменить мою репутацию еще больше не сможет даже книга в руках. Меня давно считают существом странным и непонятным. Одни, как друг Акко, думают, что меня бог поцеловал, другие подсовывают детей, чтобы я их благословил, а третьи, напротив, детей от меня прячут, боясь сглаза. Хрен поймешь этих крестьян. Пока побеждаешь, они у тебя в ногах ползают, а если начнешь проигрывать, могут и на вилы поднять. Ах да, забыл! Если начнешь побеждать уж очень сильно, то знать поднимет на копья. Мне придется между победами и поражениями держать очень тонкий баланс. Вилы или копья, да-а…

– Ап чём сегодня? – я открыл книгу наугад. – Божественная Феано и Одиссей. Они, оказывается, родня. Эх, Андрей, Андрей! Да что же ты тут натворил! Без пол-литры не разобраться.

* * *

Год 25 от основания Храма. Месяц пятый, Гермаос, богу, покровителю скота и торговцев посвященный. Кадис. Тартесс.

Приготовления к свадьбе закончены, и Кимато смотрела на себя в зеркало, выискивая, к чему бы придраться. К жуткому неудовольствию царевны, придраться было не к чему. Гладкая матовая кожа, по-девичьи тонкая и нежная, огромные материны глаза, опушенные длинными ресницами, и материны же смоляные волосы, густой гривой падающие на поясницу. От отца им с сестрой досталось очень и очень мало. Подбородок разве что, да на редкость неуступчивый характер. Она уже примерила тяжелое ожерелье, свадебный дар жениха Телемаха. Осталось совсем чуть-чуть. Уложить волосы. И именно для этого рядом с ней сидит любимая сестра. Ее близнец, ее отражение, ее тень, часть ее души.

– Ну что, Эрато, – спросила невеста. – Причешешь?

– Конечно, – улыбнулась та и обняла ее сзади. – Будешь в гости приезжать-то? Я без тебя с тоски помру.

– А знаешь! – Кимато повернулась к сестре и решительно заявила. – Не пойду я замуж за него.

– Ты спятила? – Эрато отшатнулась и даже рот закрыла руками в испуге. – Да тебя ведь мать прибьет. Это же какой позор! До войны бы дело не дошло! Как тебе такое в голову пришло?

– У нас минут пять еще есть, – хладнокровно ответила Кимато. – Потом служанки прибегут. Это я их за вином послала. Делаем так: я снимаю свадебное платье, ты его надеваешь. Я тебя причешу, и никто ничего не узнает. Он тебе по сердцу, я знаю. Я ведь чувствую, как тебе больно, сестра любимая. Забирай все. Мужа моего забирай, мою судьбу забирай. И даже имя теперь твое. Мне для тебя ничего не жалко.

Кимато, не дожидаясь ответа, встала и спустила бретельки платья. Тончайший лен упал к ее ногам, и она сделала шаг вперед, оставшись обнаженной.

– Будь счастлива, сестра, – сказала она. – Быстрее! Скоро придут.

– Правда? – Эрато смотрела на нее, глотая слезы. – Ты ради меня на это пойдешь? Ты готова царский венец отдать?

– Готова! – Кимато сняла ожерелье и положила на стол. – Быстрее решай! Мать скоро придет. Надо накраситься одинаково, иначе она поймет.

– Богиня пусть благословит тебя! – Эрато сбросила платье и уже через три удара сердца сидела у зеркала, примеряя подарок чужого жениха.

– Ага, – усмехнулась Кимато. – Мать благословит. А если узнает, что мы натворили, так благословит, что на задницу не сядем. Глаза закрой, я тушь наложу! Да прекрати реветь, корова ты стельная! Растечется ведь по всей морде!

– Сейчас я, – Эрато торопливо вытерла глаза, хлюпнула напоследок носом и сказала. – Все, готова. Давай! А потом я тебя.

Одиссей любовался сыном, который сидел во главе стола. Телемах давно уже не мальчик, к тридцати возраст подходит. Он и морскому делу обучен, и царствовать. Одиссей, голова которого покрылась благородным серебром седины, понемногу передавал ему Тартесс, все больше и больше удаляясь от дел. На сердце Одиссея лежала грусть. Царь становился слишком стар для моря. Теперь он все чаще сидел на берегу и с тоской смотрел вдаль. Туда, где темнеет горизонт, который вот-вот взорвется новой бурей.

Телемах хорош собой и крепок, как молодой дуб. И он глаз не сводит со своей жены, с которой они только что принесли клятвы друг другу. Кимато пошла в мать, такая же броско красивая, дерзкая, заметная в любой толпе. Ее сестра сидит неподалеку, рядом с родителями. Она одета куда скромнее невесты, на ее губах гуляет задумчивая улыбка, и она почти не поднимает глаз от тарелки, откуда не съела ни крошки.

– А сваха-то до чего хороша, – крякнул вдруг Одиссей, слишком поздно осознав, что имел глупость сказать это вслух.

Сидевшая рядом Пенелопа прожгла его свирепым взглядом, но не ответила ничего. Впрочем, это была чистая правда. Феано, разменявшая пятый десяток, родившая пятерых детей, хороша, как и раньше. Она с годами только наливается зрелой, какой-то мудрой красотой. Видимо, сама Великая Мать подарила ей частицу своей силы. Люди так говорят.

Феано, сидевшая напротив Одиссея, на другой стороне огромного П-образного стола, внезапно вздрогнула и медленно-медленно повернула голову к сидевшей рядом дочери. Она подняла ее подбородок пальцами, а потом в испуге закрыла рот. Одиссей не понял, что сказала Феано, то ответ девчонки прочитал по губам.

– Ну ты чего, мам? Я же Эрато.

– Вот не повезло Тимофею, – заулыбался Одиссей. – С женой собственных дочерей путают. Смех, да и только!

Он встал, степенно оправил седую бороду и поднял кубок, наполненный лучшим вином, привезенным из родной Ахайи.

– Здоровья молодым! Пусть живут долго и счастливо! Пусть родят нам с тобой, Тимофей, дюжину здоровых внуков!

– Да! – заревел Тимофей, который с годами потяжелел, оплыл и стал напоминать медведя. В его волосах и бороде тоже вилась обильная седина. – Кимато, девочка моя! Роди мне дюжину внуков!

– Я буду стараться, отец, – белозубо усмехнулась невеста. – Каждую ночь буду стараться. Я уже знаю, что это совсем не больно, а иногда немного приятно.

Гости захохотали, и даже Феано, сидевшая темнее тучи, вымученно улыбнулась. Впрочем, вскоре неуместная печаль покинула ее нечеловечески правильное лицо. Царица бросала с себя кубок за кубком, шепталась о чем-то с сидевшей рядом дочерью, а потом махнула рукой, обняла ее и крепко прижала к себе.

* * *

Одиссей снова сидел на берегу и смотрел в наливающийся тяжелой синевой горизонт. Старый бог Посидао гневается. Совсем скоро он обрушит свой гнев на этот берег и на те корабли, чьи кормчие не умеют слышать голос моря. Великий океан посылает свои знаки с птицами, с запахами ветра и видом волны. Одиссей читал эти знаки лучше всех. Часа два, может, три. Не больше. И тогда налетит буря, а море и небо сольются в единую серую мглу, изрезанную зигзагами молний.

Одиссей чуял бурю с самого утра, когда птицы стали кричать тревожно, предупреждая людей о неминучей беде. Старый царь уже попрощался со всеми. Он обнял жену, сына и невестку, которая только что родила ему внука. Одиссей своими руками водрузил на лоб Телемаха царский венец и ушел из дворца не оглядываясь. Он ушел на берег, куда по его приказу подали небольшую лодчонку с косым парусом.

Сначала это была всего лишь линия. Тонкая, как лезвие, полоса чернильной черноты там, где небо смыкалось с морем. Она не двигалась. Она просто была. Воздух стал густым и тяжёлым, как тёплое масло. Давило в висках. Море вокруг ещё лениво плескалось, но в его ровном движении появилась странная сдержанность – оно словно отливало свинцом.

Потом эта линия начала подниматься. Она росла, пожирая небо, превращаясь в гигантскую черную стену. Она надвигалась неотвратимо, как наказание богов. Солнце погасло за ней мгновенно, как задутая свеча. И тогда пришел ветер. Первый порыв был резким и сухим, он срывал с губ следы поцелуев близких и приносил с собой запах дождя, который еще не начался, и далекой взбудораженной глубины.

Пена на гребнях волн казалась ярко-белой в предгрозовой тьме. Сами волны перестали катиться – они начали подниматься, тяжело и неохотно, будто что-то огромное просыпалось на дне и тянуло воду за собой кверху. Горизонт исчез, и наступила внезапная тишина. Гулкая, давящая, страшная, готовая тут же взорваться.

Первая молния ударила не с треском, а с глухим ударом, от которого содрогнулся воздух. Она прошила его, жуткой, изломанной веткой багрового огня, на секунду высветив внутренности черных туч. И тогда снова грянул гром. Не раскат, а сухой, рвущий звук, будто небесная ткань лопнула по шву. А потом на Одиссея обрушилась стена дождя.

Дождь пришел не каплями, а единым, сплошным потоком. Он сек лицо, слепил глаза, сливался с брызгами от волн. Он промочил парус, который бессильно захлопал, то обвисая, на вновь надувая свои бока. Небо и море смешались в одно кипящее, ревущее месиво. Волны перестали быть волнами – это были движущиеся холмы, черные, с рваными, клочковатыми вершинами из пены. Они не шли, они рушились, обваливались внутрь себя с глухим рёвом.

Одиссей, из последних сил державший парус к ветру, был счастлив так, как не был уже очень давно. Соленый воздух разрывал его грудь, а ветер пытался сбросить старика в бушующие волны. Но Одиссей держался. Он воин. Он будет биться до самого конца.

Царь поднял глаза к налившемуся свирепой яростью небу и внезапно почувствовал на себе любопытный взгляд. Это старый ахейский бог Посидао заметил его и теперь манил к себе. Он с нетерпением ждет того, кто приносил ему богатые жертвы столько лет.

– Подожди, бог. Я иду к тебе, – улыбнулся в ответ Одиссей. – Осталось недолго. Силы уже заканчиваются.

* * *

– Опять читаешь? – рядом со мной на бревно уселся братец Даго. – Глаза испортишь, дурень. Как стрелять будешь, когда ослепнешь?

– Да я уже закончил, – закрыл я книгу. – Про Одиссея читал, про божественную Феано и ее дочерей.

– А, ну это ладно, – важно кивнул Даго. – Это читай. Они не чужие люди нам, как-никак родня.

– Кто родня? – удивился я. – Одиссей нам родня? Тот самый Одиссей?

– Да они все нам родня, – удивленно посмотрел на меня брат. – У божественной Феано две дочери было. Одна за царя Тартесса замуж вышла, а другая – за царя иберийских кельтов-лацетанов. Ты что, не знал? Так у отца спросил бы. В нашем роду старшие наследники частенько королевских дочек за себя брали. Мы же из первых семей в Кельтике, а детей у тамошних царей порой как лягушек в пруду. Они все время голову ломают, кому бы дочерей сбыть за хороший выкуп. Наша с тобой бабка как раз царевна из Лацетании, седьмая дочь у своего отца. А ее мать – из царского дома Тартесса. Вот ты двоечник все-таки! И чему вас только в этих ваших гимнасиях учат!

– Тьфу ты! – я даже расстроился. – Да что же я нелюбопытный такой… был. Я бы тогда с Эрано и Клеоном совсем по-другому разговаривал. Я потомок самого Одиссея и воплощения Великой Матери заодно… Умереть, не встать.

– Так у нас Эней Серапис тоже в прародителях, – непонимающе посмотрел на меня Даго. – В Лацетании много цариц из Сиракуз было. Ванаксам тоже надо куда-то лишних дочерей девать. Ты чего это, брат, бледный такой? Небожителем себя посчитал? Не нужно, не возносись слишком сильно. Каждый второй сотник в любом пограничном легионе от самого Энея происходит. Я и сам столько служанок огулял, что у нас его потомков только в Кабиллонуме штук десять бегает. А еще по окрестным деревням не упомню сколько. Пойдем лучше выпьем на сон грядущий. А то ишь, вознесся! Ну ничего. Ты молодой еще. Это пройдет.