Текст книги ""Фантастика 2026-75". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Василий Груздев

Придя к мысли о неизбежной смерти, я совершенно успокоился и посмотрел на конвоира, который не сводил с меня тяжелого взгляда. Надо добавить немного красок в наши взаимоотношения. Я соорудил перепуганную рожу и заискивающе улыбнулся. Сработало. Буккон брезгливо отвернулся и уставился куда-то вверх и вбок. На меня ему смотреть противно. Я теперь для него что-то вроде опущенного в зоне, а таких не боятся.

– Простите, господин, – умильно спросил я. – А что это у вас за оружие такое? Я ничего подобного и не видел никогда.

– Это брахибол, – процедил тот. – Его на Сикании нельзя иметь никому. Только в легионах, и только господам полусотникам и тем, кто выше чином.

– А у вас почему он есть? – спросил я, для достоверности округлив глаза и слегка приоткрыв рот, но он отвечать не стал, просто отвернулся.

Мы выехали за город и покатили куда-то на запад. Я тупо смотрел в щель неплотно задернутой шторки, как наливающиеся спелой желтизной поля сменяются скалистыми холмами, на которых босоногие мальчишки пасли коз. А потом поля закончились, и остались только холмы, заросшие дубом. Где-то в этих местах мы с Клеоном стреляли оленей. Тут много охотничьих домиков знати, меня везут в один из них. Домиками они называются лишь по недоразумению. Это крепкие каменные строения с крошечными окошками, окруженные высокой стеной. В таких загородных жилищах много ценного, а в лесах болтаются беглые илоты, браконьеры и прочая разбойная шваль. Без стены и охраны никак.

Мы едем не первый час, и мой конвоир начал понемногу клевать носом. Он меня в грош не ставит, а по бокам кареты едут двое головорезов. Карета сделана на совесть. Дверь очень тяжелая. Я уверен, что она усилена решеткой, как и весь кузов. Ее изнутри даже открыть нельзя. Тут и ручек нет. Так зачем ему беспокоиться? Кстати, вещи мои везут на задке, намертво увязанные ремнями. Их никто и не подумал разгрузить. Деметрию на них плевать, а эти без команды зад от скамьи не оторвут. Одних голубей забрали и унесли куда-то.

– Ох! Трясет как! – сказал я, когда карета подскочила на камне. – Простите, господин!

Вскинувшийся было Буккон потушил острый взгляд и снова облил меня презрением. Его веки начали закрываться. Карету мерно качает, да так, что меня самого тянет в сон. Дорога тут дрянь. Карета подскочила снова.

– Да что ж такое-то! – пробурчал я, в очередной раз подпрыгивая на жесткой сидушке.

Буккон опять взглянул недовольно, но было поздно. Я уже выбросил руки вперед, и короткая цепь врезалась ему в кадык. Он захрипел, забулькал и начал беспорядочно лапать бок, ища то ли пистолет, то ли кинжал. Я тут же перебросил цепь на затылок, упал на колени и резко потянул его к себе, подставив под удар лоб. Есть! Противно хрустнул сломанный нос, а по моему лицу потекло что-то горячее и липкое. Буккон закатил глаза, а получив по черепу кандалами, вырубился окончательно. Он валялся на полу, а я сидел рядом, наблюдая хоровод искр, пляшущих вокруг моей многострадальной головы. Интересно, я успею снять эти проклятые железки?

– Господин? – послышался обеспокоенный голос на улице. Они же не видят ни черта. Шторки мешают. – Господин Буккон, что случилось? Да останови ты коней, дурень!

– Не успею их снять, – осознал я, вытащил из кобуры Буккона пистолет и навел на дверцу. Щелкнул замок, и я довольно оскалился, нажимая на спусковой крючок. – Привет, рваное ухо!

Однако! Недооценил я здешнюю огневую мощь. У моего нового знакомца на месте рта зияет неаккуратный провал, украшенный осколками зубов, а на затылке появилась дыра размером с кулак. Второй! Есть еще второй и кучер! Я резким движением вырвал из ножен Буккона кинжал, выскочил из кареты и, ко всеобщему изумлению, вогнал его прямо в конский круп. Ни в чем не повинная лошадь заржала истошно, встала на дыбы, едва не опрокинув карету и свою товарку, но дело было сделано. Пока мы никуда не едем. Щуплого кучера, который чуть не свалился с облучка, я безжалостно сдернул на землю и приложил головой об камень. Теперь остался один, и он уже несется на меня, вытащив клинок, изогнутый тесак с дешевой рукоятью, корзиной закрывающей кисть. Впрочем, мне от этого не легче. Убьют и таким. Что же делать? Ответ очевиден. Надо драпать.

Я побежал вокруг кареты, а он побежал за мной. Он грузный крепыш, который сломает мне шею, если я подпущу его близко. Зато я вдвое моложе, и ноги у меня длинные.

Длинные ноги. И у Эпоны ноги длинные. Интересно, а какой у меня рост? А у Эпоны? Я, кстати, никогда не задумывался о том, какой у нее размер груди. Второй? Третий? А ведь сейчас она кормит, и грудь стала еще аппетитней.

Да что за бред я несу??? У меня за спиной пыхтит наемник с тяжелым клинком, а в мою ушибленную голову лезет какая-то дикая чушь. Мне бы в живых остаться, но это программа-минимум. Максимум тут совершенно другой. Я на секунду остановился и вытащил шпагу убиенного «рваного уха». Надо еще немного побегать. Пусть противник запыхается как следует.

– Стой, урод белобрысый! – орет мой конвоир, а потом добавляет нечто совершенно нелогичное. – Стой! Убью!

Протяжное кряхтение раздалось из кареты, и на улицу выглянула окровавленная рожа Буккона. Он явно пытается встать на ноги и прийти на подмогу товарищу. Я ткнул его острием наугад, не целясь, и кряхтение перешло в стон и в сдавленную ругань на неизвестном мне языке. Буккон, наверное, из сиканов, незнамо как выбившийся в люди. Имя у него похоже на то, что носят илоты.

– Пусти ему кровь, Скир! – прохрипел носитель шрама на мужественной физиономии. – Не убивай! Подрежь его и все!

Чтобы пустить мне кровь, меня еще необходимо догнать. Я нужен им живым, а мой враг начал уставать. Он даже останавливается, чтобы перевести дух. Да хрен тебе! Я подбегаю метра на два, дразня его, и он опять с ревом бежит за мной. Десяток таких забегов, и все. Он спекся. Стоит и дышит, раздувая грудь как кузнечный мех. Он больше не может бежать. Я подошел к нему и позвал.

– Ну что, козлик, иди сюда! Я больше бегать не буду.

Так себе история фехтовать со скованными руками, но я ведь у лучшего учителя занимался. Тут, конечно, не Италия времен Медичи, но кое-что уже умеют. Я фехтую точно лучше, чем бывший солдат, привыкший биться с солдатами. Наверное… Мне хочется на это надеяться.

Мир сузился до трёх вещей: свиста клинка, хруста камней под сапогами и жгучей боли в запястьях. Кандалы тянут руки вниз при каждом ударе, и от этого тяжёлая шпага кажется гантелей на шесть кило. Увы, Скир со своим то ли тесаком, то ли абордажной саблей оказался лучше меня. Он хоть и устал, но по-прежнему могуч, опытен и зол. Он не солдат, он убийца, и у него на запястьях не висит груз железа.

Скир работает четко и профессионально. Его удары – не яростные, а размеренные, как удар топора по колоде. Они сыплются один за другим, совершенно изматывая меня. И вот у него получилось. Он подловил меня, когда я чуть промедлил, и широким взмахом скользнул по ребрам. Не глубоко, но вполне достаточно. Тёплая струйка поползла вниз, и рубаха прилипла к телу. Я отступил, споткнулся о камень. На миг в глазах потемнело. Бок как будто задеревенел. Я знаю это чувство. Это адреналин, а значит, ненадолго. Потом боль вернется и возьмет свое с процентами. Но немного времени у меня еще есть.

Скир не стал меня добивать. Он стоит, опустив клинок. Он дышит хрипло и шумно, глядя на меня, как на кусок мяса. Наверное, ждет, когда я сам брошу шпагу. За его спиной маячит карета, и ее дверца распахнута. Там, в сумке Буккона, лежит ключ от этих чёртовых наручников. До него – десять шагов. Целая жизнь.

– Тебе же нельзя меня убивать, да? – усмехнулся я и пошел прямо на него.

Тупое недоумение озарило лицо наемника, и он промедлил буквально секунду. Он успел небрежным взмахом отбить мой неловкий выпад, но было поздно. Я уже отбросил шпагу в сторону, взял его за предплечья, потянул, а потом уперся ногой в его брюхо и перебросил через себя. Скир с шумом ударился о пыльную землю, а я в считаные мгновения оказался на его груди, опустив на голову противника всю тяжесть своих кандалов. Один раз, потом другой, потом третий.

– Семен Василич! – я зачем-то посмотрел на небо. – Если слышишь меня, родной, от души! Ты же меня дрочил на этот прием несколько недель.

Это называется бросок через голову с упором ноги в живот. Тот самый прием, от которого на трибунах пищит восторженная школота, внезапно осознавая, что тоже хочет заниматься самбо. Я отполз, лег на спину и посмотрел в ярко-голубое небо. В горле стоит пыльный ком, безумно хочется пить, а руки всё так же скованы.

– Лежи, не лежи, – со стоном поднялся я, – а труба зовет. Надо закончить дело, пока я вконец не сомлел.

Я встал, зажимая кровоточащий бок, взял тесак Скира и легонько ткнул его острием. Послышался стон. Жив. Теперь возница. Тоже жив. Он зашипел от боли, приоткрыл залитые мутью глаза, а потом его вырвало прямо в пыль. Потом я заглянул в карету. Буккон, смертельно бледный, сидит, опираясь спиной на противоположную дверцу, и зажимает рану на животе. Он бледен до того, что шрам на лице выделяется багрово-яркой полосой. Он плох. Я вытащил его сумку и начал изучать содержимое. Вот и ключ.

– Где моя жена? – спросил я его, снимая кандалы.

– Пошел ты, – хрипло ответил он. – На колу сдохнешь, сволочь.

– Не сегодня, – сказал я, подошел к вознице и пристегнул его к колесу.

Нужно немного похозяйничать: зарядить пистолет, перемотать бок посильнее, а потом решить, что делать дальше. Кто-то из них должен дать слабину, и это точно кучер. Иначе он занимался бы каким-нибудь другим трудом. Он не производит впечатление могучего бойца. Обычный плюгавый мужичок, каких много.

– Эй, бедолага, посмотри сюда, – сказал я ему.

Кучер с мучительным стоном повернул башку в указанную сторону, а я резким движением добил Скира, едва не пригвоздив его к земле. Могучее тело дернулось и затихло. Мне он все равно ни к чему. Я его не запихну в карету, просто сил не хватит. Возница побледнел, задрожал мелкой дрожью, а я поднял его подбородок кончиком тесака.

– Слушай меня внимательно, мразь. Вы, конечно, ребята богатые, но такая козырная карета с решетками и наружным замком у вас должна быть одна. И ты один такой возница. Значит, ты точно знаешь, где моя жена, правда? По глазам вижу, что знаешь. Если ты отвезешь меня к ней, то останешься жив. Что ты хотел спросить? Буккон? Он умрет, не беспокойся. А тебя я свяжу и оставлю там. Клянусь Сераписом Изначальным и старыми богами своего народа, твоя смерть мне не нужна. Сейчас ты расскажешь, где она и сколько людей ее охраняют. А потом мы с тобой спрячем тела, выпряжем раненую лошадь и поедем прямо на место. Сделай так, чтобы мы доехали туда быстро. Если я вдруг почувствую, что теряю сознание, то на всякий случай разнесу из брахибола твою тупую башку.

Глава 21

Можно смеяться, а можно плакать от жалости к вечной Автократории, но тайная тюрьма для политзаключенных здесь всего одна. Подозреваю, что это ровно на одну больше, чем есть у всех остальных стран, вместе взятых. Иметь их просто нет необходимости. И специализированный воронок с конвойной командой при храме Немезиды тоже один. Нет в Автократории такого накала политической борьбы, чтобы держать больше. Тут же благодать средневековая. Народ поголовно верующий, а вольнодумцы в основном обитают в университете да в пограничных частях, где офицерский корпус укомплектован либо выслужившимися солдатами, либо совсем уж худородной знатью. Как охотно рассказал мне кучер, моя жена и дочь обитают в уютненьком каземате с толстыми стенами, с зарешеченным окошком под потолком и каменной парашей. И точно такой же каземат ждал и меня. Мы жили бы в разных крыльях, не имея возможности даже услышать крик друг друга. И мы бы не смогли выйти оттуда, потому что еду подают через кормушку в двери, а наличие канализации делает ненужным вынос ведра. Шансов сбежать – ноль, если только ты не знаешь, как собственными ногтями процарапать насквозь метровую каменную кладку. Сказку про графа Монте-Кристо не предлагать. Настолько эпичные идиоты в местной охране не служат. Здесь вообще народ отличается повышенной вменяемостью и практической сметкой.

Бок, сдавленный тугой повязкой, начинал ныть все сильнее и сильней. Кучер очень хотел жить, а потому и перевязал меня, и даже рассказывал все без утайки. То, что я голыми руками справился с самим Букконом, полностью лишило его воли к сопротивлению. Еще живой наемник лежит в карете и посвистывает дырочкой в брюхе. Я не стал его добивать, еще рассчитывал разговорить.

Я взял лошадь и одежду Скира, а волосы как смог, спрятал под головную повязку, превратив кусок тряпки в тюрбан. Тут такое иногда носят. Возница, которого звали Кикта, сидел на облучке кареты, которую тащила оставшаяся в одиночестве лошадь. Рану на его виске я кое-как промыл, но был он бледен как полотно и периодически останавливал карету, чтобы поблевать. От тряски у бедолаги начиналась головная боль, да такая, что он ехать не мог. Ведь, что ни говори, а по голове прилетело ему знатно.

– Пятеро их там, добрый господин, – бубнил кучер, в бок которого смотрел ствол пистолета, укрытый полой моего плаща. – Один всегда на башенке у ворот караулит, – продолжил он, – а трое меняют его и за узниками смотрят. Скант у них старший. Там ловчий еще живет с семьей. Жена у него и трое детишек малых.

– Ловчий? – удивился я.

– Так для охоты дом же, – непонимающе посмотрел на меня кучер. – Самого господина Деметрия дом и есть. А под ним погреба винные, холодные кладовые да комнатки для особенных гостей. Когда надо, туда людишек всяких сажают. Но так нечасто бывает. Обычно пусто там.

– И кого именно туда сажают? – спросил я, осознав, что преувеличил количество политических тюрем ровно на одну единицу. Их тут нет вообще. Погребами обходятся.

– Богохульников премерзких и вольнодумцев сажают, против священной особы умышляющих, – заученно ответил кучер и осекся, заметив мою ехидную усмешку. Грудной ребенок двух недель от роду на вольнодумца не тянул точно. Кучер вдруг смутился, понимая, что глупость сморозил.

– Значит так, как там тебя… – сказал я. – Кикта? Тоже из сиканов, что ли? Мы сейчас заедем в ворота, и ты будешь вести себя как ни в чем не бывало. Если все пройдет как задумано, я тебе аккуратно пущу кровь, разобью морду и свяжу. Так тебе ничего не сделают. Покажешь рану на голове и соврешь, что без сознания пролежал. Остальных я убью.

– А ловчего с семьей тоже убьешь? – глухим, безнадежным голосом спросил кучер. – Там ведь старшей девчушке лет десять всего. Остальным и того меньше.

– Спятил, что ли? – я даже обиделся. – Я воин, а не душегуб.

– Хорошо, – сказал вдруг кучер, но никакой радости в его голосе я не услышал. – Почти приехали. Вон уже, за тем поворотом дом будет. Помни, ты клятву дал. Если убьешь меня, страдать тебе в вечной тьме до второго пришествия Энея Сераписа. У меня ведь тоже дети малые есть. Пропадут они без меня.

– А ты рот держи на замке, – зло оскалился я. – Тогда я тебя не убью. Страдалец хренов. Сколько ты людей на встречу со смертью отвез? Сам, наверное, уже не помнишь?

– Я богине служу, – неожиданно подбоченился бледный как полотно кучер. – Я праведник, и на последнем суде сердце мое легче пушинки будет. Понял? А государевым врагам место в Тартаре. И тебе тоже, варвар проклятый! Хочешь, убивай, не поеду дальше!

– Почему? – я направил на него пистолет. – Чего это ты такой смелый стал? Потому что я семью ловчего убивать отказался? Потому что девочка десяти лет покажет, кто карету в ворота провел? Боишься, что тогда на пытку тебя возьмут и всё узнают? Так, сволочь?

– Да хоть бы и так, – ощерился кучер, став похож на крысу, загнанную в угол. – Если при исполнении погибну, то жена до самой смерти мое жалование получать будет. А дети бесплатно в гимнасий попадут как отпрыски достойного рода, государю верного. А если жив останусь, меня палач на куски порежет, а дети мои в канаве от голода подохнут. Ну, стреляй, варвар нечистый! Порождение Сета! Чего ждешь?

– Мне лишняя кровь не нужна, – примирительно сказал я. – Давай так. Ты кое-что для меня сделаешь, и я тебя отпущу.

– В ворота не поеду, – глухо ответил кучер. – Лучше пристрели!

– Понятно, – вздохнул я. – Тогда правь в лес, и подальше от дороги. А потом полезай в карету. Если пикнешь, я тебе брюхо вспорю и землей набью. Ты у меня неделю подыхать будешь.

– Там и не слышно почти ничего, она войлоком изнутри обита, – пробурчал возница, но послушно повернул в чащу, как только увидел первую же тропу. Он остановил коня, покорно слез с облучка, полез в карету, а я стукнул ему по затылку рукоятью пистолета, сунул внутрь обмякшее тело и захлопнул за ним дверь. Буду ждать темноты. Так оно вернее.

Солнце село быстро, как это всегда и бывает на юге. Вот только что был еще день, а вот уже на землю упала чернильная темнота, бархатно-нежная, насквозь пронизанная пением цикад и ночных птиц. Ушла тоскливая тяжелая жара, повеяло легким ветерком, который унес прочь горячее марево, что поднималось от каменистой дороги. Лето же. Сицилия. Я потянулся, вдохнул ночной воздух полной грудью и поморщился от боли в ране, которая то засыхала, то начинала кровоточить снова.

– Ох, хорошо-то как! Лепота! Так и хочется убить кого-нибудь! Это, наверное, озон сказывается. Говорят, его в сосновых лесах много.

Я как раз за время ожидания срубил тесаком сосенку, обкорнал ветки и получил что-то вроде лестницы. Для трехметрового забора, сложенного из дикого камня, ее более чем достаточно. Наблюдательный пункт здесь один, и он прямо у ворот. Я пойду так, как положено ходить всем нормальным героям. То есть в обход и ночью.

Я прислонил дерево к стене, а потом перебрался наверх по обрубкам веток. Ну вот, сюрприз первый. Край стены утыкан осколками стекла, и я только каким-то чудом не разрезал себе руку. Если бы я подтянулся и начал переваливаться на ту сторону, то половину ливера гарантированно оставил бы прямо здесь. Аккуратно, стараясь не сильно шуметь, я оббил стекло медным яблоком на рукояти пистолета и смахнул осколки вниз.

– Уф-ф! – меня даже пот пробил. – Пронесло.

Тихо вроде. Я замер прислушиваясь. Шум какой-то. Массивная тень движется в мою сторону. Собака? Тут собака? Вот скотина кучер. Про то, что здесь на ночь выпускают здоровенного пса с короткой, как будто обрубленной мордой, он и словом не обмолвился. А сам я спросить почему-то не догадался. Думал, мы с ним поладили. Я застыл, вжавшись в теплый еще камень, но помогло это слабо. Псина подбежала к стене и начала лаять, заливаясь от лютой злости. Ну вот тебе и тайная операция. Пришел, увидел, победил. Хрен там.

– Рикс! Рикс! Ты чего лаешь? – послышался голос за стеной.

– Да опять, наверное, белку почуял, – до меня донесся звук могучего зевка, разрывающего челюсти. – Не любит он белок.

– Да угомони ты его, – сказал первый. – Твой же пес.

– Пошли, Рикс, пошли, – послышался ласковый голос. – Чего разошелся, мальчик?

– Что тут у вас? – это уже третий голос, заспанный и недовольный, но с начальственными нотками.

– Да Рикс белку учуял, Скант, – это произнес первый.

– Нечего в сторожке дрыхнуть, – ответил Скант. – Свою вахту на ногах проведешь. И не твое дело, белка там или не белка. Расслабился! Обходи стену, бездельник.

– Да чего тут ходить-то, старшой? – первый был явно недоволен. – Это ж белка…

– Порядок есть порядок, – отрезал Скант. – После рассвета осмотрим лес за стеной. Выполняй!

– Как прикажет господин, – буркнул недовольный первый, а когда начальство, видимо, отошло, добавил. – Сам-то спать пошел! Гад!

Я постоял у стены, аккуратно оттащил импровизированную лестницу в заросли и пошел в сторону кареты. Нормальный герой из меня не вышел, побуду ненормальным. Я прислушался. В карете тихо. Буккон помирает или уже помер, а кучер, если в сознании, молится всем богам, чтобы пронесло. Сволочь такая. Потом с ним поговорю.

Я сел на облучок и поскакал в сторону ворот, благо тут не так и далеко. Полкилометра, не больше. В башенке никого не было. Видно, дисциплинированный охранник патрулирует периметр, как и предписано. Я остановился и бестрепетно замолотил в тяжеленную воротину, которую не всяким тараном можно вынести. Охотничий домик тут за загляденье. Крепость в лесу, черт бы ее побрал.

– Кто там? – раздался удивленный голос с той стороны.

– А ты на свое место залезь и посмотри! – крикнул я. – Вот доложу, что тебя на посту не было. Половины жалования лишишься.

– Эй! Эй! – занервничал голос. – Тут у нас пес брехал. Мы стену обходим. Приказ у меня. А ты кто? И где Кикта? – этот вопрос раздался уже сверху. Он разглядел меня в сиянии полной луны.

– Кикту лихорадка бьет, – ответил я. – А меня Аристотель зовут. Нас из Неаполя в помощь прислали. Говорят, вы тут без нас двумя руками собственную задницу найти не можете. Гы-гы! Открывай давай! У меня в карете господин Буккон, он какую-то сволочь привез. И он злой как даймон, до ветру хочет. Не дорога, дерьмо! Лошадь подкову потеряла и ногу сбила. Скир к кузнецу ее повел. Вон, только к ночи и добрались.

– А ты чего думал, – гоготнул стражник, – что у нас тут Улица Процессий? Здесь коню ногу сбить – плевое дело. Подорожная с собой?

– У Буккона, – ответил я. – Там у него кто-то шибко важный. Мне не положено.

– Заезжай, – он настежь отворил ворота, а я завел карету внутрь.

– Поможешь вещи занести? – просительно посмотрел я на него.

– Сам свои вещи носи, – пробурчал тот. – Мне не платят за это.

– Ох! – округлил я глаза и ткнул рукой. – А чего это у вас пес бегает? Он же меня сейчас порвет!

– Рикс? Его же… – стражник повернулся и захрипел, насаженный на кинжал. Я подержал его немного, зажимая рот, а потом нежно опустил на землю. Минус один.

Я аккуратно вытащил тело за ворота и почти уже прикрыл их за собой. Нет, не успел. Меня увидел второй, который вышел на шум, протирая глаза. Знакомая до боли карета, а рядом с ней странный парень в тюрбане, который оттаскивает тело убитого товарища. Ну что в этой картине может быть не так? Охранник тормозил недолго, а потом заголосил, обнажив оружие. Я выругался, выстрелил ему в грудь, а затем достал кинжал и тесак. Или абордажную саблю… Меня на таком плебейском оружии драться не учили. Он покороче шпаги Буккона, и это именно то, что надо. Мне, видимо, придется в узких коридорах резаться.

– Да твою мать! – прошипел я, увидев, что в мою сторону несется все тот же пес, которого спустил на меня бородатый мужик с ружьем. Ловчий, наверное, и он целится в меня.

Выстрел. Я спрятался за каретой, и она с деревянным хрустом приняла пулю на себя. У ловчего перезарядка. Я заскочил в дверь, тщетно пытаясь ее закрыть. Тело убитого мешало. В проеме застряла рука, и хоть убей, я ничего сделать не успеваю. А в дверь уже протискивается огромная башка собаки, исходящей свирепой злостью. Она захлебывается лаем, заливая все вокруг слюной и острым запахом псины. Вот здорово. Я держу спиной дверь, в которую ломится натасканный на человека зверь, за дверью мужик с ружьем, а в доме еще двое умелых парней, который несутся прямо сюда.

– Да чтоб тебя!

Я сделал первое, что пришло в голову. Я приоткрыл дверь, позволил псу просунуть башку внутрь, а потом прижал ее створкой. Держу я эту тварь из последних сил. В ней же килограммов шестьдесят. Вдох, выдох. Я резко ударил пса в шею. Клинок кинжала задрожал, а потом пес заскулил жалобно и упал на тело стражника.

– Я тебе печень вырежу! – услышал я рев с той стороны двери. – Рикс! Мальчик!

Неплохие люди тут живут. Животных любят, – почему-то подумал я, кое-как заклинивая дверь кинжалом. Это даст мне несколько секунд, не больше. Но иногда и секунда может спасти жизнь.

Я выскочил в коридор и моментально спрятался обратно. Пуля, ударившаяся в каменную кладку, высекла фонтанчик осколков, и некоторые из них впились в мою щеку. Надеюсь, у него только один пистолет. Я снова выскочил в коридор, держа в руке трофейный тесак.

– Дзын-нь!

Каким-то немыслимым движением, не думая вовсе, я отбил выпад шпаги, а потом рубанул почти наугад. Утробный рык противника подсказал, что я его достал. Щека. Мой выпад. Он отбил. Короткая связка из серии ударов. В узком коридоре особенно не помашешь клинком. Да и махать мне некогда. За спиной матерится ловчий, который уже вошел, спотыкаясь в темноте о тела собаки и убитого охранника. Я отвел клинок в сторону, а потом ударил эфесом по зубам.

– Да нет, все-таки абордажная сабля, – окончательно уверился я, секанув врага по шее. – Видел я саперные тесаки. Не было там такой гарды.

А ко мне бегут сразу двое, с разных сторон. Разъяренный ловчий, который уже занес надо мной приклад, и какой-то малый, которого я пока видел только, как неясную тень. И, кажется, он поднимает руку с пистолетом. Падаю на пол. Выстрел! Короткая вспышка освещает узкий коридор, в котором бьются насмерть четыре человека. Рев раненого ловчего. Видно, пуля его все-таки зацепила.

Вскакиваю и несусь вперед, сбивая противника с ног. Беспорядочно бью эфесом по лицу и слышу, как сзади штуцер летит в сторону, а из ножен ловчего с шелестом вылетает длинный кинжал. Он не эвпатрид. Он не умеет биться длинным клинком. Да оно ему и не надо. Его кинжал длиной в локоть, и управляется он им, скорее всего, мастерски.

Я вскакиваю, бросая стонущего врага, чью физиономию я тремя ударами превратил в форменное месиво. Встаю напротив ловчего.

– Поговорим? – спросил я, отбивая удар. Ловчий ранен, но легко. Вместо левого уха у него теперь неопрятные лоскуты.

– О чем? – выдохнул тот. – Собаку убил. Парней убил…

– У меня жена тут, – ответил я. – Ты простой слуга. Мне до тебя дела нет. У тебя семья. Сераписом Изначальным клянусь, не трону никого. Свяжу всех, заберу жену и уйду. Мне лишняя кровь не нужна.

– Ага, – протянул он, отбивая мой удар. – Поверил я тебе. Ты ведь душегуб отъявленный. Кровь людскую, как водицу льешь.

– Как знаешь, – ответил я, слегка подсекая ему бедро.

Утробный вой пронесся по узкому каменному коридору. Он упал, зажимая кровоточащую рану, а я щурюсь, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в неверном свете луны, бьющем в крошечное окошко и распахнутую дверь.

– Ключи у кого? – спросил я.

– У Сканта, – затравленно прохрипел ловчий. – Вон тот, который стонет.

– Скант, Скант… – протянул я, опуская клинок вниз и протыкая тугую плоть. – Тебе сегодня не повезло, Скант. А тебе, черная кость, повезло? Как думаешь?

– Из богатых, что ли? – удивился ловчий. – Зачем тогда разбоем занимаешься? Зачем царских людей побил?

– Ты глухой? Сказал ведь, жена моя тут и дочь, – ответил я. —. Заберу их и уйду. Кинжал отбрось в сторону, перетяни ногу поясом и лезь в погреб. Тебя завтра оттуда вытащат. Жену твою и детей не трону. Клянусь!

– Спаси тебя Серапис, добрый господин, – сказал он вдруг и встал на ноги, кое-как держась за стену. – Хоть и душегуб ты распоследний, да, видно, не пропала еще твоя душа. Раз клянешься семью не трогать… Надо лампу зажечь. Ага, вот же она… Пойдем, покажу, где твои сидят. Сам долго в темноте плутать будешь. Не приведи боги, осерчаешь еще, как зверь лютый…

– Я душегуб, а ты, значит, праведник? – зачем-то спросил я, шагая за ним по коридору. – И на Последнем Суде твое сердце будет легче перышка.

– Само собой, – уверенно кивнул тот. – Я же благое дело делаю. Святотатцев и вольнодумцев, против государя умышляющих, стерегу. Мне за такое сто грехов спишется.

– Хорошо вам тут мозги промывают, – удивленно произнес я.

– Здесь, господин, – показал ловчий. – Сделай милость. Ты меня прямо тут оставь. Я до погреба не дойду.

Он какое-то время позвенел ключами и отворил дверь. В камере, на сводчатом потолке которой плясали короткие блики масляной лампы, я увидел Эпону, стоявшую в позе сахарницы. На ее лице было написано все что угодно, только не любовь и не радость от внезапной встречи. По-моему, моя жена в ярости.

– Ты вообще в своем уме? – прошипела она. – Ты обо мне и дочери подумал? Ты во что ввязался? Да теперь тебя вообще все убить хотят. И мы вместе с тобой умрем!

– Не сегодня, моя дорогая, не сегодня, – успокоил я ее. – У нас еще целый день впереди, а если повезет, то и все два. Помнишь, ты как-то сказала, то акушерок учат шить кожу? И что ты купила самый лучший набор инструментов. Можешь начинать, иначе к утру я кровью истеку.

– Вот ведь горе мое, – вздохнула она. – Раздевайся. В моих вещах есть все нужное.