Текст книги ""Фантастика 2026-75". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Василий Груздев

Глава 4

– У меня появилось неприятное предчувствие, сестрица, – сказал я Кассандре, которая принесла мне сообщение из Вавилона, которое заключалось в четырех граммах серебра, аккуратно примотанных к птичьей лапке. Больше ничего не было, а это значит, что Кулли просто попалась такая монета, и он поставил меня в известность, что нужно обратить внимание на Ассирию.

– Мы упустили это направление, – потер я виски руками.

– Но почему? – осторожно спросила Кассандра. – Ассирия – далекое царство в горах. У них были мятежи знати, но царь Ашшур-Дан замирился с ними и теперь подновляет старые храмы. Ты считаешь, что от них стоит ждать беды?

– Если они начали чеканить монету, значит, могут воспринять и другие новшества, что идут от нас, – пояснил я. – И поверь, в первую очередь это будут новшества военные. Такой уж там народ.

– Я пошлю туда надежного человека, – сморщила лоб Кассандра. – Можем снарядить караван. Как раз прощупаем, что происходит в Каркемише. Мы почти не ходим тем путем. Он дальше и дороже, чем путь через земли арамеев, и хетты весьма злы из-за этого. Пошлины текут мимо них.

– Отправь, – подумав, ответил я. – Ассирия бедна. Что мы можем привезти оттуда?

– Только шерсть и кожи, – пожала плечами Кассандра. – Больше там нет ничего интересного.

– Кони из Мидии, – вспомнил я. – Нужно наладить путь и туда тоже. Несколько хороших жеребцов привезти на племя. Отцу нужна свежая кровь.

– Хорошо, государь, я займусь этим, – кивнула Кассандра. – Ты хотел видеть Лаодику. Она ждет за дверью.

– Зови, – махнул я.

Мой кабинет украсила небольшая печурка, оснащенная дымоходом, выбрасывающим гарь на улицу. Изразцы у нас делать умеют, но только в Вавилоне и Египте. Нужно будет заняться этим. Уж больно режет глаз кирпич под расшивку в покоях, расписанных батальными сценами и фигурами богов. А вот и еще одна моя свояченица. Лаодика вошла и низко поклонилась. Царевна слегка похожа на сестер, но стройная и грациозная, как березка. У нее такие же выразительные карие глаза, опушенные густыми ресницами, и смоляные волосы, убранные в затейливую прическу с локонами. Она быстро втянулась в столичную жизнь. Сплетница, говорят, из первых. Не Феано, конечно, но тоже очень хороша собой. Скромно смотрит в пол, изобразив самое смиренное выражение на кукольной мордашке. Очень обманчивое выражение, кстати. Судя по тем слухам, что доносятся из ее дома, царевну можно посылать в порт и ставить бригадиром грузчиков. Видят боги, к концу квартала она была бы награждена почетной грамотой.

– Приветствую тебя, государь! – пропела она чарующим голоском. – Пусть продлятся дни твои, а боги даруют одни лишь победы.

– Присаживайся, – показал я на кресло, стоявшее с левой стороны Т-образного стола. Справа сидела Кассандра. – Тебе скоро уезжать в Египет. Это случится, как только Посейдон откроет морские пути. Как у тебя обстоят дела с языком?

– Учу, – скривилась Лаодика. – Он непрост. А уж эти картинки, которыми они пишут, и вовсе какая-то мука. Не осилить мне их, государь.

– С иероглифами можно потерпеть, – поморщился я. – Но речь египтян ты должна понимать хорошо. И запомни: никто не должен догадаться, что ты ее понимаешь. Никто! То, что ты узнаешь, может оказаться бесценным. Люди не будут стесняться рядом с тобой, и ты узнаешь, кто твой враг. Хотя… скорее всего, твоими врагами будут абсолютно все. Кто ее учит? – повернулся я к Кассандре.

– Один из моих людей, – ответила та. – Он египтянин.

– Да, помню, – кивнул я. – Ты хвалила его. Вроде бы шустрый мальчонка. Он поедет с ней.

Кассандра удивленно посмотрела на меня, но не сказала ничего. Я еще не говорил ей, для чего поедет в Египет юный Безымянный. Узнает потом, когда время придет.

– Позволь спросить, государь, – сказала Лаодика, а когда я кивнул, продолжила. – В Египте цари обычно женятся на своих сестрах. Великая царица Исида Та-Хемджерт не сестра ему, но уже родила сына. Это значит, что мои дети никогда не станут царями?

– Не значит, – покачал я головой. – Такой ответ тебя устроит, Лаодика?

– Устроит, – сверкнула та жемчугом зубов. – Я так понимаю, что придется сильно потолкаться локтями. Кто будет мне помогать?

– Пока никто, – честно ответил я. – У нас есть там купцы, но их вес невелик. Тебе придется самой покупать людей и пропихивать их наверх.

– Хм-м, – задумалась Лаодика. – Не будет ли государь разгневан, если я попрошу отпустить со мной матушку? Ее помощь была бы мне весьма кстати.

– Только если заберешь с собой и Андромаху тоже, – подумав, ответил я. – Они устроили мятеж. Пусть проведут зиму на Антимилосе, это будет их наказание, а потом забирай их с собой.

– Государь не оставит меня помощью и советом? – внимательно посмотрела на меня Лаодика. – Я боюсь остаться одна в чужой земле.

– Быть одной в чужой земле – это и есть участь царской дочери, – развел я руками. – Но ты можешь не опасаться. Одна ты не останешься точно, я тебе это обещаю. Однако я очень надеюсь, что ты понимаешь, кому служишь. Слушай свою матушку умеренно, Лаодика. Царица Гекуба уже один раз перехитрила саму себя и потеряла все. Если забудешь об этом, то ты, моя дорогая, и впрямь останешься совсем одна. И тогда твой сын никогда не станет царем. А когда умрет твой муж, ты будешь стариться в одиночестве, в крошечной комнатушке в дальнем углу Дома вдов при каком-нибудь храме. И ты будешь забыта всеми на этом свете, даже своей родней.

– Я не хочу себе такой судьбы, – Лаодика встала и поклонилась. – Великой Матерью клянусь, я буду покорна воле царя царей.

– Можешь идти, – отпустил я ее.

Лаодика вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь, а я повернулся к Кассандре, которая не проронила ни слова за все время разговора.

– Ты ей веришь? – спросил я.

– Сложно сказать, – поморщилась та. – Она очень похожа на матушку, врет не моргнув глазом. И если она войдет в силу, с ней будет тяжело договариваться.

– Тогда надо продумать, чем именно мы сможем держать ее в узде, – вздохнул я. – И Гекуба будет далеко от нас. Ты уверена, что твоя мать не принесет вреда?

– Уверена, – кивнула Кассандра. – Жизнь в логове змей привычна для нее. Она была лишена ее какое-то время, вот и затосковала. Там она окажется на своем месте, поверь. Ей будет сложно вредить нам из Пер-Рамзеса, да и незачем. Годы пройдут, пока матушка обрастет там верными людьми, а она уже немолода. Да и самые любимые из ее внуков у нас. Нет, она не будет делать глупости.

– Хорошо, – кивнул я. – Значит, решили. Давай вернемся к нашим баранам. Тем самым, которых на Кипре слишком мало. Моя жена жалуется, что с новыми прялками ей уже не хватает шерсти. Весной отправим караван в Ассирию. Далеко, конечно, но выгода очевидна. Пошли туда своего человека. Он должен разузнать все о тамошних делах.

– Хорошо, государь, – склонила она голову. – Везти шерсть на ослах из такой дали будет невыгодно. Я прикажу собрать верблюдов. Если нужно, сниму с медных рудников.

Я вышел на воздух и поднялся на южную башню дворца. Отсюда, с высоты, люди казались не выше указательного пальца. Прямо у моих ног серой стрелой шла Улица Процессий, что упиралась прямо в порт. Она застроена почти наполовину, прерываясь лишь площадями, где будут стоять храмы. Я вижу купол храма Великой Матери, подавляющий своей громадой окрестные кварталы. Он уже достроен, и в нем идет отделка. Площадь дальше займет храм Гефеста, он же кипрский Бог-Кузнец, а ближе к порту – святилище Посейдона. Вторые два храма присутствуют пока лишь в виде фундаментов. Монументальное строительство безумно дорого даже для Господина Моря, и внутри стен Энгоми еще хватает пустырей. Я не спешу занимать город лачугами голытьбы, и делать городские усадьбы не позволяю тоже. Земля очень скоро закончится, к бабке не ходи, а строить еще одни стены я не буду точно. У меня есть куда более приоритетные цели, Сиракузы как минимум. Там нужен минимальный замок, который защитит оккупационный контингент. Ну а потом, когда проект с зерном выйдет на нужную мощность, весь островок Ортигия обведем кольцом стен, создав неприступную твердыню. Лет через двести-триста, когда наступит античный климатический оптимум, Запад будет процветать, и весьма вероятно, вся жизнь переместится именно туда.

А это еще что? Я смотрел вниз, наблюдая за уморительным зрелищем. Неужели так странно вильнула жизнь с моим появлением? Такого ведь в нашей части света точно никогда не было! Какая-то знатная дама выехала с визитом, но в упряжке вместо лошадей были запряжены люди. Такая вот импровизированная рикша.

– А ведь правда, – задумался я. – Лошадей и ослов я держать в городе не позволяю.

Колесницы, где нужно стоять, стремительно выходят из моды. А такие вот коляски на кожаных рессорах, напротив, в моду вошли. Теперь знать не использует носилки, и вместо восьми слуг справляется один-два. И экономно, и стильно. Едет такая расфуфыренная мадам из лувийской семьи, одетая в египетский лен, с микенской прической, в синайской бирюзе и в ожерелье из Вавилона. Едет она играть в преферанс по оболу вист к… К купчихе из Угарита, судя по дому, где остановилась ее коляска. И будут они перемывать кости своим соседкам, говоря при этом на дикой смеси языков, куда каждая из них принесла что-то свое. У нас тут роль французского в Российской империи екатерининских времен выполняет язык египтян. Вся парфюмерия называется на манер, принятый в Черной земле, ибо у нас таких терминов отродясь не было. И даже льняная ткань в Энгоми называется шесед, как в Египте. Каждая девчонка из богатой семьи знает, что грубую ткань шедет прилично носить только черни, а она, белая кость во втором поколении, ни за что не наденет даже тонкий менех. Это позор для нее. Только тончайший, белоснежный лен техен достоен знати.

У нас тут небольшая колония египтян образовалась, и именно они подмяли под себя всю модную индустрию. Как они сюда добираются – это отдельный вопрос. За большие деньги, которые отдают купцам и контрабандистам. За некоторых специалистов, например, камнерезов, я плачу сам, и плачу столько, что импорт мастеров стал неплохой нишей для заработка купцов и египетских таможенников. Мне нужны умелые люди. Я пускаю сплетни и слухи, и вот уже пошли первые плоды. Один из таких плодов ждет меня внизу. Стражник только что сообщил. Этого я приму в мегароне.

– Славься царь царей, Господин Моря, сияющий в небе, словно Ра, – полуголый египтянин, сверкающий отполированным черепом, лежал на полу, раскинув руки, и целовал мозаику. Фу ты, гадость какая! Хорошо хоть, подметали недавно.

– Царь царей вопрошает тебя, – важно заявил глашатай. – Зачем ты молил принять тебя? Зачем припал к его стопам?

– Ничтожного зовут Нейтхотеп. Он потомственный жрец богини Нейт в Саисе, – заговорил жрец. – Он…

– Тебе дозволено встать, – перебил его глашатай, который увидел мой знак.

– Благодарю за великую честь, о воплощение Посейдона, – проговорил жрец, упорно разглядывая мои сандалии. – Я услышал весть, что богиня, которой я служу, сочеталась с богом моря и родила новое божество. Я молю о том, чтобы служить ему.

Саис, столица пятого септа Нижнего Египта. Город на западе Дельты, недалеко от будущей Александрии, или как там ее получится назвать. Захолустный храм с захолустным культом, чьи жрецы даже близко не стояли по мощи и богатству с жрецами Амона-Ра. А ведь именно богиня Нейт этого самого Ра и родила. Нехорошо бог Солнца с собственной мамой обращается. Можно сказать, в черном теле держит. Ведь я не зря выбрал именно ее в матери Серапису, которого беспардонно позаимствовал у царей Птолемеев. Этот синтетический бог в свое время очень неплохо показал себя. Запад Дельты может стать опорой нового культа, который соединит людей моря и египтян. Именно там я распускаю слухи о рождении нового бога, ожидая, когда клюнет кто-нибудь из молодых и голодных. Из тех, кому ни хрена не светит в текущем раскладе. Мои купцы, получившие разрешение на торговлю у самого чати, активно работали в Саисе, который и был центром почитания богини Нейт. В Египте в каждой дыре свой персональный бог, и никто даже приблизительно не знает, сколько их на самом деле. Говорят, больше четырехсот. И это немалая проблема для фараонов, ведь каждый такой культ хочет свой кусок пирога.

– Тебе предписано отплыть на священный остров Посейдона, – важно заявил глашатай, – чтобы мудрость великого жреца Гелена напитала тебя. И тогда, если ты будешь признан достойным, то займешь важное место в храме Сераписа. Можешь удалиться!

– Благодарю, благодарю, благодарю… – жрец, пятясь назад и прижимая стопы к полу, как Майкл Джексон в лунной походке, выкатился из мегарона.

Я слышал, что у них там показать подошву – неслыханное оскорбление для жрецов и знати, но не до такой же степени. Я ведь еле высидел на троне. Лишь когда этот чудак ушел, и за ним закрыли дверь, я захохотал так, что едва корона с головы не упала. Я смеялся до колик в животе, до слез.

– Почему ты смеешься, отец? – ко мне подошел Ил, который стоял неподалеку, слыша каждое слово. Мальчишке шесть, и он серьезен не по годам.

– Ты видел, как он шел? – всхлипывал я.

– Он шел так, как пристало низшему. Я тоже приказываю ходить так в моем присутствии, – непонимающе уставился на меня Ил, а я внимательно посмотрел на него. Не рано ли забронзовел этот ребенок, окруженный раболепием с рождения?

– Ты засиделся во дворце, сын, – ответил я, сразу растеряв весь веселый настрой. – Тебе пора уходить с женской половины.

– Где же я буду жить? – растерялся он.

– В лагере легиона, – успокоил я его. – Ты ведь любишь кататься на лошадке. А теперь узнаешь, как за ней ухаживать, как поить и кормить. И как выносить за ней навоз.

– Разве не слуги должны это делать? – набычился он. – Я наследник, мне не пристало… Я не хочу…

– Воин сам ухаживает за своим конем, – я пристально посмотрел на него. – Или ты думаешь, что страной можно править из коляски, которую тащат слуги? Нет, дружок, это не так. Страной правят сидя не на троне, а в седле. Воины не будут подчиняться тому, кто не умеет держать в руке меч. Как только ночи станут теплыми, ты покинешь дворец.

– Я не хочу жить в лагере, вместе с чернью! – упрямо смотрел он на меня, и я расстроился. Вот те на. Упустил мальчишку, мотаясь по всему миру как бешеная собака.

– А я и не спрашивал, чего ты хочешь, – ответил я ему. – Ты наследник, первый из воинов. Тебе не станут подчиняться, если ты будешь слаб.

– Я все маме расскажу, – на его глаза навернулись слезы.

– Свободен, воин, – махнул я, и он ушел, давясь плачем.

– Па, – Клеопатра, которая подслушивала у двери, залезла ко мне на колени и обняла за шею. – А можно я в лагерь вместо Ила поеду? Я хочу лошадку чистить. Ну правда! Тут такая скука! Мама с Береникой возится, Ил с Мегапенфом в царя играет, а я одна с няньками.

Этой егозе уже четыре, и она бойко стрекочет, выплевывая слова со скоростью пулемета. Она похожа на мать, но усидеть за ткацким станком не может и четверти часа, убегая под разными предлогами. Крошечные ножки обуты в пурпурные сандалии, украшенные камнями и золотом, а короткий хитон расшит какими-то невероятными цветами. Дочь у меня растет щеголихой.

– Поедешь со мной на пилораму? – заговорщицки прошептал я ей на ухо. – А потом в кузню. Там большой молот поднимает река. Там мастера берут большие куски железа, и он плющит их ударами.

– Хочу! – взвизгнула она и захлопала в ладоши. – Хочу! Хочу! Хочу!

Вот ведь! – я даже расстроился. Ей и впрямь интересно. Клеопатра растет живой и любопытной девчонкой. Я несколько раз брал с собой сына, когда ездил в мастерские, и он ни одного вопроса не задал. Просто прошел мимо со скучающим лицом и даже не вспомнил потом об этом. Неужели он не изменится? Тогда нас всех ждет беда. Он сядет на трон, прокатится по инерции, которую я придам этому миру, а потом все зачахнет, в полном соответствии с заветами ибн-Хальдуна.

– Первое поколение приходит из пустыни и захватывает город, – шептал я. – Второе поколение строит империю. Третье сажает кипарисы и покровительствует поэтам. Четвертое поколение вырезается теми, кто пришел из пустыни. Проклятье, да как же обойти эту ловушку? Или мне и впрямь, как говорит Креуса, взять еще жен? Нет, не хочу. Гарем с кучей наследников – это точно не выход. Это всегда или кровь, когда сыновья режут друг друга, или очень большая кровь, когда они устраивают гражданскую войну. Я буду думать, у меня еще есть время.

Глава 5

Год 5 от основания храма. Месяц четвертый, Пенорожденной Владычице посвященный, повелительнице змей, победы приносящей. Время убывающей луны. Пер-Рамзес.

Безымянный сошел с корабля вместе со свитой новой царицы. Давненько он не бывал в Стране Возлюбленной. С тех самых пор, когда его украли ливийцы и продали заезжим купцам из Сидона. А в столице он и вовсе не был никогда. Жизнь деревенского паренька скучна и однообразна, а кругозор крестьянина узок и убог. Его интересы крутятся вокруг еды, соседей и высоты разлива. Простой труженик из сословия хемуу-несут, «царских людей», совсем ничего не знал бы из того, что находится за пределами родной деревни и ближайшего храма, но, к счастью, когда наступало Время Жары, его гнали копать каналы, рубить камень, а самых везучих и вовсе призывали в войско. Так они становились пехотинцами-мешау. Бывший крестьянин получал щит и копье, а потом тащил груз вместе с ослами, копал валы и ставил шатры для благородных воинов-колесничих. А когда его отряд колотили какие-нибудь залетные разбойники из племени мешвеш, шакалуша или дануна, то кости счастливчика заметало песком в какой-нибудь забытой богами ханаанской или ливийской дыре. И ни жена, ни дети даже узнать не могли, что случилось с их кормильцем.

– Бр-р! – передернул плечами Безымянный. – Отвели боги от какой участи. Богиня, спасибо тебе. Кстати… А как бы мне назваться в этот раз? Снова Баки? Нет, не хочу. Пусть будет Хети. Тот, кто на реке. Подходящее имечко для бродячего купца.

Безымянный выбросил из головы всяческие мысли, потому что Царская пристань, украшенная тканями и заполненная разодетыми сановниками, – это зрелище, которое увидишь не каждый день. Даже в Энгоми он не встречал подобной роскоши. К слову сказать, столица Талассии оказалась куда скромнее, чем великий Дом Рамсеса, Повелителя Иуну, Великого силой, Победоносного, Сильного мечом. Таково было полное имя столицы. Город этот велик до того, что уходил за горизонт. Он изрыт каналами, самый большой из которых ведет прямо сюда, к царскому дворцу.

– Ух ты! – выдохнул новорожденный Хети, глядя на ряды воинов, выстроившихся для встречи царицы.

Тут и колесничие из знатнейших родов, и маджаи, наемники, которых все больше и больше становится в армии Великого Дома. Ливийцы, шарданы, нубийцы… Многие из них носят на себе знаки, полученные за воинские отличия. Небу-эн-ак, «золото доблести» сверкает на тех, кто стоит ближе всех. Тут и нагрудные пластины в виде сокола Гора, и браслеты, и богато украшенные пояса. У самых заслуженных, тех, кто носит звание «получивший золото из рук владыки», на шее сверкает ожерелье и пластина с именем царя. Нет награды почетней, ведь сам живой бог вручал ее при всем войске. Такое и на стене собственной гробницы изобразить не стыдно.

Хети, который стоял позади свиты, раскрыв рот, разглядывал жрецов Амона, которые окурили молодую царицу благовониями и окропили ее священной водой Нила. Так смывали грязь, привезенную чужестранкой из неведомых земель. Царица, убранная в золото и камни с головы до ног, взошла на носилки, рядом с которыми стоял сам чати, и села, став недвижима, словно статуя Исиды. Слуги подняли госпожу, и разодетая в лен и золото толпа потекла в обитые медью ворота дворца, который тоже назывался довольно затейливо: Дом ликования Усермаатра, Великой Души Ра. Ну или просто: великий дворец.

– Да-а! – протянул Хети. – Про такое и внукам рассказать не стыдно. Если они у меня будут когда-нибудь, внуки эти. С такой-то службой…

Он забросил на плечи мешок с пожитками и побрел на запад, в район, который в обиходе назывался Пер-Джару, дом чужаков. Там его примут и накормят. Хети изрядно проголодался за время пути.

* * *

Лаодика, которую внесли в ворота дворца, едва не ахнула, как деревенщина в храме Великой Матери. Дворец – это город в городе. Прямо перед ней растянулась аллея сфинксов, которая вела к портику из пузатых колонн, верх которых высечен в виде цветов лотоса. Здесь, внутри, множество зданий, и далеко не все это дворцы. Около одного из них суетятся писцы, а в другой заносят какие-то корзины и мешки с зерном. Где-то в отдалении даже бил кузнечный молот. Видимо, здесь и кузни свои. Высаженные в ровные ряды кусты и пальмы окружали статуи какого-то царя, которые стояли повсюду, подавляя девушку своей каменной громадой. Ее дорога окончена, носилки остановились около входа, а вельможи в смешных париках с поклонами указали ей дорогу.

– И здесь лотосы, – шептала Лаодика, оглядываясь вокруг.

Вообще, эти цветы были повсюду. Лотос и папирус – символы Обеих земель. Они переплетались на изразцах, которыми здесь украшены стены и пол. Они угадывались даже в мозаике, по которой ступала царевна. Мегарон в Энгоми, который поразил ее когда-то своей роскошью, теперь казался ей крошечным и невзрачным. Ведь там не было бесчисленных барельефов и росписей, покрывающие тысячи шагов коридоров. Тот царь, что смотрел на нее в виде статуй, тоже был везде. Он разил из лука каких-то крошечных человечков. Он встречался с богами. Он принимал посольства из дальних стран, важно восседая на троне.

Это Рамзес второй, – вспомнила Лаодика. – Мне же говорили. Это ведь его дворец. Великие боги, да его же за неделю не обойти!

– Пожалуйте сюда, царица, – услышала она, но вовремя вспомнила, что не понимает языка египтян. Лаодика остановилась, и жесты управляющего дворцом, толстого вельможи с резным посохом, не оставили места для сомнений. Ее приглашали в Пер-Хенер, Дом Женщин, где живут супруги, наложницы, сестры и дети фараона. А еще огромное количество певиц, танцовщиц, флейтисток, прачек, нянек, кормилиц, ткачих, поварих, носительниц опахал, парикмахеров и служанок, ответственных за одевание женщин царя.

Бесконечные коридоры, выложенные все той же плиткой и расписанные с необыкновенным искусством, привели процессию Лаодики в уютные покои, где ее ждала женщина лет тридцати с небольшим, в парике с длинными локонами, расчесанными волосок к волоску. Ее шею украшало тяжелое золотое ожерелье, а на руках звенели браслеты. Она улыбалась молодой царице так, словно та была давно потерянной родственницей. За ее плечом стояла невзрачная баба, явно рабыня, и смотрела в пол.

– Великая госпожа! – расплылась в улыбке знатная дама. – Приветствую тебя в Доме женщин. Меня зовут Сатах. Повелитель Обеих земель почтил меня титулом урет хемет-пер, Великой начальницы женского дома. Я та, кто окружит царственную заботой и сделает жизнь во дворце сладкой как мед.

Рабыня застрекотала, переводя ее слова на язык ахейцев, и он довольно сильно отличался от того, на котором говорили в Энгоми. Тем не менее сказанное было понятно, и Лаодика бросила через плечо Гекубе, стоявшей чуть позади.

– Как она тебе, матушка? – спросила она, благожелательно глядя на Сатах. Языка лувийцев тут не понимали точно.

– Дрянь-человек, – коротко бросила та. – Воткнет нож в спину и продолжит кланяться.

– Я тоже так думаю. Она похожа на законченную суку, – Лаодика приветливо улыбнулась египтянке и перешла на койне. – Отведите меня в купальню. Мне нужно приготовиться к приему у своего супруга.

– Пусть госпожа пожалует за мной, – с поклоном повела рукой Сатах. – У нас уже все готово. Сын Ра примет царственную на закате. Она еще успеет отдохнуть.

Купальня, выложенная цветным камнем, была наполнена теплой водой. Униженно кланяющиеся служанки сняли с Лаодики пеплум, и она со стоном блаженства погрузилась в теплую воду.

– Ты посмотри на ее ноги, Камут! На них волос, как у стражника-шардана.

– Она похожа на обезьянку из страны Пунт.

– А лобок! Ты видела ее лобок? Да меня сейчас стошнит!

– Ничего, мы еще сделаем из этой дикарки настоящую госпожу. И не таких в приличный вид приводили. Ведь сам сын Ра будет спать с ней сегодня.

– Не слишком старайся. Хозяйка сказала оставить там немного волос.

– Он точно отошлет ее, когда увидит, что она нечиста, – подавилась смешком служанка, которая в это самое время преданно ловила взгляд Лаодики. – В старый дворец, в Мемфис. И она сдохнет там от тоски.

– Мы будем ее стричь? У нее волос на голове столько, что на три парика хватит.

– Не знаю, мне про волосы ничего не говорили.

Царевна, которая все это время стояла неподвижно как статуя, вздрогнула и повернулась к переводчице.

– О чем они говорят? – спросила она.

– Они хвалят неземную красоту царственной, – не задумываясь, ответила та.

– Скажи им, пусть удалят все волосы с тела, – величественно заявила Лаодика. – Все до единого. Волосы на голове пусть не трогают. Я не стану носить парик. И пусть будут аккуратны. Если они что-то пропустят, их накажут.

– Как будет угодно госпоже, – равнодушно ответила рабыня и перевела.

– Вы, две болтливые дуры, радуйтесь. Царица сказала, что если кто-то тронет ее прическу, она прикажет дать виновной двадцать палок. А все остальное повелела удалить. Каждую волосинку. И будьте аккуратны, тупоумные ослицы, иначе не сносить вам головы.

– Вот ведь гадина какая свалилась на наши головы! – не переставала умильно улыбаться служанка, которая водила по телу Лаодики острым скребком. – Только вошла во дворец, и уже палками грозится. Скажи ей, пусть ляжет и руку поднимет. Я ее волосатые подмышки побрею. А то пойдет на царское ложе мохнатая, как виночерпий-ааму. Вот смеху-то будет.

– Ничтожная умоляет царственную особу лечь набок и поднять руку, – перевела рабыня. – Ваши служанки позаботятся о божественных подмышках госпожи, сияющей, словно луна на ночном небе. Они говорят, сама богиня Хатхор не так прекрасна, как хемет-несут, священная супруга сына Ра.

– Вот змеюки! – прошипела Лаодика, перейдя на родной язык. – Эней, братец мой милый, я за тебя жертвы Великой Матери принесу. Как бы там моя матушка тебя ни проклинала, карга старая, а ты меня спас. Это же ты мне про их дурацкие обычаи рассказал, а я, глупая, еще смеялась. Это ты заставил меня их язык выучить, а потом надоумил незнающей притвориться. Я уж как-нибудь потерплю пару месяцев, послушаю, о чем они тут болтают. Больше мне все равно никто не поверит.

– Эй ты! – капризно сказала она рабыне. – Я передумала. Я желаю, чтобы мне подстригли волосы надо лбом, и немного укоротили сзади. Они должны быть похожи на парик, на самый дорогой парик. Скажи служанкам, что если мне понравится их работа, я дам им по серебряной драхме. И тебе тоже дам, так что постарайся.

– Эй вы, гусыни крикливые! – оживилась рабыня. – Вы вот поливали грязью новую царицу, а она даст нам по драхме, если ей понравится ваша работа. Сделайте ее волосы похожими на самый дорогой парик.

– Я сроду эти драхмы в руках не держала, – простонала та, которая только что радовалась ссылке Лаодики в старый дворец. – Слышала лишь, что доброе это серебро. Благословение Хатхор на новую госпожу призываю. Если она еще по щекам бить не станет, я ей буду ноги целовать.

– А хозяйке что скажем? – робко спросила вторая. – Поколотит ведь нас.

– Скажем, что новая царица наши порядки знает, – решительно ответила первая. – У царских жен свои войны, а мне моя шкура дорога. Нас с тобой, получается, бесплатно под палки палача сунули. Да если эта чужачка прознала бы, что по нашему недосмотру нечистой осталась, то конец нам. Ты же видишь, она крута на расправу. Шкуру спустят и погонят из дворца в поле работать. Избавь боги от такой беды!

То, что настоящей царицей она станет только утром, Лаодика понимала прекрасно. А пока, после нелегкого дня ее ждал не менее тяжелый вечер. Она стояла в окружении сановников и своей свиты в десяти шагах от трона, а слуги несли ее приданое и дары из Энгоми. Таков священный ритуал, который не менялся столетиями. Слуги, всеми силами изображавшие счастье на лицах, тащили слитки меди, каждый в талант весом, а когда думали, что их никто не видит, проклинали новую госпожу почем зря. Триста таких слитков ушли из тронного зала прямо в царские мастерские. А за ними ушел груз железа. А потом понесли слоновую кость, пурпурные ткани и стекло. При виде наполненных настойкой бутылей глаза фараона блеснули жадным интересом, и Лаодика сделала зарубку на память. Вино!

Этот вечер казался ей бесконечным, потому что после подарков царя Энея Великому дому слуги понесли подарки новой царице. Украшения, ткани и вазы из алебастра выносили и показывали гостям, которые в молчаливой торжественности стояли вдоль бесчисленных колонн. Лаодика с великим удивлением отметила, что женщин тут было едва ли не столько же, сколько и мужчин. Эней говорил ей, что женщины в этой чудной стране свободней, чем где бы то ни было, и теперь она это видит своими глазами. Говорят, что здесь есть женщины-врачи, а в глубокой древности даже была царица, занимавшая должность чати. Ее звали Небет.

– Как мало тут дерева, – подумала вдруг Лаодика. – Один камень. Везде камень. Даже решетки на окнах высечены из цельного камня. И работа какая тонкая.

– Сын Ра, Господин Неба просит свою царственную супругу подойти ближе, – торжественно возвестил глашатай, и Лаодика сделала несколько шагов вперед и посмотрела прямо в глаза повелителю мира, который стал теперь ее мужем. На его лице появилось удивление, и Лаодика вспомнила, что пристальный взгляд считается здесь непростительной дерзостью. Она улыбнулась, словно извиняясь, а в глазах фараона мелькнула скрытая усмешка.

– Сын Ра, Могучий бык, повелитель Обеих земель выказывает благоволение своей царственной супруге, – заявил глашатай. – Пусть царица следует в свои покои.

– Уф-ф! – выдохнула Лаодика, когда закончились бесконечные коридоры, и за ней закрылись двери из резного кедра. – Ну и денек сегодня, матушка. Я чувствую себя как вол, который вспахал поле.

– Этот день еще не закончился, – сварливо ответила Гекуба. – Самое важное еще впереди. Но ты права, дочь. Порядки тут такие, что нам в Трое и не снились. Я чувствую себя какой-то прачкой.

Стук в дверь прервал их разговор, и перед Лаодикой возник еще один египтянин с умильной, словно приклеенной к круглому лицу улыбочкой.

– Да будет благосклонна ко мне моя госпожа, – непрерывно кланялся он, тряся локонами парика. – Дозволено ли слуге Великого Дома обратиться к ней?

– Говори, – кивнула Лаодика переводчице, стоявшей рядом.